0.8 секунды

Кофе оказался отменным. Горьким, без единой сладкой ноты, как она и любила. Они сидели в нейтральной территории — тихой кофейне в трех кварталах от места инцидента, куда не долетал запах гари и восторженные крики репортёров. Кейго — нет, Таками-сан — заказал что-то сложное и сладкое, с взбитыми сливками. Контраст был настолько предсказуемым, что это почти вызывало улыбку. Почти. Его крылья, даже сложенные за спиной, занимали пол-зала. Он создавал вокруг себя пространственное искажение, гравитационное поле из собственной значимости. Но сейчас это поле было… сфокусировано. Не рассеяно на всю вселенную, а направлено на разговор. На неё. — Итак, твои 0.8 секунды, — он отхлебнул своего десерта в стакане, оставив кремовую полоску на верхней губе. Он тут же слизнул её, движение было быстрым и небрежным. — Это стабильный показатель? Или окно зависит от уровня адреналина противника, внешних факторов, фазы луны? — В его голосе звучала не насмешка, а чистый, жадный до данных интерес. Как у инженера, разбирающего новую, многообещающую технологию. Рэйко отставила чашку, поставив её ровно по центру блюдца. — Это среднее арифметическое между временем нейронного отклика, скоростью передачи импульса к мышцам и лагом восприятия. Учитывая стандартные отклонения для человека с причудой, находящегося в состоянии гипер-концентрации на одной угрозе. Фаза луны, — она позволила себе легкий, почти невидимый вздох, — не влияет. А вот уровень усталости или, наоборот, перевозбуждения — да. Может сузить окно до 0.5 или, в редких случаях, расширить до 1.2 секунды. Но рассчитывать на расширение — не профессионально. Он слушал, подперев щеку ладонью, и его взгляд был пристальным, изучающим. Не как мужчина смотрит на женщину. Как стратег оценивает новый, революционный инструмент на карте боя. — Значит, мне нужно не просто ворваться по твоей команде. Мне нужно ворваться, зная, в каком именно состоянии мой противник. А как это узнать, не видя его векторов? Она почувствовала знакомое щемящее чувство в висках — начало информационной нагрузки. Но на этот раз это была не перегрузка от хаоса, а напряжение от необходимости объяснять. Переводить язык своего «Интерфейса» на человеческий. — По косвенным признакам. Которые я могу передать. Если он кричит и жестикулирует — перевозбуждение, окно может быть чуть шире, но реакция будет взрывной, непредсказуемой в деталях. Если он замер, почти не дышит — гипер-концентрация. Окно 0.8, но удар будет точен. Это как… — она искала сравнение, что давалось ей нелегко, — …как разница между ударом дробовика и снайперской винтовки. Результат один, но подготовка и момент — разные. Кейго засмеялся. Это был короткий, резкий звук, лишенный привычной ему показной жизнерадостности. — Боже, ты и правда говоришь на другом языке. Снайперская винтовка. Мне это нравится. — Он откинулся на спинку стула, и его массивные крылья мягко шевельнулись, задев стену. — Значит, в идеале… нам нужен канал связи. Чистый, быстрый. Чтобы ты могла давать мне не просто «зелёный свет», а корректировки в реальном времени. «Окно 0.6, смещение вправо на полметра, он замер». Так? Она смотрела на него, и её «Интерфейс», работавший в фоновом, сдержанном режиме, фиксировал изменения. Его яркий белый вектор, обычно направленный вовне, на цель или публику, сейчас был сфокусирован внутрь, на процесс анализа. Эмоциональный индикатор — сложная смесь жёлтого (интенсивное любопытство) с вкраплениями устойчивого синего (концентрация). Золотые нити общественного одобрения, что вились вокруг него на площади, здесь были тонкими, едва заметными. В этой тихой кофейне он был не Ястребом, Героем №2. Он был… Кейго Таками, профессионалом, разгадывающим сложную головоломку. И головоломкой была она. Это осознание вызвало странный спазм где-то под диафрагмой. Не страх. Скорее, настороженность высшего порядка. — Теоретически — да, — ответила она осторожно. — Но для этого вам