Часть 1

День 1: Отряд – шутка судьбы. Обеденное солнце города бесконечных лесов и тайных троп – Оплота, встречало своими нежными и тёплыми лучами собравшуюся на главной площади толпу. Основную составляющую зевак составляли люди – они праздно выпивали свои напитки и ожидали основного действия конца года – Встречу Искателей. Эльфы и небольшое количество их лесных собратий кентавров неспешно прогуливались по рыночной площади лениво поглядывая на сцену, которую с минуты на минуту посетят отряды авантюристов лесного города. Группки малых рас держались от прочих на небольшом расстоянии – ни празднуют с людьми, но и не сторонятся веселья как гордые истинные жители леса. Вот, момент которого они все ждали настал. Встреча Искателей официально началась! На сцене из воздуха (ну или из подполы специального люка) в свете мистических блёсток и огоньков появляется ведущий сегодняшнего представления – гном в изящном пиджаке, аккуратно зализанными волосами, и небольшим скоплением корней какого-то растения в левой руке. Выждав момент гном – Валес, осмотрел широким взглядом посетителей, поправил свою изящную бабочку, и открыл праздник. - Дорогие граждане славного города Оплота! – протяжно и с заметно натянутой улыбкой начал Валес, - как я рад снова приветствовать Вас на Дне Ангелов! И сейчас мы увидим своими собственными глазами отряды тех, кто обеспечивает спокойствие и порядок на Наших землях! Толпа, именно явно подвыпившая аплодировала громче всех. Кто-то в толпе прокричал: - НАШ АЛЬЯНС ГЛАВНЫЙ НА ЭТАФИИ!!! – грузный человеческий мужчина, от которого на несколько шагов разило перегаром маша своим пивным бокалом. Валес – будто ожидая чего-то такого, подхватил. - Да, радостный гражданин! – он указал на пьянчугу пальцем, - «Альянс Ангелов» – главная сила добра и порядка на землях наших. Это Вам не вонючий серой Инферно, гнилой Некрополис, или дикая неотёсанная варварская Цитадель. С каждым новым названным городом-государством отрицательные крики, с явным омерзением – даже эльфы не сдержались и на упоминании о «… варварской Цитадели» начали плевать себе под ноги. - Вот! «Альянс» - высшая инстанция порядка и залог достатка наших с вами территорий, - после, гном указал куда-то за кулисы сцены, - вашему вниманию – отряд Искателей, который не один год защищают жителей Наших городов – «Искателей Солнца». На этих словах из-за кулис вышел небольшой отряд из четырёх существ. Высокий полу-эльф в латных доспехах, изысканная лесная-нага с луком за спиной, невысокий сатир с флейтой в руках издавал приятные мелодичные звуки, красивая эльфийка в монашеской робе – богини Лиф, и гном с капюшонном натянутым по самые глаза. Они вышли на сцену начали зачитывать свою речь, но основное действие, которое нам интересно, происходит глубже за кулисами. Высокая фигура с белой чешуёй и кроваво красными глазами смотрел на до блеска начищенную кольчугу. Мужчина средних лет в шляпе который стоял в стороне и потягивал свою сигарету. Аккуратно выглядящий в кимоно двухвостый лис – кицунэ который закрывал своё скрытое за маской лицо ещё и веером. Напуганный и державшийся за пояс лесной эльф. И наслаждающаяся его паникой черноволосая девушка в тёмных очках. 1:Ашкарон Белый Клык Валес – подошёл к их небольшой группке нервно поправляя свою бабочку. - Так, чешуйчатый, - он подошёл к крупной фигуре с белой чешуёй с блокнотом, - имя, откуда родом, род действий. - Ашкарон… - тяжёлый уставший голос существа выдохнул своё имя, - … Белый Клык, Башня… я обычный воин. - Житель Башни? – приподняв свою бровь переспросил гном, - редко вы так далеко заходите от своих гор. Ашкарон что-то глухо прошипел в ответ, и гном, махнув рукой, пошёл дальше, к следующей «диковинке» — к лисице-плуту. После короткого, неловкого диалога с Ашкароном, гном Валес, с лёгким раздражением морща нос, повернулся к следующему в этом причудливом строю. 2. Као но Урите Гном подошёл к фигуре в роскошном кимоно, от которой веяло ароматом старой бумаги, сухих трав и далёкого морского бриза. — Ты следующий, пёстрый. Имя, происхождение, специализация. И, умоляю, покороче. За маской и веером послышался тихий, мелодичный смешок, словно звон фарфоровых колокольчиков. Веер опустился, обнажив лишь нижнюю часть лица — улыбку, тонкую и загадочную, как иероглиф на древнем свитке. — Као но Урите, слуга ветров и певец приливов, — его голос был низким и плавным, каждое слово обретало вес, будто капля, падающая в тихую воду. — Мой очаг — Причал, где спят корабли и плачут чайки. Моё ремесло — беседовать с тем, что невидимо глазу, и просить духов о милости… или непогоде. Валес, привыкший к простым солдатам и наёмникам, скептически поджал губы. — Значит, шаман. Магия. Ладно. Готовь свою… «беседу с духами». Только, ради всех Ангелов, без вызова шторма посреди площади. Као склонил голову в почтительном, но явно насмешливом поклоне. — Лишь лёгкий ветерок, сударь, лишь шепоток из прошлого… — прошептал он, и в его глазах, будто в глубине тёмных вод, мелькнула искра древней, нечеловеческой памяти. Он помнил этот Оплот другим. Помнил шелест листвы, в котором были слышны голоса его сородичей. Теперь здесь был лишь шум чужих толп. Он поднял веер, снова скрывшись за ним, уносясь в воспоминания на сотни лет назад. 3. Виктор Стром Гном, фыркнув, двинулся дальше, к мужчине в засаленной кожанке. От него пахло прогретым металлом, машинным маслом, дешёвым табаком и усталостью, въевшейся в самую суть. — Твоя очередь, механик. Давай, что умеешь? Виктор медленно, будто каждое движение требовало невероятных усилий, поднял голову. Его глаза, цвета мутного неба над промзоной, были пусты. — Виктор Стром, — выдохнул он, и голос его звучал как скрежет ржавых шестерён. — Фабрика. Город, который ест, спит и срёт под ритм прессов. Умею… — он поднял свою механическую руку. Сложный агрегат из полированной латуни, стали и едва уловимых голубых огоньков зашипел, щёлкнул, и пальцы сложились в миниатюрную дрель, затем в гайковёрт, потом в сварочную горелку с крошечным пламенем. — …Умею заставлять железо плясать под мою дудку. Или ломать его. Похуй, в общем-то. Валес моргнул, впечатлённый, несмотря на себя, сложностью импланта. — Инженер-изобретатель. Ясно. А на сцене? Не взорвёшь ничего? — Не планировал, — безразлично бросил Виктор, опуская руку. Он снова уставился в пустоту, его мысли уже были далеко — в дымных цехах Фабрики, откуда его выдернули силой, вбив в голову долг перед «Альянсом». Он закурил новую сигарету, игнорируя гнома. Тот, поколебавшись, махнул рукой и пошёл к эльфу. Толпа затихла, ожидая нового парада роскошных доспехов и уверенных речей. Вместо этого из-за кулис один за другим вышли они. Первым вышел Ашкарон. Его тяжелые шаги отдавались глухим стуком по дереву. Он вышел на самый край сцены, встал, скрестив руки на груди. Чешуя белела в лучах солнца, красные глаза медленно, оценивающе обвели толпу. Он не улыбался. Не махал. Он просто был. Живая стена из плоти и металла. Публика зашепталась. В натянутой тишине было слышно его тяжелое, размеренное дыхание, и когда он на секунду закрыл глаза, откуда-то из глубин его груди вырвался хриплый, усталый вздох. Из его приоткрытой пасти на миг выплыло облачко инея, а между пластинами чешуи на шее и предплечьях показался слабый, стелящийся пар, будто внутри него тлели холодные угли. Он посмотрел прямо на Валеса. Тот, сглотнув, быстро отвернулся. Следом, почти не глядя по сторонам, вышел Виктор. Он шаркающей походкой, засунув руки в карманы, встал чуть позади и левее Ашкарона. Его механическая рука тускло поблескивала. Он осмотрелся, увидел толпу, и на его лице отразилась целая гамма чувств: раздражение, скука, глубокая, беспросветная усталость. — Блять, — тихо, но отчётливо пробурчал он себе под нос, и где-то в первых рядах кто-то фыркнул. Он закурил, не обращая внимания на окружение. Затем сцена озарилась мягким светом, и на ней, будто материализовавшись из воздуха, появился Као но Урите. Он не вышел — он возник, сделав изящный пируэт, и остановился, раскрыв веер с изображением цветущей сакуры над бушующими волнами. — Лист, гонимый ветром перемен, прибился к новому берегу, — его голос, бархатный и певучий, заворожил площадь. Он поклонился в сторону зрителей, особенно задержав взгляд на нескольких приглянувшихся ему дамах. — О, позвольте скромному страннику восхититься красотой, что расцветает в тени ваших древних деревьев. Я — лишь тень, напоминание о том, что было… и намёк на то, что может быть. — Он ловко поймал брошенный кем-то цветок, поцеловал его и заправил за пояс. Лиаран, наблюдавший из-за кулис, съёжился ещё сильнее. 