Часть 6. Архив

Аэродром под Калининградом. Предрассветные сумерки. Вертушка Ми-8, с заглушёнными до скрежета лопастями, ждала их на краю взлётной полосы. Воздух пах авиационным керосином, сырой землёй и предгрозовой тяжестью. «Акулы» в полной боевой выкладке, с затемнёнными лицами, молча строились перед трапом. Не было привычных подначек «Ворона», неторопливых проверок «Мастера». Была тишина, нарушаемая лишь рёвом другого вертолёта где-то вдали и голосом Бизона. Он стоял перед ними, не в парадном кителе, а в полевом камуфляже, с разгрузкой, на которой висело всё необходимое для ближнего боя и больше. Он выглядел не командиром в штабе, а старшим бойцом, который сейчас пойдёт с ними. Это меняло всё. — Кратко, — его голос, низкий и резкий, резал утренний воздух. — Объект «Бухта». Бывший склад резерва флота. Вчера вечером группа неизвестных, предположительно, причастных к «Северному альянсу», попыталась проникнуть через периметр. Охрана отбила атаку, один нападающий задержан с огнестрельным ранением. Он — наш «золотой ключик». Ваша задача: обеспечить безопасную доставку «ключа» на нашу территорию и провести первичный опрос. Противник, судя по всему, действует дерзко и готов на повторную попытку. Ожидайте засады. Ожидайте минных ловушек. Ожидайте всего. Он обошёл строй, его взгляд, тяжёлый и безжалостный, останавливался на каждом. — «Витязь», ты управляешь периметром. «Мастер», эфир — твой. Глуши всё, что не от нас. «Ворон»… — Бизон остановился перед Николаем Кочневым. — Твои «креативные» решения сегодня под полным, тотальным запретом. Только стандартные протоколы разминирования. Если я увижу хоть намёк на самодеятельность, оставлю тебя прикрывать отход с моей личной «Вихью» в руках. И патронов дам ровно три. Понятно? — Так точно, товарищ капитан! — «Ворон» вытянулся, в его глазах читался неподдельный страх, но не панический, а сконцентрированный. — «Аврора». — Бизон остановился перед ней в последнюю очередь. — Ты — с «языком». Его состояние стабилизировали, но он может скончаться в любой момент. Твоя работа — не дать ему это сделать до передачи следователям. И быть моими глазами с тыла. Если что-то пойдёт не так с фронта, твоя оценка ситуации будет решающей для моего решения. Доверяю твоей голове. Не подведи. Эти слова — «доверяю твоей голове» — ударили по ней сильнее любого комплимента. Это была не похвала. Это была передача ответственности. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. — Садимся. В воздухе получите финальный брифинг от капитана Кошкиной. Пошли. Они вбежали в зев вертолёта. Гул винтов, вибрация, запах машинного масла и пота. Мир сжался до тесного салона, тускло освещённого красными лампочками. «Багира» вышла на связь через бортовой компьютер, её голос, чёткий и холодный, зачитывал последние данные со спутников: тепловые сигнатуры в лесу в километре от «Бухты», подозрительное отсутствие движения на дорогах. Всё пахло большой, настоящей кровью. Вертолёт приземлился на посадочную площадку в двух километрах от цели. Высадка была стремительной и тихой. Они растворились в предрассветном тумане, как призраки. Движение к «Бухте» заняло сорок минут. Они шли, как их учили: бесшумно, с постоянным сканированием секторов. Бизон шёл в голове группы, его массивная фигура двигалась с удивительной лёгкостью. «Бухта» оказалась мрачным комплексом полуразрушенных ангаров и ржавых заборов. Местная охрана — перепуганные ребята из ВОХРа — передали им «языка»: бледного, задыхающегося мужчину с перевязанным животом, в потрёпанной камуфляжной форме без знаков различия. «Аврора» мгновенно взяла его под контроль, оценила состояние, ввела поддерживающую инъекцию. Его глаза, полные животного страха и ненависти, бегали по их маскам. Именно в этот момент, когда «Витязь» и «Ворон» начинали организовывать периметр для эвакуации, грянул бой. Не с фронта. С тыла. Откуда-то