придется… слушать. Не просто слышать команду, а интегрировать её в своё действие на уровне рефлекса. Это требует тренировки. И доверия. Последнее слово повисло в воздухе, тяжёлое и многозначное. В мире героев «доверие» часто было синонимом «риска для репутации». Он прищурился, и в его глазах промелькнула тень чего-то знакомого ей по векторам коварных преступников — расчётливой, острой хитрости. — Доверие, говоришь? Ну, я сегодня доверился тебе на 0.8 секунды. И это сработало. — Он наклонился через стол, и теперь его голос стал тише, интимнее, выходя за рамки делового обсуждения. — А ты? Ты доверяешь своим данным, Акаги? Настолько, чтобы по ним кто-то другой рисковал своей шкурой? Это был хороший вопрос. Блестящий, даже. Он бил в самую суть её изоляции. Она всегда была конечной инстанцией. Её данные приводили к решениям, но саму прямую ответственность за чужую жизнь на основе лишь её «видения» она несла редко. Сегодня — да. И это оставило послевкусие, более горькое, чем кофе. — Данные не лгут, — сказала она, и её голос прозвучал слишком жёстко, даже для неё самой. — Но их интерпретация может быть неполной. Я… вижу вероятности, а не гарантии. Вы рисковали, основываясь на вероятности в 92.3%. — 92.3%, — он повторил за ней, и его губы растянулись в улыбке, которая на этот раз достигла глаз, сделав их уже не острыми, а… заинтересованными. — Чёрт. Это же почти уверенность. В моей работе и на 70% идут ва-банк. Так что, — он отхлебнул последний глоток, поставил стакан со звонким стуком, — считай, что моё «доверие» к твоим данным имеет очень высокий кредитный рейтинг. Сотрудничаем? Он протянул руку через стол. Не для рукопожатия героя перед камерами — широкого, энергичного. А просто руку, ладонью вверх, как бы предлагая что-то принять или положить свою. Рэйко посмотрела на эту руку. Сильную, с четкими сухожилиями, слегка шероховатую от постоянного контакта с перьями и пылью сражений. В её «Интерфейсе» от неё к его руке потянулся яркий, уверенный вектор действия. А от него к ней — устойчивая, пульсирующая золотая нить, которая уже не была «потенциальной». Она была активированной. Нить партнёрства. Доверия к её анализу. И чего-то ещё… чего-то, что её система категоризировала пока как «неопределённый интерес высокой интенсивности». Она медленно подняла свою руку и положила свою ладонь поверх его. Её пальцы были холодными, его ладонь — сухой и очень тёплой. — Сотрудничаем, — тихо подтвердила она. — Но условия те же. На «вы». И без прозвищ. Его пальцы на мгновение сомкнулись вокруг её руки, не сдавливая, а просто фиксируя контакт. Тепло от его ладони стремительно растопило её холод. — Идет, — кивнул он. — Но «Акаги» — слишком формально для партнёра, который видит меня насквозь. Буду звать тебя Рэйко. А ты… — в его глазах снова мелькнул тот самый хищный огонёк, — …можешь продолжать звать меня Таками-сан. Пока не передумаешь. Он отпустил её руку, поднялся, оставив на столе купюру, покрывающую счёт с лихвой. Его крылья расправились, снова заполняя пространство. — До связи, Рэйко. Ожидаю от тебя схемы для отработки связи в полевых условиях. И… спасибо за сегодня. За чистую работу. И он ушёл, оставив после себя запах кофе, сладких сливок и того неуловимого солнечного шлейфа. Рэйко сидела, глядя на свою руку. Там, где касалась его ладонь, кожа всё ещё чувствовала тепло. Она приглушила «Интерфейс» до минимума. Ей не нужны были сейчас векторы и нити. Ей нужна была тишина, чтобы обдумать один простой и крайне тревожный факт. Её рациональный ум, её главный инструмент, только что заключил союз с самой хаотичной и не поддающейся полному прогнозу силой в геройском рейтинге. И что ещё хуже — часть её, та самая, что отказалась просчитывать «что-то ещё», с интересом наблюдала за развитием этого эксперимента. «Начало чего-то большого», — сказал он. Её логика, перебирая данные, не находила в этом утверждении ошибки. Только аномально высокий уровень непредсказуемости.