4. Лиаран Эльф, увидев приближение ведущего, вжался в стену, будто пытаясь в неё провалиться. Его дыхание участилось, пальцы побелели, вцепившись в складки плаща. — Лиаран, родной, — голос Валеса внезапно стал фальшиво-сладким, но в нём сквозило знакомое раздражение. — Ну, выйдешь, как договаривались? Хоть имя скажешь? Для протокола. Лиаран лишь замотал головой, издав тихий, жалобный звук. Его глаза, широко раскрытые, были полы чистого, немого ужаса. Он смотрел на гнома не как на ведущего, а как на надзирателя, ведущего его на эшафот. — Ох, эльф… — вздохнул Валес, обращаясь больше к самому себе. — Ладно, ладно. Знакомьтесь, граждане — Лиаран! Наш местный… цветочек. Друид. Круг Плодородия. В теории — умеет говорить с деревьями и растительностью. На практике… — Он не договорил, многозначительно развёл руками, вызывая в толпе смешки. Валес обернулся и махнул рукой. Из-за кулис вытолкнули Лиарана. Он не шёл — его, казалось, волокли невидимые силы. Оказавшись в центре внимания, он замер, как заяц в свете фонарей. Его глаза бегали по толпе, дыхание сбилось. — Я… я… мы все тут… — начал он несвязно, голос дрожал. — Цветы, они… им тоже страшно. Особенно ночью. А ночь скоро. И пахнет… пахнет старыми костями и ржавчиной. Вы не чувствуете? — Он обернулся к Виктору, будто ища подтверждения. Тот лишь закатил глаза и выдохнул дым струйкой. — Заткнись, растение, — прошипел Виктор, но без настоящей злобы, скорее с раздражением человека, которому под ноги бросили мокрую тряпку. Ашкарон лишь глубже нахмурился, пар из его суставов стал чуть гуще. Као, напротив, приложил руку к сердцу в театральном жесте сочувствия. — О, дитя леса, запутавшееся в корнях собственных страхов. Так трогательно… и так знакомо. 5. Эхо Черноволосая девушка уже ждала ведущего, широко улыбаясь. Её тёмные очки скрывали глаза, но не могли скрыть живой, озорной интерес, с которым она наблюдала за всей этой процедурой. — И последняя, но не по значению, надеюсь! — объявил Валес с наигранным энтузиазмом. — Девушка, представься! Последней выпорхнула Эхо. Она вышла легко, почти танцуя, остановилась рядом с Лиараном и хлопнула его по плечу. Он аж подпрыгнул. — Можно просто «Эхо», — её голос был звонким, весёлым, полным энергии, которой так не хватало всем остальным. — Фамилии — для бумажек и надгробий. А я пока не планирую ни в то, ни в другое. — Специализация? — торопливо спросил гном. — О, смотрите! — вместо ответа воскликнула Эхо. Её правая рука с лёгким, почти музыкальным жужжанием пришла в движение. Кожа и плоть отступили, сложились, обнажив полированный металл, линзы и ствол. За долю секунды её рука превратилась в компактную, но грозно выглядящую снайперскую винтовку. Она небрежно прицелилась куда-то в толпу, вызывая вздохи и отшатывания. — Дальний бой, точечное устранение проблем, — сказала она, и её улыбка стала чуть острее. — А для затравки… кого прикажете щёлкнуть? В первом ряду одна из зрительниц, пожилая женщина, ахнула и без чувств сползла со скамьи. Наступила секунда ошеломлённой тишины, которую Эхо разорвала беззаботным смехом, складывая руку обратно. Валес побледнел, потом покраснел. — В порядке! Всё в порядке! — закричал он в зал, а затем, прошипев Эхо, добавил: — Без самодеятельности! Поняла? — Поняла-поняла, — кивнула она, всё так же улыбаясь, и бросила взгляд на своих будущих товарищей. Её взгляд скользнул по угрюмому Ашкарону, и в уголке её рта дрогнула ещё более дерзкая усмешка. Она видела в нём что-то знакомое. Что-то столь же искусственное, как и она сама. — Не ссы, Цветик, — громко и весело сказала она, и её голос разнёсся по площади. — Посмотри на них! Они все такие скучные! Нам с тобой хоть есть, над чем посмеяться. — Она обвела взглядом толпу, её улыбка была ослепительной и абсолютно бесстыдной. Она заметила, как Ашкарон смотрит на неё своим тяжёлым взглядом, и на мгновение её улыбка стала чуть более острой, почти вызывающей, но она не стала его подкалывать. Пока. Валес, вытирая платком лоб, поспешил обратно на сцену. Пять существ остались в полумраке. Пять миров, пять катастроф, пять кусочков пазла, который, казалось, никогда не сложится в цельную картину. Цирк был в сборе. Занавес поднимался. Валес, всё ещё бледный от выходки Эхо, вернулся на сцену. Его улыбка стала ещё более натянутой, похожей на трещину в фарфоре. — Граждане! А теперь — новый виток в истории защиты нашего Оплота! Встречайте тех, кому предстоит доказать свою доблесть! Отряд… э-э… «Новобранцы»! СЦЕНА ВТОРАЯ: КУРАТОР И ДОРОГА ДОМОЙ Зрелище было, мягко говоря, неоднозначным. Валес уже открывал рот, чтобы как-то спасти ситуацию, когда из-за кулис раздался новый голос — низкий, спокойный и полный абсолютного, непробиваемого похуизма. — Всё, шоу окончено. Спасибо, уважаемые зрители. Этих я забираю. На сцену вышел Тим Найлин. Тёмный эльф в практичной, поношенной кожаной броне, с двумя изящными короткими мечами за спиной. Его длинные белые волосы были собраны в небрежный хвост, а на лице застыло выражение вечной, легкой скуки. Он не улыбался толпе, лишь слегка кивнул в сторону городского головы, сидящего в почётной ложе. Его знали. Его любили за результативность и ненавидели за характер. И ему было плевать и на то, и на другое. Он прошёл мимо Валеса, не удостоив того взглядом, и остановился перед своей новой командой. Его серебристые глаза медленно прошлись по каждому. — Ашкарон. Виктор. Као. Лиаран. Эхо, — перечислил он, не сбиваясь. — Я — Тим Найлин. Ваш куратор. Всё, что от меня нужно — подписывать отчёты и получать за вас деньги. Всё, что нужно от вас — не умирать, пока не выполните контракт. Идём. Он развернулся и направился прочь со сцены, не дожидаясь ответа. За ним, словно утята, потянулись пятеро. Дорога до «дома» заняла полчаса. Они шли через всё более убогие кварталы окраины. — Так, где моя котлета? — внезапно спросил Лиаран, роясь у себя в сумке. — Я её положил… или это был не я? Может, её съели? — Может, она у тебя в голове, Цветочек, — не оборачиваясь, бросила Эхо. — Или ты её уже полил, чтобы выросла вторая? — Там был майонез, — серьёзно ответил Лиаран. — Из майонеза ничего не вырастает. Только отчаяние. Ашкарон только вздохнул, и из его рта снова вырвалось маленькое облачко холода. Виктор шёл, уткнувшись в землю, и монотонно бормотал себе под нос что-то невнятное, в чём регулярно проскакивало «…на хуй надо…», «…всё заебло…» и «…могла бы эта железяка хоть смазку не жрать как последняя шлю…», постукивая костяшками пальцев по корпусу своей механической руки. Као шёл рядом с Тимом, пытаясь завести беседу. — Ветер с запада несёт запах дождя и старой лжи, наставник. Не находите? — спросил он загадочно. Тим не повернул головы. — Нахожу запах помойки и дешёвого самогона. Скоро придём. — Ах, поэзия повседневности! — воскликнул Као, ничуть не смутившись. — Такой насыщенный букет забвения… — Заткнись, — вежливо предложил Тим. СЦЕНА ТРЕТЬЯ: НОВЫЙ «ДОМ» Наконец они остановились перед… сараем. Большим, старым, явно переоборудованным под жильё. — Вот ваши апартаменты, — сказал Тим, открывая скрипучую дверь. Внутри пахло пылью, плесенью и слабой надеждой. Одна большая комната с шестью коечными местами, крошечная примыкающая кухня с печкой и стол. Окно одно, запылённое. На одной из коек, свернувшись калачиком, спала Кейлин. Девушка-сатир с каштановыми кудрями и аккуратными козьими