из развалин старого командного пункта ударили две снайперские винтовки почти одновременно. Пули просвистели над головами, одна шлёпнулась в землю в сантиметре от ноги «Мастера». — Контакт! Тылы! Двое снайперов, координаты… — начал докладывать «Витязь», прижимаясь к стене. — Молчать! — рёв Бизона перекрыл всё. Он не залёг. Он ринулся в сторону выстрелов, двигаясь зигзагами, невероятно быстро для своих габаритов. — «Аврора», с «языком» в укрытие! «Витязь», прикрывай её! «Ворон», «Мастер» — огонь на подавление по секторам Альфа и Бета! Ни шагу вперёд! Всё смешалось в какофонии выстрелов, криков и приказов. «Аврора», таща за собой раненого диверсанта, втолкнула его в полуразрушенный бункер и развернулась, чтобы прикрыть вход. Её мир сузился до узкой щели в бетоне. Она видела, как «Ворон» и «Мастер» ведут беспокоящий огонь, как «Витязь» пытается фланкировать. И видела Бизона. Он не просто бежал. Он охотился. Он использовал каждую складку местности, каждую груду кирпича. Казалось, он знал траекторию каждого выстрела ещё до того, как он раздавался. Один из снайперов, видимо, решил сменить позицию. Его силуэт на мгновение мелькнул в разбитом окне на втором этаже. Этого мгновения хватило. Бизон не стрелял. Он швырнул в окно гранату. Но не осколочную. Светошумовую. Ослепительная вспышка и оглушительный хлопок прокатились по развалинам. Последовала одна-единственная, чёткая очередь из автомата Бизона. Потом тишина. — Верхний чист, — раздался его хриплый голос в рации. — Нижний ушёл на восток. «Витязь», преследовать! «Мастер», мне данные! «Аврора», статус «ключа»? — Жив, стабилен, — она выдавила, всё ещё не веря, что всё кончилось так быстро. Через десять минут они были в вертолёте. «Язык», под повышенной дозой седативных, спал. «Ворон» молча перематывал бинт на царапнутой руке. «Мастер» с белым от напряжения лицом что-то настраивал в рации. «Витязь» смотрел в иллюминатор, его челюсть была плотно сжата. Бизон сидел напротив «Авроры», протирая ствол. Он не смотрел на неё. Смотрел в пол. Потом поднял голову. — Зарецкая. Доклад. Оцени свои действия. Она вздрогнула. Отчёт после боя. Как в учебке. — Я… обеспечила безопасность цели. Заняла оборону в указанном укрытии. Не вступала в перестрелку, сохранив возможность контроля за состоянием «ключа»… — Не это, — перебил он, и его взгляд, наконец, встретился с её. Он был страшен. Усталый, жёсткий, но в нём горел холодный огонь. — Что ты видела? Когда я пошёл на снайперов. Что ты увидела? Она замерла. Потом поняла. Он спрашивал не о её действиях. Он спрашивал о его действиях. О её оценке, как «глаз с тыла». — Я видела… что у них не было ни единого шанса, — тихо сказала она. — Вы шли не на удачу. Вы шли, точно зная их дислокацию после первого выстрела. Вы использовали рельеф так, будто заранее тренировались здесь. Вы не стреляли, пока не обеспечили себе абсолютное преимущество. И вы использовали нелетальное оружие, чтобы сохранить возможность допроса второго, если бы он не сбежал. Это была… идеальная работа. Не атака. Хирургия. В салоне воцарилась тишина. Бизон несколько секунд молча смотрел на неё. Потом медленно кивнул. — Хирургия. Да. Ты поняла. Это и есть наша работа. Не геройство. Хирургия. Холодная, точная и безжалостная. Запомни это. — Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. — Всем отдыхать. Через час — разбор полётов. Будет жарко. «Аврора» отвернулась к иллюминатору. За стеклом проплывали серые облака. Внутри у неё всё горело. Он не сказал «молодец». Он сказал «ты поняла». И это было всё. Это было признание того, что она видит мир так же, как он. Холодно, расчётливо, стратегически. И это признание было страшнее и слаще любой мыслимой близости. Потому что оно означало, что он наконец-то перестал видеть в ней «барышню». Он увидел своего бойца. И это было началом всего и концом всех её девичьих грёз разом.