ножками. На звук вошедших она лишь приоткрыла один глаз. — М-м-м? — промычала она, потягиваясь. — А, это вы. Новенькие. Добро… пожаловать. — Она села, сонно потирая глаза. — Я Кейлин. Помощница Тима. По документам, быту и прочей ерунде — ко мне. Покажу, где что. Она встала и, шатаясь от сна, начала показывать. — Койки… вот ваши. Печка… топится дровами, дрова… где-то должны быть. Туалет… на улице, справа. Вонючий такой. — Она зевнула так, что казалось, вот-вот сломит челюсть. — Вопросы есть? Ашкарон осмотрел помещение. Его лицо было каменным. — Освещение? Вода? Склад оружия? — спросил он коротко. — Свечи там, на полке, — махнула рукой Кейлин. — Колодец во дворе. Оружие храните при себе. Или под подушкой. Как удобнее. — Блестяще, — прошипел Виктор, осматривая печь. — Технологический рай. Прямо как дома, блять. Только дома хоть пресс был, а не это… дерьмо. — О, в каждом доме есть своя песня, — заметил Као, проводя пальцем по пыльному подоконнику и разглядывая узор. — Эта — о забвении и тихом тлении. Мелодичная. — Тление я слышу от туалета, — огрызнулась Эхо, уже забравшись на верхнюю койку и свесив ноги. — Цветочек, а ты где спать будешь? В углу, где паутины больше? Лиаран стоял посреди комнаты, обняв себя за плечи, и смотрел на койки с видом человека, которого привели в камеру. — Они скрипят, — вдруг сказал он тихо, но все услышали. — Когда на них ложишься. Как старые кости. Это плохой знак. Нужно… нужно их помазать маслом. Или спеть им. Я не умею петь. — Заткнись, — хором сказали Ашкарон и Виктор, и обменялись коротким, почти понимающим взглядом. Тим, тем временем, достал из-за пазухи потрёпанную флягу, отхлебнул, поставил на стол связку ключей и раздавленные, засаленные бумаги — контракты. — Подпишете. Завтра в семь Кейлин приведёт вас к первому заданию. Устранить гнёзда каких-то жуков на окраине болот. Я — на выходном. — По его тону было ясно, что «выходной» означал запой в ближайшей таверне. — Выходной? — переспросил Ашкарон, и в его голосе прозвучала опасная нота. — Читай — в запое, — совершенно спокойно уточнил Тим, уже направляясь к выходу. — Не вздумайте помереть до моего возвращения. Оформлять бумаги — геморрой. — И он вышел, хлопнув дверью. В сарае воцарилась тишина, нарушаемая лишь сонным посвистыванием Кейлин, которая уже снова начала клевать носом, и тяжёлым дыханием Ашкарона. Пар от его чешуи медленно рассеивался в пыльном воздухе. Он подошёл к столу, взял перо. — Ладно, — сказал он хрипло, обращаясь ко всем и ни к кому, в частности. — Цирк кончился. Начинается работа. — И он поставил первую подпись на контракте, скрепляя сделку с судьбой. СЦЕНА ЧЕТВЁРТАЯ: ПЕРВЫЙ СБОР Пыльный сарай стал их реальностью. Ашкарон, отставив в сторону контракт, медленно обвёл взглядом пятерых существ, которые теперь были его проблемой. Он прошёл к койке у самой двери — тактически верная позиция, чтобы контролировать вход и выход — и тяжёлым движением сел на скрипящие доски. — Сюда, — сказал он негромко, но так, что слово прозвучало как приказ. — Поговорим. Они неохотно, но подошли. Виктор прислонился к стойке, Эхо забралась на соседнюю койку, раскачивая ногами, Као изящно прислонился к дверному косяку, а Лиаран остался стоять в центре, съёжившись, будто ожидая удара. Ашкарон вздохнул, и пар вырвался из его ноздрей тонкими струйками. — Меня зовут Ашкарон. Я — воин. Двадцать лет я был наёмником. — Он сделал паузу, давая цифре осесть. — Я видел, как гибнут отряды. Из-за глупости, гордыни, отсутствия порядка. Здесь выбора нет. Нам нужна дисциплина. И лидер. Он посмотрел прямо на них, его красные глаза были лишены злобы, только холодная, отточенная годами решимость. — Если никто не против, я возьму на себя эту роль. Сопротивляться не буду. Сомневаться — тоже. С одним условием: когда я отдаю приказ в бою, он выполняется. Без вопросов. Так у нас есть шанс выжить. Не понравится — обсудим после, если доживём. В комнате повисла тишина. Виктор мотнул головой, глядя в пол. — Мне похуй, кто главный. Лишь бы не лезли в мои чертежи и давали материалов. Эхо ухмыльнулась, смерив Ашкарона оценивающим взглядом. — Я за эффективность. Если ты её обеспечишь — я в деле. Только не жди, что буду целовать тебе сапоги, капитан. Ашкарон кивнул, принимая её условия. Его взгляд упал на Као. Тот улыбнулся из-за веера. — О, дилемма власти! Танец титанов в тесной комнатушке! — воскликнул он с пафосом. — Но разве истинный лидер не должен быть… гибок, как ива? Чуток, как утренний ветерок? Может, наш милый Цветочек… — он грациозно указал веером на Лиарана. Лиаран, услышав своё имя, вздрогнул, как от удара током. Его лицо исказилось чистым, первобытным ужасом. Он замотал головой, забормотал что-то невнятное: — Нет-нет-нет, я… я не могу… они будут смотреть… все будут смотреть… я не хочу решений, я хочу, чтобы мох был мягче… Ашкарон медленно повернул голову к Као. Между чешуйчатых пластин на его шее выступил густой инеистый пар. — Засунь свои предложения, лис, — прошипел он низко, хрипло, и в голосе зазвучала сталь, — туда, откуда обычно не светит. Решение принято. Он развернул контракт, нашёл графу «Лидер отряда» и вывел своё имя твёрдым, угловатым почерком. Звук пера по бумаге прозвучал громко, как хлопок бича. Должность была закреплена. — Хорошо, — сказал он, откладывая перо. — Теперь обо мне подробнее. Я — гомункул. Гибрид-симик. Меня… создали для войны. Я знаю тактику, построения, слабые точки большинства живых существ. Владею всем что может забирать жизнь. — Он разжал ладонь, и над ней заплясал, шипя, сгусток ледяного тумана, сформировавшийся в острый, холодный осколок, который через мгновение рассыпался инеем. — И простой магией льда. Не для фокусов. Для убийства. Он кивнул Виктору. — Твой ход. Виктор выпрямился, почесав механической рукой щетину. — Виктор Стром. Инженер-изобретатель. Руки… — он поднял механическую конечность, и она с лёгким жужжанием сложила пальцы в подобие кувалды, а потом — в точную отвертку, — …моё главное орудие. Ушёл с Фабрики потому, что задолбался видеть один и тот же гребанный конвейер. Хотел… — он махнул рукой, — …посмотреть, есть ли жизнь за забором. Оказалось, есть. Такая же сраная. Эхо спрыгнула с койки, её рука на мгновение сложилась в ствол винтовки, а потом вернулась в нормальное состояние. — Эхо. Инженер-конструктор, специализация — баллистика и точная механика. Моя «Фабрика» решила, что я слишком любопытна для цеха. Выгнали с формулировкой «на исследовательскую практику». — Она усмехнулась. — Исследую, блядь, сарай. В общем, дальний бой — это я. Очень дальний. Все взгляды обратились к Као. Тот закрыл веер с лёгким щелчком. — Као но Урите. Скромный странник, потомок тех, кто когда-то жил в гармонии с духами этих лесов. Четыреста лет назад… — в его голосе на миг прозвучала неподдельная, древняя грусть, но он тут же её скрыл, — …здесь было иначе. Я вернулся, чтобы увидеть, что осталось от дома моего народа. Моя сила — в голосе, в памяти и в умении просить. Просить ветер о скорости, землю о твёрдости, а духов — о малой толике их мощи. Иногда они соглашаются. Наконец, все посмотрели на Лиарана. Он поймал их взгляды и заёрзал. — Я… я Лиаран. Я говорю с растениями. Они говорят… много странного. Например… — он наклонился к пыльному полу, где в щели пробивался жалкий росток, и прошептал ему что-то. Потом выпрямился с серьёзным видом. — Он говорит, что до нас тут два дня жил гном. Гном грустил. И часто пукал во сне. Растение это не одобряет. Наступила пауза. — Полезная информация, — сухо констатировал Ашкарон. — Запомним. Он поднялся с койки. — Порядок. Нам нужно навести здесь хотя бы подобие порядка. Укрепление, безопасность, быт. Эхо оживилась. — Я с Виктором могу заняться печью. Нынешняя — хлам. Сделаем термостат, КПД повысим, чтобы хоть тепло было. И сигнализацию по периметру — простую, звуковую, на разрыв контакта. Чтобы нас не сожрали, пока спим. Виктор кивнул, уже мысленно перебирая детали. — Металлолома тут, думаю, наковырять можно. Паяльную лампу в телеге привезли. Сделаем. Ашкарон одобрительно хмыкнул — первые толковые слова за весь день. — Хорошо. Вы двое — за укрепление. Мы с остальными — за снабжение. — Он указал на Као и Лиарана. Виктор превращая палец в горелку подкурил сигарету и проговорил: — Вам троим нужен рынок. Список: пиво. Мангал или решётка. Мясо. Вино, если останутся деньги. Отпразднуем… новоселье. И познакомимся без стресса. Лиаран замигал. — А… а если я там… потеряюсь? Или меня украдут? Или цветы на рынке начнут на меня жаловаться? — Не потеряешься, — сказал Ашкарон так, что это прозвучало как обещание и угроза одновременно. — Я буду рядом. А если цветы будут жаловаться — расскажи им о пукающем гноме. Эхо фыркнула, а Као изящно прикрыл усмешку веером. — О, совместный поход! Как романтично! Надеюсь, местные торговцы оценят поэзию в моих речах о цене баранины. — Главное — чтобы они оценили наши монеты, — пробурчал Виктор, уже копаясь в своём ящике с инструментами. — А то опять будем жевать папоротник, как этот болван. — Он кивнул на Лиарана, который с обидой надул губы. План был принят. Отряд, пусть и скрипя, как колёса их телеги, начал своё первое движение. Не к славе, а к мангалу, сигнализации и шаткому союзу, скреплённому необходимостью выжить и холодной решимостью белого симика, который теперь был их капитаном. СЦЕНА ПЯТАЯ: МЕТАЛЛ И ИСКРЫ Сарай опустел. Ушли Ашкарон, Као и Лиаран — один угрюмый и целеустремлённый, другой — театральный и загадочный, третий — дрожащий и несвязный. Заскрипела дверь, и в пыльном помещении воцарилась рабочая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги и лёгким жужжанием инструментов. Виктор и Эхо остались вдвоём. На мгновение они просто стояли, оценивая печь — древнюю, покрытую копотью и ржавчиной железную груду. — Ну что, коллега, — хрипло сказал Виктор, снимая с себя кожаную куртку и закатывая рукава. Его механическая рука щёлкнула, и на кончиках пальцев появились миниатюрные гайковёрты. — С чего начнём? С этой ржавой помойки или с охраны периметра? Эхо уже подошла к печке, её глаза за тёмными очками внимательно сканировали конструкцию. — С помойки. Без тепла и готовки мы тут сдохнем быстрее, чем от жуков. Но сразу встроим в неё предохранители. Не хватало ещё спалить наш шикарный особняк в первую же ночь. Она легко, почти небрежно, провела пальцами по швам печи. Кожа на её правой руке разошлась, обнажив сложный механизм. Несколько тонких щупов выдвинулись и с лёгким шипом начали сканировать металл на целостность. — Конструкция держится на честном слове и паре заклёпок. Демонтируем до основания. Основа — остаётся, перекладываем огнеупорный кирпич, если найдём. Виктор кивнул, подошёл с другой стороны. Его механическая рука с лёгким давлением взялась за массивную дверцу топки. — Держись. — Раздался сухой треск ржавого металла, и дверца оторвалась. Он отшвырнул её в угол. — Так. Основа… в принципе, цела. Тяга — дерьмо. Дымоход, ясен хуй, наполовину забит сажей и птичьими гнёздами. Они работали молча, слаженно, будто делали это вместе годами. Виктор грубой силой и точными движениями разбирал старую кладку, Эхо анализировала, отбраковывала материалы, намечала контуры нового. Скоро на полу образовалась куча хлама и аккуратная стопка ещё годных кирпичей и металлических деталей. — Сигнализацию ставить будем на магнитно-контактной основе, — сказала Эхо, отрываясь от печи и подходя к двери. Из её предплечья выдвинулся тонкий паяльник, и она начала аккуратно вживлять в косяк миниатюрный датчик. — Примитивно, но надёжно. Разрыв цепи — вой сирены, который поднимет мёртвого. Окна — так же. Питание — от пары слабых кристаллов земли. Хватит на год. Виктор, выковыривая из дымохода остатки гнезда, фыркнул. — Кристаллы… магия. Ненадёжное дерьмо. Лучше бы от аккумулятора. — Аккумулятор надо заряжать, — парировала Эхо, не отрываясь от работы. — А кристалл лежит и тихо фонит веками. Как некоторые из нас. — В её голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая горечь. Виктор замолчал на секунду, потом продолжил ковырять. — С Фабрики, говоришь, выгнали? За любопытство? — Ага, — Эхо усмехнулась, но без веселья. — За «неуместные вопросы о пределах модернизации органических компонентов». И за чертежи, которые начальство счло «излишне автономными». Видимо, испугались, что однажды я решу, что начальник — лишний компонент в системе. — Знакомо, — хрипло проговорил Виктор. Он отбросил последний комок гнезда и спрыгнул с импровизированной подставки. — У меня… было похоже. Только не с начальством. С системой. Цех номер семь, конвейер по сборке реле для защитных куполов. Я предложил оптимизировать схему — убрать пять лишних деталей, повысить КПД на пятнадцать процентов. — Он закурил, сделав паузу. Дым струйкой потянулся к потолку. — Мне сказали: «Схема утверждена Мастером Архитектором двести лет назад. Твоё дело — крутить гайки, а не думать». Крутил. Пока не накрутил себе эту… — он потряс механической рукой, — …и не свалил. Посмотреть на мир. Оказалось, мир такой же тупой и закостенелый, просто вид другой. Эхо закончила с датчиком на окне и подошла к нему. Она сняла очки, протёрла их об уголок рубахи. Её глаза были ясными, серыми и неожиданно усталыми. — А знаешь, что самое смешное? — сказала она тихо. — Мы с тобой, по сути, сбежали из одного и того же ада. Только твой был из железа и пара, а мой — из плоти, проводов и предписаний. И оба хотели, чтобы мы были винтиками. Не задающими вопросов. Виктор молча кивнул, тяжело переводя взгляд на груду деталей для печи. — Ну, теперь мы тут. В сарае. С новыми винтиками. С угрюмым гомункулом, говорящим цветком и лисицей-поэтом. Блестящие перспективы. — Зато свои, — парировала Эхо, и в её голосе снова появился знакомый озорной огонёк. — И знаешь что? Я тут кое-что обдумывала. Пока они там мясо таскают. Она подошла к своему ящику с инструментами, достала потрёпанный, заляпанный чернилами и маслом блокнот, и развернула его перед Виктором. На странице был чертёж. Чёткий, точный, красивый в своей смертоносной эффективности. Четырёхногое шасси, низкий, приземистый корпус, рассчитанный на устойчивость и манёвренность. Вперед вынесены две мощные клешни-манипуляторы, способные и резать, и хватать, и дробить. В центре корпуса — схематичное изображение магического ядра, окружённого сложной системой теплоотводов и защитных контуров. — С.А.Р.М.А.Т., — произнесла Эхо, следя за его реакцией. — Система Автономного Реагирования, Манёвров и Атакующего Тарана. Ну, или можно просто «Пыжик», если хочешь. Ядро — «Гефест». Взрывной характер, стабильная работа. Предназначение: разведка, поддержка, тяжёлое эскортирование. Может нести на себе до ста кило груза или дополнительного вооружения. Виктор долго и молча разглядывал чертёж. Его механические пальцы невольно повторили контуры клешней. — Шасси… оригинально. Привод? — спросил он глухо. — Гидравлика на усилии кристалла земли, резерв — пружинные аккумуляторы моей разработки. Для прыжков и рывков. — Система наведения? Целеуказание? — Связь с оператором по магическому каналу, радиус — полкилометра. Автономный режим — простейшие протоколы охраны и атаки по шаблону. Мозг — кристаллическая матрица, обучаемая. — Оружие? — Пока только клешни и возможность установки модулей. Думала о компактной баллисте на спине или о генераторе шоковых волн. Но это потом. Сначала — собрать. Виктор наконец оторвал взгляд от чертежа и посмотрел на Эхо. В его мёртвых глазах зажглась искра. Не веселья, нет. Но живого, жадного интереса. — Материалы, — сказал он коротко. — Дорогие. Очень. — Знаю, — кивнула Эхо. — Но мы же Искатели теперь, да? Будем искать. Трофеи, контракты, металлолом на свалках Оплота. Уверена, Ашкарон не будет против, если это повысит нашу боеспособность. А у тебя… — она кивнула на его руку, — …опыт работы с силовой гидравликой и интеграцией магических контуров в механику. Он снова посмотрел на чертёж, потом на груду деталей от печи, потом в окно, за которым