***

Подземный штаб «Акулы». Через два часа после возвращения. Разбор полётов проходил в обстановке, которую можно было назвать «контролируемой мясорубкой». Бизон не орал. Его тихий, ровный голос резал куда больнее любого крика. Он, пиксель за пикселем, разбирал запись боя с тепловизоров и бортовых камер вертолёта. — Кочнев, — его палец замер на кадре, где «Ворон» на долю секунды выглянул из-за укрытия не с той стороны. — Что ты увидел, когда высунулся? Птичку? Ты подставил под выстрел не только себя, но и весь левый фланг «Витязя». Если бы снайпер был на полшага левее, у нас сейчас было бы на одного сапёра меньше и на одну проблему больше. Объясни. «Ворон», бледный, стоял по стойке смирно. — Я… услышал странный щелчок, товарищ капитан. Подумал, это ловушка. Решил визуально проверить. — Решил. — Бизон произнёс это слово так, будто это было ругательство. — У нас есть «Мастер» с датчиками и я со слухом. Твоё «решение» могло стоить жизни. Вне очереди. Несение вахты на КПП вместе с ВОХРом. Неделя. Будешь «решать», стоит ли пускать котят на секретный объект. Потом он перешёл к «Мастеру». — Савин. Твои помехи. Они сработали на 80%. Почему не на 100? Потому что ты заглушал канал, который они использовали для связи друг с другом. Но ты забыл про запасной, низкочастотный, который используется для детонации мин на расстоянии. Если бы у них были мины на подходах, мы все сейчас размазаны по деревьям. Твоя ошибка — неполный анализ спектра. Исправить. До завтра. Полный отчёт по всем возможным каналам связи «Северного альянса» за последний год. Сопоставить с типами мин. «Мастер» кивнул, сглотнув. Работа на сутки, если не на двое. — Валин, — Бизон посмотрел на «Витязя». — Управление группой в момент засадного огня. Ты сконцентрировался на фронте, забыв, что у снайперов может быть наводчик или третья точка. Ты отдал приказ «Авроре» укрыться, но не предусмотрел маршрут для её отхода в случае, если бы снайперы взяли её укрытие под обстрел. Ты думал на шаг вперёд, а нужно на три. Командир думает за всех. Всегда. Понятно? — Так точно, — «Витязь» выдохнул, чувствуя тяжесть упущения. И наконец, его взгляд упал на «Аврору». Она внутренне сжалась, ожидая разбора своих секунд нерешительности или недостаточно быстрой оценки. — Зарецкая. Он сделал паузу. Длинную. В зале все замерли. — Ты — единственная, кто не сделал ни одной тактической ошибки. Тишина стала оглушительной. «Ворон» и «Мастер» переглянулись. «Витязь» чуть приподнял бровь. — Ты выполнила приказ. Обеспечила сохранность цели. Заняла правильную позицию для наблюдения. И дала точную, быструю оценку ситуации по моему запросу. — Бизон отодвинул планшет и скрестил руки на груди. — Но у тебя есть один, фундаментальный недостаток. Ты всё ещё ведёшь себя как самый талантливый ученик в классе, который боится получить четвёрку вместо пятёрки. Она почувствовала, как кровь отливает от лица. Это было неожиданно и больно. — Товарищ капитан? — В бою нет оценок, Зарецкая. Есть жизнь и смерть. Ты так сосредоточена на том, чтобы сделать всё «правильно» по моим лекалам, что забываешь включать собственный инстинкт выживания. Когда я пошёл на снайперов, твоя задача была не анализировать мои действия, как на учебном фильме. Твоя задача была мгновенно перестроить оборону с учётом того, что я отвлекаю на себя основной огонь. Ты этого не сделала. Ты замерла и смотрела. Как на экзамене. В реальном бою эта задержка стоила бы тебе или «языку» жизни. Твой холодный ум — твоё главное оружие. Но если он работает только на анализ, а не на действие, он становится твоим гробом. Он встал и подошёл к ней вплотную. Не для устрашения. Для того, чтобы его следующие слова прозвучали тихо, только для неё, но в то же время на виду у всех. — Перестань стараться мне понравиться. Перестань доказывать, что ты достойна. Ты уже здесь. Теперь тебе нужно научиться не просто выполнять, а действовать. Без оглядки на меня. Потому что в следующий раз меня может не оказаться