лежал враждебный и непредсказуемый мир. — Хуёвая идея, — пробурчал он наконец. — Дорогая, сложная, нас за неё могут посадить или пришить за создание незаконного боевого артефакта. Эхо лишь шире улыбнулась. — Согласна. Но представь его в бою с этими жуками. Или с чем покрупнее. И представь выражение лица нашего милого капитана, когда это чудо выйдет из кустов на помощь. Уголок рта Виктора дёрнулся в подобии улыбки. — Ладно, чёрт с тобой. — Он ткнул механическим пальцем в чертёж. — Но вот эту схему распределения нагрузки на суставы надо переделать. Тут при резком повороте будет перегруз. И ядро… «Гефест»… слышал о таких. Капризные. Нужен дублирующий стабилизатор, на случай если основной контур сдует. — Вот и славно! — воскликнула Эхо, хлопнула его по плечу (он лишь слегка пошатнулся) и схватила кусок угля. — Давай, показывай, где переделать. А потом доделаем эту грелку. Чтобы к возвращению героев-закупщиков тут было тепло и уютно. И они снова погрузились в работу. Уже не молча, а обмениваясь короткими, ёмкими фразами, цифрами, терминами. Скрежет металла, шипение паяльника, шелест бумаги. Два изгоя, два беглеца с разных конвейеров, нашли в этом вонючем сарае нечто, чего не было ни на Фабрике, ни в цеху — общий язык, понятный без слов. Язык расчётов, чертежей и мечты о стальном звере с огненным сердцем, который, возможно, однажды станет их самым верным союзником в этом безумном новом мире. СЦЕНА ШЕСТАЯ: РЫНОК ОПЛОТА. МЕТАЛЛ, МЯСО И ПАМЯТЬ Рынок Оплота гудел, как разворошённый улей. Запахи — пряные, гнилостные, животные — висели в воздухе густой смесью. Ашкарон шёл впереди небольшой группы, непривычно лёгкий без своей кольчуги. Белая льняная рубаха, просторная и грубая, не скрывала мощи его плеч, а длинный меч на поясе ясно давал понять — это не мирный обыватель. Его красные глаза методично сканировали ряды, оценивая товары и людей. Лиаран жался к нему сбоку, будто пытаясь использовать симика как живой щит от толпы. Као шёл чуть позади, его взгляд был рассеянным и задумчивым, будто он видел не сегодняшние лотки, а призраки столетней давности. — Каждый вечер, — вдруг заговорил Као, его бархатный голос заглушал рыночный гам, — когда солнце тонуло в кронах великих деревьев, они зажигались. Лисьи огни. Не холодные, как светлячки, а тёплые, янтарные. Они висели в воздухе вдоль тропинок, указывая путь домой путникам и детям. Не магия в привычном смысле… а дар. Дар духов места моему народу. Он говорил с тихой, ноющей грустью. Ашкарон лишь слушал, его лицо оставалось непроницаемым, но дыхание стало чуть глубже, а из уголков рта повалил лёгкий пар. — Огни… — вдруг пискнул Лиаран, неожиданно высовывая голову из-за спины Ашкарона и тыча пальцем куда-то в сторону дремучего леса за окраиной рынка. — Они… их перенесли. Лет сто двадцать назад. Может, сто двадцать пять. — Он замолк, покусывая губу, словно прислушиваясь к чему-то. — Говорят, духи… они слишком привлекали… их. Монстров из чащи. И тёмные взгляды из-за деревьев. Поэтому теперь они горят там, глубоко. Там, где дорог уже нет. Као замер. Его веер на мгновение опустился, обнажив глаза — в них мелькнуло что-то острое, болезненное, древнее. Он молча смотрел туда, куда указывал Лиаран, будто пытаясь разглядеть вдали те самые, перемещённые огни. — Значит, память не врет, — тихо произнёс он, больше себе, чем другим. — Значит, они всё ещё есть. Просто… спрятаны. Потом он встряхнулся, и привычная маска легкомысленной таинственности вернулась на лицо. Он ловко вынул из складок кимоно небольшой, туго набитый кошель и протянул его Ашкарону. — О, капитан великодушный! Позволь скромному страннику доверить тебе сокровища в обмен на будущее пиршество. Пива, вина — что сочтёшь достойным. А я… я отлучусь ненадолго. Прогуляюсь по тропам памяти. Проведаю старые, немые свидетели. Ашкарон взял кошелёк, взвесил его в ладони. Взгляд его стал твёрдым. — До сарая. К нашему возвращению. Свежее мясо и то, что можно есть без риска отравиться. Не позже. Иначе поиски твоих «свидетелей» для тебя же закончатся неприятно. Као поклонился с лёгкой, почти насмешливой улыбкой. — Не сомневайся. Духи леса щедры к тем, кто помнит их имена. — И он растворился в толпе, скользя между людьми, как тень, унося с собой аудиенцию столетий. — Ну что, — обернулся Ашкарон к Лиарану. — Мясо. Где тут охотники? Лиаран заморгал, огляделся, потом его нос дрогнул. Он потянул воздух, как гончая. — Туда, — уверенно сказал он и потянул Ашкарона за рукав в сторону дальних рядов, где пахло кровью, дымом и дублёной кожей. Он провёл симика мимо лотков с дичью, прямо к приземистому бородатому человеку с лицом, обветренным до состояния старого дерева. Тот развешивал тушки зайцев. — Этот, — прошептал Лиаран. — У него мясо… грустное, но честное. Оленина не плакала зря. Ашкарон, слегка ошарашенный формулировкой, тем не менее подошёл и начал торг. Лиаран не вмешивался, только стоял и кивал, когда цена становилась справедливой, или хмурился, когда охотник пытался заломить лишнее. В итоге они ушли с увесистой охапкой хорошего мяса по разумной цене. — Теперь мангал, решётка, — сказал Ашкарон, отдавая тушку Лиарану нести (тот с некоторым ужасом принял её, держа на вытянутых руках). — Кузнец. Лиаран снова повёл его, на этот раз к звенящим и пышущим жаром рядам кузниц. Он остановился перед одной, где работал седой, но могучий дварф. Не говоря ни слова, Лиаран снял со своего пояса изящный, но потрёпанный скимитар с рукоятью, обвитой живым, увядшим плющом. Он положил его на наковальню. — Меняю, — тихо сказал он. Дварф поднял бровь, осмотрел клинок, постучал по нему. — Сталь эльфийская, старая. Но узор сбит, заточка убита. Траву с рукояти надо снять, она гнить начинает. — Он пожал плечами. — Даю за него решётку добрую и пять серебряных в придачу. — Десять, — тут же сказал Лиаран, и в его голосе не было ни дрожи, ни намёка на бред. Была холодная, расчётливая уверенность. — Семь. — Восемь и мангал поменьше, но с ножками. — Идёт. Ашкарон наблюдал за этой трансформацией с нескрываемым интересом. За секунду дрожащий «Цветочек» превратился в жёсткого, умелого торговца. Когда дварф принёс решётку и простой, но крепкий складной мангал, Лиаран принялся их осматривать с критическим видом. — Ножки шатаются, — заметил он. — И здесь шов не проварен. Минус два серебряных от восьми. Дварф заворчал, но, видя непреклонный взгляд эльфа, сплюнул и кивнул. Когда сделка была завершена, и они отошли, Ашкарон спросил: — Откуда это? Торговля? Лиаран снова съёжился, вернувшись к своему обычному состоянию. — Я… раньше. Травы, снадобья, иногда… оружие предков. Надо было выживать. — Он потянулся в свой бездонный холщовый мешок и достал оттуда несколько аккуратно перевязанных пучков сушёных трав и маленькие склянки. — Вот, например, «сонная полынь». Успокаивает нервы. Или «кора плачущей ивы» — для заживления ран. Хочешь купить? Ашкарон покачал головой, но в его взгляде промелькнуло что-то вроде уважения. За ними тянулся шлейф из запахов мяса и металла. Последней точкой стала таверна «Уснувший медведь» для покупки пива и вина. Здесь царили фиксированные цены, выжженные на грубой табличке. Лиаран, увидев цифры, снова попытался включить торговца. — Дядя-трактирщик! — начал он, но голос его снова стал жидким и неуверенным. — Цены… они же для путников уставших, а мы… мы местные почти! Могли бы… — Цены фиксированные, эльф, — оборвал его коренастый человечище за стойкой, даже не глядя. — Хочешь — бери. Нет — проваливай. Не базар тут. Лиаран открыл рот, чтобы возразить, но только захлопал губами, словно рыба на воздухе. Его уверенность испарилась, растворившись в тяжёлом воздухе таверны, пахнущей пивом и чужим равнодушием. Ашкарон молча отсчитал деньги, взял два бочонка пива и кувшин дешёвого, но крепкого вина. — Всё, — сказал он, выходя на улицу. — Пора назад. Надеюсь, лис не заставит себя ждать. Они двинулись к окраине, обременённые покупками. Ашкарон нёс основную тяжесть, его белая рубаха уже покрылась пятнами и пылью. Лиаран, прижимая к груди свёрток с травами и кошель с сэкономленными деньгами, украдкой поглядывал на симика. — Спасибо… что не бросил там, у кузнеца, — пробормотал он. — Ты сам справился, — отрезал Ашкарон, не глядя на него. — В следующий раз, когда будешь ныть о страхе, вспомни это. Страх — не слабость. Слабость — когда он управляет тобой. А ты умеешь им управлять. Когда нужно. Лиаран ничего не ответил, лишь крепче прижал к себе свёрток. Возвращались они молча, каждый со своими мыслями: один — о цене мяса и надёжности мангала, другой — о том, что даже в самом тёмном углу рынка можно найти крупицу былой уверенности. И оба — о том, что ждёт их в сарае, который понемногу переставал быть просто сараем. СЦЕНА СЕДЬМАЯ: ТАНЕЦ ПРИЗРАКОВ И ВСТРЕЧА С ТЕНЬЮ Глубоко в лесу, куда не доносился гул рынка, царила иная тишина. Она не была пустой — она была густой, древней, наполненной шепотом листьев, треском веток и тихими голосами, которые слышал лишь тот, кто умел слушать. Као но Урите стоял на небольшой поляне. Здесь, в просвете между гигантскими деревьями, ещё теплилась память о свете. Не лунном, не солнечном — а том самом, янтарном. Лисьи огни. Их не было видно глазом, но они витали в самой ткани воздуха, отзываясь эхом в его крови. Он закрыл глаза, отбросил веер. Маска на его лице казалась сейчас не укрытием, а печатью, скрепляющей прошлое с настоящим. Его тело начало двигаться. Плавно, почти беззвучно. Это не был боевой танец. Это была память, воплощённая в движении. Старинный танец кицунэ, исполняемый под мерцание тех самых огней. Каждый жест был полон грации и древней печали: взмах рукой — рассеивание тумана, лёгкий поворот — уклонение от взгляда луны, замирание на месте — слушание голоса земли. И он запел. Голос его звучал негромко, на языке, который давно стал достоянием духов и ветра: «Листья падают, повторяя путь предков, Огонь в ночи — зрачок забытого бога. Мы танцевали на краю мира, Пока корни не стали слишком глубоки, А тени — слишком реальны...» Его хвосты плавно раскачивались в такт, будто отмеряя ритм ушедших эпох. В этом танце не было ни Као-плута, ни Као-загадочника. Был только старый, старый дух, тоскующий по дому, которого больше нет. Когда последнее движение замерло, а последний звук песни растворился в шелесте листвы, Као открыл глаза. И увидел Её. На краю поляны, сливаясь с узором теней и древесной коры, стояла фигура. Седоволосая, но молодая. Её лицо скрывала маска из светлого дерева, с вырезанными на ней спиралями — символами бесконечного роста и увядания. Одежды — простые, серо-зелёные, из мха и грубой ткани. Она не появилась — она проявилась, будто была частью леса с самого начала. — Ты всё ещё помнишь шаги, Странник, — произнес Он. Голос был тихим, как шорох опадающих листьев, и таким же древним. В нём не было ни удивления, ни осуждения. Только констатация. — Даже когда музыка стихла четыре сотни зим назад. Као не вздрогнул. Он медленно наклонил голову в почтительном поклоне, но в его глазах, видимых через прорези маски, вспыхнул острый, внимательный интерес. — Память — это не то, что хранится в чертогах разума, Хранитель Корней. Она вплетена в узор шагов. В отголоске песен. В тихом горении того, что когда-то было светом. — Он сделал паузу. — Вы знали меня. Тогда. — Я знал их, — поправил Он, сделав лёгкий шаг вперёд. Его движение было бесшумным. — Я знал блеск множества хвостов на празднике осеннего равноденствия. Слышал смех, который был слаще мёда, и видел мудрость, глубже самых старых корней. А ты… ты один из последних отголосков того смеха. Тень от пламени, что давно погасло. — Огонь может тлеть под пеплом, — парировал Као, и в его голосе впервые прозвучала не театральная, а настоящая, острая горечь. — И даже тень может указать на то, где когда-то стоял дом. Я вернулся не за прошлым. Я вернулся… чтобы понять, что от него осталось. И почему оно умерло. Древний друид склонил голову набок, будто прислушиваясь к его словам через призму веков. — Ничто не умирает в лесу окончательно. Оно лишь меняет форму. Твой народ… их время здесь закончилось. Лес принял их свет обратно, в свою суть. Но раз ты здесь — значит, нить не оборвана. Она просто стала тоньше паутины. Као молчал, переваривая её слова. Потом его настроение снова переменилось, вернулась привычная лёгкая игривость, но теперь она казалась оборонительным щитом. — А вы, хранитель, не меняетесь. Вечно юный, вечно древний. Лесной сфинкс без загадок, ибо сам — воплощённая загадка. — Он с изящным жестом достал из складок кимоно одну из своих запасных масок — изящную, с узором в виде листьев гинкго. — Не желаете ли примерить новый облик? Хоть на миг. Увидеть мир глазами того, кто забыл, что такое вечность? Он посмотрела на маску, потом на него. В его взгляде, угадываемом за деревянными спиралями, мелькнуло что-то вроде древней, усталой печали. — Моё лицо — это лицо леса. Моя маска — это годы на коре дерев. Менять их — всё равно что пытаться пересадить тысячелетний дуб в цветочный горшок. Благодарю, но нет. — Он отвернулась, глядя в глубь чащи. — Твои новые… спутники. Интересное сборище. Сломанный клинок, уставший механизм, дитя чужих чертежей… и тот, в ком ядро холода пульсирует в такт тревожному сердцу. Као насторожился. — Вы наблюдали. — Лес всё видит. Он видит, как твой торговец-эльф дрожит от страха, который сам же и культивирует. Видит, как в металлической девушке тикают часики, отмеряющие отпущенный ей срок. Видит тяжелую поступь того, кто носит своё одиночество как доспех. — Он снова посмотрел на него. — И видит тебя, Старый Дух, пытающегося сплести из этих оборванных нитей хоть какую-то картину. — Попытка — не пытка, — уклончиво сказал Као, но его хвосты выдали лёгкое беспокойство, застыв почти неподвижно. — Завтра, на рассвете, — сказал Друид, меняя тему так же плавно, как меняются времена года. — Приходи с ними к Серебряному Ручью. Там, где старая ива пьёт водой, отражённой в луне. Мне… лесу требуется помощь с навязчивыми паразитами. И ваше разношёрстное братство подходит для этого лучше прямолинейных копий городской стражи. — Задание? — спросил Као, мгновенно переключаясь в режим дельца. — Испытание, — поправила Он. — И возможность. Для леса. И для вас. Будет что обсудить с твоим… холодным капитаном. Теперь иди. Твой отряд уже волнуется. А я… я должен поговорить с филином о том, что видел на западном болоте. Там снова шевелится что-то, что не должно шевелиться. Не дожидаясь ответа, фигура древнего друида начала растворяться. Не исчезла — а будто впиталась в ствол дерева, стала частью узора мха и тени. Через мгновение на поляне никого не было, кроме Као и невидимых лисьих огней. Он стоял неподвижно, сжимая в руке неврученную маску. Потом медленно надел её себе на пояс, вздохнул — и этот вздох был полон всей тяжести его лет. — Испытание от Лесной Памяти, — пробормотал он себе под нос. — Что ж, капитан, похоже, наш скромный дебют на жуках был лишь театром. Завтра нас ждёт настоящий аудиент. — И, в последний раз окинув взглядом поляну призрачных огней, он развернулся и пошёл прочь, обратно к миру людей, сараев и отчаянных попыток сварить ужин из того, что есть. Его танец закончился. Начиналась игра. СЦЕНА ВОСЬМАЯ: ДВА ЗАЙЦА, СОЛЬ И ПРЕДЧУВСТВИЕ Когда Ашкарон и Лиаран, обременённые покупками, подходили к сараю, из-за угла уже доносились ровные, размеренные удары топора. Эхо и Виктор, скинув верхние одежды, деловито кололи дрова у сложенного мангала. Металлическая рука Виктора с лёгким гунием и хрустом раскалывала толстые поленья, а Эхо укладывала их в аккуратную поленницу. Сарай уже не казался таким мрачным — из трубы над крышей вился тонкий, но уверенный дымок. — Эй, а где наш аристократ-лис? — крикнула Эхо, увидев их. — Не потерялся в ностальгических грёзах? Её вопрос повис в воздухе, но тут скрипнула дверь сарая, и на пороге появился сам Као. На его кимоно не было ни пылинки, а в руках он держал двух свежепойманных зайцев, аккуратно