рядом, чтобы сделать твою работу за тебя. И тогда твой холодный ум должен будет крикнуть тебе, что делать, громче любого моего приказа. Понятно? — Так точно, — выдохнула она, и в её голосе впервые прозвучала не робость, а жёсткое, почти злое принятие правды. — Хорошо. Всем, кроме Зарецкой, свободны. К завтрашнему утру отчёты и выводы на моём столе. Зарецкая, остаёшься. Когда зал опустел, он указал ей на стул. Сам сел напротив, откинувшись, с видом глубокой усталости. — Ты сегодня спасла «языка». Его показания уже дали нить. Это важно. Но я говорю не об этом. — О чём же, товарищ капитан? — О том, что ты слишком много на меня смотришь, — сказал он прямо, без обиняков. — И я это допустил. Это моя ошибка. Я использовал твоё… отношение… чтобы выжать из тебя максимум. И ты его выжала. Но теперь это стало помехой. Для тебя. Ты должна видеть в командире командира, а не… эталон. Эталонов не бывает. Бывают живые люди, которые ошибаются. Как я сегодня ошибся, позволив группе так близко подобраться к месту забора «ключа». Он признал свою ошибку. Перед ней. Это было шокирующе. — Я… я не считаю вас непогрешимым, — попыталась она соврать. Он усмехнулся — коротко, беззвучно. — Не ври. Я вижу. И потому сейчас я тебе приказываю: с сегодняшнего дня все дополнительные занятия, все утренние доклады — отменяются. Ты будешь работать в общем ритме группы. Твоим куратором по медицинской и снайперской части будет назначен внешний специалист. Не я. Её мир рухнул. Это было отлучение. Наказание за… за что? За то, что она старалась? — Но почему? Я же… — Потому что иначе ты никогда не научишься стоять на своих ногах! — его голос резко повысился, в нём прорвалось раздражение. — Ты упрёшься взглядом в мою спину и не увидишь врага сбоку! Ты будешь ждать моего кивка, когда нужно будет действовать мгновенно! Я не могу позволить себе роскошь иметь бойца, который зависит от моего одобрения как наркоман от дозы! Ты сильнее этого. Намного сильнее. И тебе пора это доказать. В первую очередь — себе. А мне… — он запнулся, и его взгляд стал отстранённым, — …мне нужно, чтобы ты была жива и эффективна. Вне зависимости от того, где я нахожусь. Это приказ. Выйди. Она вышла. Её ноги были ватными. В коридоре она наткнулась на «Витязя», который явно её ждал. — Что, разнос? — спросил он тихо. — Нет, — она покачала головой, глядя в пустоту. — Отчисление. — Что? — Не из группы. Из… из его поля зрения. — Она посмотрела на командира «Акул», и в её глазах читалось не горе, а какое-то новое, ледяное решение. — Он прав. Я зациклилась. Пора работать. Без оглядки. Она прошла мимо, оставив «Витязя» в недоумении. В своей каюте она села на койку, уставившись в стену. Не было слёз. Была пустота, а потом — медленно растущая, холодная злость. Не на него. На себя. Он назвал её слабость, вытащил на свет и отрезал, как хирург. Без анестезии. Это было больно. Унизительно. И… освобождающе. Он снял с неё груз постоянного ожидания его взгляда. Теперь она была предоставлена самой себе. Теперь ей нужно было стать не лучшей для него, а просто лучшей. Без свидетелей. Без оценок. А Бизон, оставшись один в пустом зале, смотрел на дверь, в которую она вышла. Он только что сознательно сжёг мост, который сам же и построил. Потому что видел в ней не просто подчинённого. Видел потенциал, который мог зачахнуть в тени его авторитета. И потому оттолкнул. Жёстко. Безжалостно. Как когда-то, возможно, отталкивали его самого. Чтобы закалить. Чтобы выковать не просто отличного бойца, а лидера, который в один день сможет вести за собой других. Даже если этот день наступит, когда его, Бизона, уже не будет в строю. Он сделал это не для себя. Он сделал это для дела. И, как ни парадоксально, — для неё. И этот поступок был самой большой и самой безмолвной жертвой, на которую он был способен по отношению к той, что смотрела на него «влюблёнными глазами». Теперь эти глаза должны были научиться смотреть в лицо миру, а не искать в нём его отражение.