подвешенных за задние лапы. — Кто сказал «потерялся»? — укоризненно качнул он головой, и в глазах его мелькнула знакомая искорка. — Духи леса никогда не подводят того, кто приходит с открытым сердцем и закрытым кошельком. Как видите, я не только вернулся первым, но и с авансом для нашего пиршества. — Он грациозно поднял добычу, демонстрируя её. — Молодые, пугливые… идеально подходят для жаркого. — Ну, красава, — флегматично кивнул Виктор, бросая ещё одно полено в общую кучу. — Только их чистить и разделывать надо. А то они с шерстью как-то не очень. — Каждый наслаждается дарами природы по-своему, — загадочно улыбнулся Као и скользнул внутрь сарая, оставив зайцев у порога. Пока Ашкарон и Лиаран разгружали провизию, а Эхо и Виктор заканчивали с дровами, внутри происходило своё. Као прошёл на крохотную кухню, где уже потрескивала в новой, модернизированной печи. Положив зайцев на стол, он не стал браться за нож. Вместо этого он присел на корточки и, озираясь по сторонам (хотя в сарае кроме него никого не было), достал из складок кимоно небольшой мешочек из грубого полотна. Из мешочка он насыпал горсть крупной, сероватой соли в простую глиняную тарелку. Затем начал обходить сарай по периметру. Его движения были быстрыми, точными, лишёнными обычной театральности. У каждой двери, у каждого окна, у каждого угла, где стена соприкасалась с землёй, он ставил тарелку и сыпал в неё ровную дорожку соли, иногда шепча что-то на том древнем, певучем языке, на котором танцевал в лесу. Это был не простой обряд. Соль — чистейший из элементов, проводник воли и барьер. С её помощью можно было создать слабый, но постоянный обережный круг. Для любого духа, сущности или магического воздействия пересечь такую линию незаметно было бы сложно. А если пересекут — то в соли останется след, отметина. Самая простая, самая древняя сигнализация духовного порядка. "На всякий случай", — думал Као, вспоминая древнего друида и его слова о "чем-то, что шевелится на болоте". Он не знал, что именно он имела в виду, но доверял предчувствию леса больше, чем уверенности городских стен. Закончив с солью, он вернулся на кухню. Взял одного из зайцев. И начал есть. Не сдирая шкуры, не разделывая. Он ел так, как это делали его предки в обличье зверя, когда время и цивилизация ещё не встали между ними и природой. Быстро, почти не жуя, разрывая плоть острыми, чуть более длинными, чем кажется, клыками. Кровь стекала по его подбородку, пачкала кимоно, но он, кажется, этого не замечал. В его глазах на мгновение вспыхнул дикий, нечеловеческий огонь. Это был не акт жестокости, а инстинкт, ритуал, потребность подключиться к самой сути добычи, к её жизненной силе, прежде чем она угаснет окончательно. Через несколько минут от зайца остались лишь кости, аккуратно сложенные в сторону (шкуру он, всё же, снял и отложил — пригодится), и небольшая лужица крови. Као вытер рот и подбородок куском ткани, глубоко вздохнул. Дикий блеск в его глазах погас, сменившись обычной, чуть уставшей загадочностью. Он вышел во двор, где уже вовсю разжигали мангал. — Ваши зайцы готовы к разделке? — спросил Ашкарон, указывая подбородком на оставшегося зайца. — Один уже почти в пути к следующему перерождению, — легко ответил Као, садясь на бревно. — А второй — весь ваш. Я сыт. Лесная трапеза даёт особую сытость. Энергию для… предстоящих испытаний. Као сидел на бревне, наблюдая, как огонь в мангале пробивается сквозь щепки, постепенно набирая силу. Его хвосты лежали неподвижно, но сами кончики их слегка подрагивали, словно улавливая вибрации не из этого мира. Он вздохнул, и этот вздох был не театральным, а глубоким и уставшим. — Наши друзья из города думают, что послали нас на простое дело, — начал он, не глядя ни на кого. Голос его утратил привычную певучесть, став низким и значительным. — «Гнёзда каких-то жуков». Удобная формулировка для отчёта и выдачи грошей. Но лес… лес не выдаёт таких формулировок. Он поднял глаза, и в его взгляде, обычно скрытом за маской легкомыслия, отразилось нечто древнее и настороженное. — Тот, кто дал нам завтрашнее задание… это не просто наниматель. Это — Память Леса. Тот, что старше стен Оплота, старше моих воспоминаний, старше, возможно, самого этого места. Он — не старейшина и не правитель. Он — голос земли, кристаллизовавшаяся воля рощ и корней. Эхо перестала укладывать дрова. Виктор замер с поленом в руке. Ашкарон повернул к нему голову, его красные глаза прищурились. Даже Лиаран перестал бормотать себе под нос и смотрел на Као с каким-то животным вниманием. — Он знает, — продолжил Као, — что на западном болоте, куда нас ведут, шевелится нечто большее, чем просто насекомые-паразиты. Иначе… зачем ему обращаться к таким, как мы? Зачем «Памяти», которая пережила взлёты и падения империй, вдруг понадобилась горстка новичков-изгоев? Он мог бы шепнуть слово кентаврам-стражам или древним эльфийским родам. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Значит, это «нечто» — из разряда того, с чем не справятся прямые копья или заученные заклинания. Оно, возможно, боится именно… нашего рода хаоса. Нашей дисгармонии. Наших сломанных частей. Или же он видит в нас инструмент, который не жалко затупить или сломать, исследуя угрозу. — Он горько усмехнулся. — Нас либо испытывают, либо используют как разведчиков, отправляя на верную смерть, чтобы понять масштаб беды. Ашкарон медленно выпрямился. Холодный пар заклубился у его рта. — Ты говоришь с ним? Лично? — Говорил, — кивнул Као. — Он пришла ко мне в лесу. Видел мой танец. Помнит меня… или то, кем я был. И пригласил нас всех на рассвете к Серебряному Ручью. Принять задание. Или… получить предупреждение. В сарае повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только потрескиванием огня. — Значит, завтрашние «жуки» — это ловушка, — заключил Виктор хрипло, бросая полено в огонь. — Или тест. И нас даже не предупредили. — Не совсем ловушка, — поправил Као. — Скорее… диагностика. Лес проверяет свою болезнь. А мы — скальпель или зонд. Вопрос в том, что мы найдём: гнойник, который можно вскрыть, или раковую опухоль, которая сожрёт скальпель. — Тогда надо готовиться не к охоте на насекомых, — сказала Эхо, её голос стал деловым и резким. — А к встрече с неизвестной угрозой на территории, которая сама по себе может быть враждебной. Болото. Ограниченная видимость, сложный рельеф, вероятность миазмов, отравления, нестабильной почвы. — И ментального воздействия, — добавил Као. — То, что шевелится, может влиять на разум. Как паразит у болота сегодня. Надо быть готовыми ко второй серии этого цирка. — Он бросил многозначительный взгляд на Виктора, который сжал кулак своей механической руки. Ашкарон молча встал. Его тень, отброшенная огнём мангала, легла на стену сарая, огромная и угрожающая. — План меняется, — сказал он. — Вечер посвящаем не пиву. Проверяем всё снаряжение. Эхо, Виктор — любые средства защиты от ядов, галлюцинаций, психического воздействия. Что можно собрать из подручного — собирайте. Лиаран, — он повернулся к эльфу, — твои травы. Всё, что может очищать воду, воздух, стабилизировать сознание. Готовь. Као — ты знаешь духа местности. Выясни у них всё, что можно о болоте, о его «настроении». Любые приметы, запреты, слабые места. Он обвёл всех взглядом. — Завтра на рассвете мы идём не на заработок. Мы идём на разведку боем по приглашению силы, которой не понимаем. Наша цель — выполнить задание, если оно выполнимо. И выжить, чтобы рассказать, что мы там увидели. Всем ясно? В ответ прозвучали негромкие, но твёрдые согласия. Даже Лиаран кивнул, и в его глазах на миг мелькнуло нечто, похожее на решимость, а не на страх. Као снова посмотрел в огонь. — Она ждёт нас у ручья, — повторил он. — И лес… лес смотрит. Уже сейчас. Так что давайте не ударим в грязь лицом. Хотя бы перед деревьями. СЦЕНА ДЕВЯТАЯ: История, Ушиб, и Отбой После деловой суеты наступила тихая, почти меланхоличная вечерняя трапеза. Величие было отложено. Одна бочка пива отправилась в запас, а из купленного вина пила только Эхо, залпом осушая глиняную кружку, будто пытаясь смыть остатки напряженного дня. Ашкарон и Виктор сидели на бревнах у почти догоревшего мангала, курили и медленно потягивали пиво, изредка перебрасываясь короткими, ничего не значащими фразами. Као куда-то исчез. В спальне Лиаран, закончив свой странный ритуал общения с пыльными полевыми цветками у окна, решил, что пора спать. И, видимо, решил сделать это в своей привычной манере — максимально приближённо к природе. Он методично снял с себя всю одежду и, совершенно голый, направился к своей койке. В этот момент в спальню вошла Эхо. Увидев стоящего посреди комнаты обнажённого эльфа, она застыла на месте. Её лицо, обычно озарённое дерзкой усмешкой, сначала покраснело, а потом побелело от чистого, неподдельного бешенства. Это была не её обычная язвительность — это была настоящая истерика, вызванная усталостью, стрессом и полным крахом представлений о минимальном бытовом комфорте. — Эй, ты! Растение! У нас тут не баня! — рявкнула она, и её голос прозвучал непривычно высоко и срывающеся. Не раздумывая, она подошла и дала Лиарану звонкий, чувствительный подзатыльник. — Хоть бельё, блять, носить научись в общей спальне! Идиот! Лиаран, потирая затылок, смотрел на неё испуганно-недоумевающим взглядом, будто не понимая, в чём провинился. Эхо, фыркнув от злости, резко развернулась и зашагала прочь, чтобы остыть. Но ослеплённая яростью, она не заметила высокий порог, споткнулась об него и с оглушительным лязгом, грохотом и потоком матерщины на изысканном техно-жаргоне прокатилась кубарем через всю комнату прямо ко входной двери, вылетев на улицу. На площадке у костра воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь шипением догорающих углей. Вечерний воздух у сарая был густ от запаха дыма, жареного мяса и усталости. Величие отменённого праздника сменилось тихим, почти меланхоличным подведением итогов. Ашкарон сидел на бревне, на коленях у него лежал его длинный меч. Он не точил его, а просто проводил большим пальцем по ребру клинка, прислушиваясь к едва уловимому, чистому звуку, который тот издавал от лёгкого касания. Као, появившийся из темноты как раз вовремя, чтобы получить свою долю мяса, присел рядом, наблюдая за этим ритуалом. — Оружие, которое поёт от одного прикосновения хозяина, — заметил он, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство, лишённое обычной пафосности. — У него есть имя? Или, быть может, душа? Ашкарон не сразу ответил. Он замер, глядя на отражение огня в стали. — Есть, — сказал он наконец, хрипло и тихо. — Тихий Звон. — Поэтично, — кивнул Као. — И скромно. В отличие от многих громких имён, которые я слышал. — Это не я назвал, — поправил Ашкарон. Его взгляд ушёл куда-то в прошлое. — Моя напарница... Сажа. Лучшая копейщица, какую я знал. Она говорила, что, когда я заношусь для удара, клинок звенит. Предупреждающий, тонкий звук. Но я его никогда не слышал. Для меня он всегда был безмолвен. Она говорила — раз он звенит только для других, а для тебя тих, значит, он — твой Тихий Звон. Предупреждение для врагов, молчаливая уверенность для тебя. — Он с силой вложил меч в ножны, и раздался короткий, решительный щелчок. — ... имя и прижилось. Виктор, прислушивавшийся к разговору, хрипло кашлянул. — Сталь неплохая, — пробурчал он. — Но как кузнец скажу: гарда пошатывается, да и баланс можно улучшить. Дай мне его на пару дней, сделаю всё как надо. Ашкарон покачал головой, и в его движении была не грубость, а твёрдая, почти ритуальная уверенность. — Нет. Это не просто инструмент. Это... двадцатилетний ритуал. Каждая царапина, каждый зазубрен — часть этого ритуала. Переделывать — всё равно что переписывать память. Он служит. И служит хорошо. Этого достаточно. В этот момент из темноты, словно из самой тени, вывалилась Эхо всё ещё ругаясь и стараясь подняться на скрипящие суставы ног. Взгляд Лиса тут же упал на Эхо, которая, потирая ушибленный бок и колено, пыталась встать у двери. Его внимание привлекли её ноги — неожиданно тонкие и хрупкие на вид, с механическими суставами, слабо светившимися в темноте. С любопытством художника, оценивающего линию, он протянул к её лодыжке кончик своего закрытого веера. Едва веер коснулся сустава, произошло молниеносное движение. Правая рука Эхо с резким, сердитым жужжанием трансформировалась, почти завершив превращение в ствол компактной винтовки, и нацелилась прямо в маску Као. Девушка тяжело дышала, её лицо было искажено смесью боли и ярости. — Не делай мне больно, — прошипела она ледяным, металлическим тоном. — Больше никогда. Веер замер в воздухе. Као медленно отвёл его. — Прошу прощения, — сказал он без обычной игривости. — Тонкость линий иногда вводит в заблуждение о прочности материала. Ошибка признана. Виктор, не говоря ни слова, встал, подошёл к Эхо и протянул ей свою механическую руку — не как инструмент, а как опору. Она схватила её, и он одним плавным движением помог ей подняться. Кивнув ему в благодарность, она, всё ещё шипя от боли и унижения, пошла к колодцу умыться. Ашкарон, отпив последний глоток пива, поднялся и направился в спальню проверить «виновника». Лиаран уже лежал на своей койке, укрывшись с головой тонким одеялом, и выглядел как несчастный, наказанный щенок. Ашкарон постоял у его кровати, собираясь уйти, но тут из-под одеяла вынырнула тонкая рука и схватила его за… чешуйчатый хвост, свободно свисавший вдоль ноги. — Не уходи… — прошептал Лиаран, и в его голосе звучала детская, беззащитная мольба. Не успел он договорить как вскрикнув отдёрнул руку с тонкой полосой крови что поступала медленными каплями. Действительно, костяной набалдашник на кончике хвоста симика был заточен и отполирован, как миниатюрное лезвие. Ашкарон вздохнул, выпустив облачко инея. — Зачем трогал? — Хотел потрогать... — пробормотал Лиаран, и в его голосе снова зазвучала знакомая, детская беспомощность. — А теперь ещё и страшно. Всё скрипит. И темно. В дверном проёме снова появился Као, уже без веера. — Ну что, капитан, похоже, нашему цветочку нужен горшок покрепче, — заметил он без насмешки. — Или, по крайней мере, сосед по кровати, чтобы монстры под ней не казались такими уж голодными. Не дожидаясь ответа, он подошёл к койке Лиарана и лёг рядом с эльфом на свободное место, устроившись на спине и скрестив руки на груди. Его маска в полумраке казалась безжизненной маской. — Условие одно, — сказал он, глядя в потолок. — Маска не снимается. Даже если начну рассказывать во сне древние эпосы. Это часть меня. Договорились? Лиаран, удивлённо моргая, кивнул и осторожно придвинулся поближе, найдя неожиданное утешение в молчаливом присутствии загадочного кицунэ. Као не обнял его, не заговорил — он просто был там. И этого, похоже, было достаточно. Ашкарон постоял ещё мгновение, наблюдая за этой немой сценой, потом кивнул — скорее самому себе — и вернулся к своему месту у потухающего костра. Он снова взял в руки Тихий Звон, но уже не для того, чтобы слушать. Просто чтобы держать. Как якорь в этом море абсурда, боли и неожиданных, тихих союзов, которые начинали зарождаться в холодной тьме их первого общего вечера. За стеной Лиаран наконец перестал дрожать, и в сарае воцарилась непривычная, хрупкая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием спящего эльфа и беззвучным присутствием лиса в маске, который бодрствовал, охраняя сон того, кто боялся темноты. В это время: в импровизированной мастерской Виктор нарабатывал части корпуса будущего автоматона Пыжика, он не ведал о драме спального места. Метал и огонь были тем, что он хотел отработать в совершенстве. Эхо, стоя у колодца набрав полные ладони воды протирала своё бледное и дрожащее лицо. Её плечи мелко дрожали, а из груди вырывались всхлипы воспоминаний, о которых хотелось забыть. Но ночь… боль… и вид голого эльфа заставил вспоминать то, что хотелось вырезать из себя ножом… или то что можно вынести только снеся себе же голову.