***

Заброшенный серверный зал, подземный штаб «Акула». 03:17. Тишину нарушал лишь едва слышный гул спящих серверов и скрежет её собственных мыслей. Аврора уже не помнила, что привело её сюда — предлог о «калибровке медицинских баз данных по горной болезни». Предлог был смехотворен, но система, уставшая от войн, проглотила его. А потом, в самых дальних, неиндексированных глубинах архивного массива, она наткнулась на призрак. Не на базу данных. На ошибку. На не вычищенный, не перенесённый на новые носители уголок цифрового прошлого. Папка с меткой «Т-327/СМ». Расшифровывалось просто: «Тарасов. Группа «Смерч». Сердце забилось так громко, что она боялась, будто его услышат через стены. Она скачала всё, что смогла, на автономный, незаметный носитель и, как тень, проскользнула обратно в свою каюту. Теперь она сидела на краю койки, планшет приглушённо светил в темноте, освещая её бледное, напряжённое лицо. Перед ней была история, написанная сухим языком рапортов, но между строк кипела жизнь. Отчёты капитана 3 ранга Тарасова Б.А. Операции в горных районах Центральной Азии. «СМ-4: Захват перевала, обеспечение коридора для основных сил… Потери: нет. Отличились: ст. л-т Ионов В. (подрыв моста в условиях ограниченной видимости), мл. л-т. Уманова О. (взлом системы связи противника, обеспечение информационной блокады)…» Имена. «Кот». И она. Уманова О. Ума. А потом — фотография. Чёрно-белая, зернистая, явно сделанная на любительский «Зенит». Группа стоит на фоне голых, величественных и беспощадных скал. На заднем плане — выцветшее небо. Люди в потрёпанной полевой форме, но с сиянием в глазах, которое не стереть ни пылью, ни временем. С краю, прислонившись к скале с видом философа, наблюдающего за суетным миром, стоит «Кот», Василий Ионов. В его руке — самокрутка, на лице — та самая, знакомая Авроре, хитрая, почти невидимая усмешка. Но не та, что пугала новобранцев, а другая — спокойная, принадлежащая своему месту. А в центре… В центре кадра — молодой Борис Тарасов. Уже «Бизон» легенд, и капитан 3 ранга, уже с тем же стальным каркасом в плечах, тем же властным изгибом бровей. Его рука — широкая, сильная ладонь — лежит на плече девушки. Невысокой, тонкой, но от неё исходит такая концентрация энергии, что это чувствуется даже через фото. Тёмные, забранные в пучек волосы , слегка выбиваются. Она смеётся, запрокинув голову, и одной рукой, в дружеском, но каком-то собственническом жесте, держит за шею высокого парня с вьющимися волосами и умными, весёлыми глазами — «Физика», как позже выяснила Аврора из подписей. Но не это приковало взгляд Авроры. Её взгляд прикован к нему. К Борису. Его поза не просто командирская. Она… защищающая. И в его глазах, смотрящих не в объектив, а чуть в сторону, на смеющееся лицо Умы, — нет привычной Авроре ледяной оценки. Там горит что-то сложное, сфокусированное, почти болезненное по своей интенсивности. Это не взгляд на подчинённого. Это взгляд на что-то своё. Самое ценное. И самое опасное. Аврора увеличила снимок до предела, пока лица не распались на пиксели. Она изучала каждый микровыражение. Свобода в позе Умы. Напряжение в руке Бизона. Смех «Физика», направленный на неё. Это был не треугольник. Это была молекула, где все связи были прочны, но одна — та, что между Борисом и Олесей — была натянута, как струна, готовая зазвенеть от любого прикосновения. Она лихорадочно пролистала дальше. Отчёты, схемы, сухие строчки. И в самом конце, на отдельном, отсканированном листке, написанном от руки тем самым, жёстким, узнаваемым почерком, который она видела на полях своих докладов, стояло: «…по итогам операции «Утёс» рекомендую к переводу в группу особого назначения «Нерпа» старшего лейтенанта Уманову О.М. Эффективность подтверждена в условиях экстремального стресса. Нестандартность мышления требует жёсткого контроля, но даёт тактическое преимущество. Личная ответственность за её включение – на мне. Тарасов Б.А.» И ниже, другой рукой, резолюция: « **.**.2018г. Утверждаю. Контр-адмирал Булатов И.М .» Лёд пробежал по спине. Он не просто перевёл её. Он взял личную ответственность. В их мире это значило больше, чем любые клятвы. Он ввёл её в самый секретный круг. Он сделал её призраком ещё до того, как «Нерпа» им стала. А потом… потом была официальная гибель «Нерпы». Взрыв. Весь состав. Если Ума была в «Нерпе»… то она погибла. Но эта мысль не укладывалась. Не вязалась с тем могуществом, что чувствовалось даже с пожелтевшей фотографии. Такая не гаснет просто так. Такая… исчезает. Чтобы продолжить работу в ещё большей тени. Значит, она… жива? Где? Кто она теперь? Аврора пыталась искать дальше. Любые упоминания Умановой после той даты. Ноль. Следы обрывались так резко, так чисто, что это само по себе было доказательством — доказательством высочайшего уровня секретности. Это не смерть. Это перевод в иную реальность. Следующие дни стали для Авроры испытанием на прочность. Она существовала в двух мирах. В одном — была старшим лейтенантом Зарецкой, снайпером и врачом «Акулы», выполняющей приказы капитана 1 ранга Тарасова. В другом — она была тенью, которая ночами пробиралась сквозь цифровые лабиринты, пытаясь нащупать контуры истории, в которой её командир был другим человеком. Она искала в его сегодняшней сдержанности, в его редких вспышках гнева или, того реже, одобрения — отголоски той страсти, того болезненного внимания, что были на фотографии. Но находила только стену. Ту самую стену, которую он возвёл между ними намеренно. «Акулы» заметили перемену. Не могли не заметить. — Слушай, Аврора, — сказал как-то за завтраком «Ворон», с любопытством разглядывая её синяки под глазами, — ты чего, с архивами ночами борешься? Выглядишь, будто тебя через мясорубку «Смерча» прокрутили, а не отчёты ихние читала. «Мастер», помешивая кашу, добавил без эмоций: — По логам, она уже все горные хребты Евразии по тактике штурма проштудировала. Дошла до личных дел командиров. Следующий шаг — гороскопы по датам рождения составлять для анализа боевой эффективности. Даже «Витязь», обычно погружённый в свои командирские думы, как-то остановил её в коридоре: — Мария, ты на сносях. Эти поиски… они тебя съедают. Мы — «Акула». Наше дело — будущее, а не прошлое. Соберись. Она отмахивалась, отшучивалась. «Изучаю корни древа, чтобы понять, куда растем», — говорила она. Но шутки звучали плоско. Её одержимость стала притчей во языцех. На неё показывали пальцами, когда она, задумавшись, проходила мимо. «Опять в прошлое ушла», — шептались за её спиной. Но её это не останавливало. Теперь она хотела знать не просто «что». Она хотела знать как. Какими они были? Как он смотрел на неё, когда не было камер и рапортов? Что значила эта «личная ответственность» на самом деле? И главное — где она сейчас, эта Ума? Жива ли? И если жива… что она для него сейчас? Призрак прошлого? Незаживающая рана? Или что-то большее? Однажды ночью, уставившись в пиксели той самой фотографии, Аврора поймала себя на мысли, которая заставила её содрогнуться. Она ревнует. Не к живой женщине. К призраку. К тени из прошлого, которая, возможно, до сих пор владела тем, чего она, Аврора, со всем своим старанием и холодным умом, никогда не сможет достичь — настоящим, неслужебным местом в его жизни. И эта ревность была тем опаснее, чем беспочвенней. Она воевала с тенью. И проигрывала, потому что тень была частью его самого. Частью легенды, в которую она так отчаянно влюбилась.

***

Общая зона отдыха «Акулы». Вечер. В помещении царила редкая, почти домашняя атмосфера. После изматывающих учений Бизон дал им передышку. «Витязь» возился на импровизированной кухне, пытаясь по рецепту своей бабушки приготовить что-то съедобное из тушёнки и гречки. «Мастер», устроившись в углу с ноутбуком, играл в шахматы против сложного ИИ, изредка цокая языком. «Аврора» сидела в своём любимом кресле у торшера, уткнувшись в планшет. Но её взгляд был пустым — она не читала отчёты, а снова и снова прокручивала в голове те чёрно-белые пиксели и жёсткий почерк. И был ещё «Ворон», Николай Кочнев. Сегодня он был особенно щеголеват — свежевыбритый, в чистой, хоть и камуфляжной, футболке, от него пахло не порохом, а дорогим (по меркам их быта) гелем для душа. Он был человеком-праздником. Вечный двигатель розыгрышей, баек и неуёмного флирта с любым существом женского пола, которое попадалось на глаза — от суровой буфетчицы в столовой до оператора связи в штабе (последний флирт закончился лёгким разрядом электрошокера, который «Ворон» с гордостью демонстрировал как трофей). Он был клоуном, но клоуном гениальным — его «безбашенность» на учениях часто оборачивалась невероятными, спасительными решениями. Он любил своё дело сапёра с почти поэтическим фанатизмом, называя взрывчатку «огненными цветами», а мины — «спящими драконами». И он искренне считал, что жизнь в их подземелье нужно раскрашивать яркими красками всяческих глупостей. Сегодня его красками решила стать Аврора. Он заметил её задумчивость и, как истинный дворовый кот, решил, что это приглашение поиграть. — Ой, смотрите-ка, наша снежная королева опять в своих ледяных архивах утонула, — запел он, подбоченившись перед её креслом. — Что там на сей раз, Аврора? Планы Наполеона на Бородино изучаешь? Или любовные письма Петра Первого Екатерине? Может, поделишься? А то у нас тут скучища, а ты себе целые исторические романы в голове строишь. Аврора даже не подняла на него глаза. — Отстань, Коля. Не до тебя. «Ворон» сделал преувеличенно обиженное лицо. — «Не до тебя»? Ой, как больно! А я тут новый анекдот про лейтенанта и медведицу припас. Смешной до слёз. Хочешь, расскажу? Хотя нет, вижу — настроение не то. Может, тогда просто поболтаем? Про жизнь, про любовь, про высокое? Я, между прочим, очень душевный собеседник. Девушки подтвердят. Правда, последняя сказала, что у меня душа как у селёдки — солёная и скользкая, но это она просто обиделась, что я… — Ворон, — Аврора наконец оторвалась от планшета, и в её глазах читалось неподдельное раздражение. — Иди к «Мастеру» поболтай. У него там ИИ, он тебе хоть ответит. Мне некогда. Это было как пощёчина. Дружеская, но пощёчина. «Ворон» замер, его шутовская улыбка сползла. Он ценил Аврору. Не для флирта (хотя попытки были, и не одна), а как друга, как надёжного товарища, на которого можно положиться спиной. А она его отшивала к какому-то компьютеру. — Ну, если так… — он с преувеличенным достоинством развернулся и направился к «Мастеру». — Эй, технарь! Человек пообщаться пришёл! Отложи свою железку! «Мастер» (Савин) медленно поднял голову. Его глаза за стёклами очков были пустыми, мозг всё ещё был наполовину в игре. — Хм? — промычал он. — Скучно! — объявил «Ворон», плюхаясь на диван рядом. — Аврора в своих дебрях копается, командир наш что-то там варит, пахнет подгоревшим… Давай поболтаем. Или в шахматы сыграем. Я белыми. «Мастер» уставился на доску на экране, потом на «Ворона». — Сыграем, — сказал он без эмоций. — Но если ты хоть раз скажешь «хожу конём» или «а вот мой дед в деревне так играл», я тебя этим ноутбуком придушу. Понимаешь? Это не деревня. Это — алгоритм. И твой дед, с его конём, проиграл бы ему за семь ходов. «Ворон» обиженно надул губы. — Ну вот, все такие грубые сегодня. Всех архивная лихорадка Авроры заразила. Ладно! Пойду к самому источнику нашего пропитания! Командир должен выслушать чаяния рядового бойца! Он направился к «Витязю», который, сосредоточенно хмурясь, помешивал в кастрюле нечто, издававшее двусмысленный запах. — Виктор Юрьевич! Командир! Поговори со мной! Жизнь теряет краски! Даже технарь меня обидел! «Витязь» (Валин) не отрываясь от кастрюли, вздохнул. Он терпел «Ворона», как старший брат терпит гиперактивного младшего, но сейчас был не в настроении. — Коля, видишь, я готовлю? — спросил он ровным голосом. — Видишь это? Это наше ужин. Если я отвлекусь, он пригорит. А если пригорит, мы будем есть угли. А если мы будем есть угли, у нас заболят животы. А если у нас заболят животы, завтра на учениях ты будешь не взрывать, а искать кусты. Мне это надо? — Ну… — Нет, не надо. — «Витязь» указал ложкой в сторону дивана. — Иди, посиди. Помолчи. Помедитируй. Или сходи помоги «Мастеру» его ИИ обыграть. Только подальше от кухни. «Ворон», окончательно пришиблённый, поплёлся обратно в центр комнаты. Он посмотрел на Аврору, погружённую в свой мир, на «Мастера», сражающегося с машиной, на «Витязя», воюющего с тушёнкой. Обычно он был солнцем их маленького коллектива, зажигалкой, которая высекала искру смеха даже в самые мрачные дни. А сегодня его искру никто не хотел раздувать. Он плюхнулся на пол, прислонившись к дивану, и достал из кармана маленький, идеально отполированный кусочек гексогена в прозрачной капсуле — его талисман, «драгоценность», как он её называл. Покрутил в пальцах, глядя на игру света на гранях. — И чего вы все такие скучные? — пробормотал он себе под нос, но уже без надежды быть услышанным. — Жизнь-то одна. А вы в архивах да в алгоритмах копаетесь… Эх. Его весёлая, безбашенная натура не понимала этой тихой, иссушающей одержимости прошлым. Он жил настоящим. Взрывом, который вот-вот грянет, девушкой, которая сегодня улыбнулась, шуткой, которая сорвётся с языка прямо сейчас. И ему было искренне грустно и непонятно, почему его огонёк сегодня никому не нужен. Особенно обидно было от Авроры. Он считал её своей. Не в романтическом смысле, а в смысле «своей в доску», такой же немного чудаковатой, но живой. А она предпочла пыльные отчёты его обществу. В этот момент «Витязь» громко кашлянул от дыма, «Мастер» тихо выругался, проиграв компьютеру, а Аврора глубже уткнулась в планшет. «Ворон» вздохнул и спрятал свою «драгоценность» обратно в карман. Похоже, сегодня шоу было отменено. Осталось только ждать завтрашнего дня, когда можно будет снова что-нибудь грохнуть, кого-нибудь подразнить и почувствовать себя живым. А пока — тишина, нарушаемая лишь шипением гречки и тиканьем шахматных часов в ноутбуке «Мастера». Скука смертная. И от этого ему было по-настоящему, по-детски обидно.Сцена. Общая зона отдыха «Акулы». Через полчаса. Грусть-тоска «Ворона» и общая задумчивость были внезапно разрезаны, как ножом, скрипом открывающейся тяжёлой двери. В проёме возникла массивная фигура Бизона. За его спиной, чуть в стороне, с каменным лицом, но с едва уловимым огоньком в глазах, стоял «Кот» в своей неизменной, безупречной полевой форме. Вид их вместе, в их логове, в неформальное время, заставил всех инстинктивно выпрямиться, даже «Витязя» у плиты.. Бизон, не говоря ни слова, прошёл прямо к столу, отодвинул стул и тяжело опустился. Его взгляд скользнул по планетшету в руках Авроры и обиженной физиономии «Ворона». — Расслабились, — констатировал он, но в голосе не было привычной стали. Скорее, констатация факта. — И правильно. Завтра силы понадобятся. Он протянул руку, взял с центральной тарелки самый аппетитный бутерброд с толстым куском колбасы и откусил. «Акулы» застыли в почтительном, но слегка ошарашенном молчании, наблюдая, как их командир методично уплетает их ужин. «Кот», не сдвигаясь с места у двери, подхватил, его голос прозвучал ровно, но с лёгкой, знакомой им всем язвительностью: — Завтра, между прочим, будем дух укреплять. Не в спортзале. В воде. Ледяной. В условиях, максимально приближённых к тому, как течёт в трюме, когда в борту дыра размером с твоё самомнение, Кочнев. «Ворон» побледнел, но пытался держаться. «Витязь», как хозяин, нашёл в себе силы спросить: — Товарищ капитан, а какие вводные по завтрашним учениям? Бизон, прожевывая, махнул рукой в сторону «Кота», мол, «пусть он рассказывает». «Кот» скрестил руки на груди. — Вводные простые: вы — аварийная партия. Корабль тонет. Вы — не тоните. Всё. А детали... — он усмехнулся, — ...детали вы узнаете по ходу дела. Как в жизни. В этот момент «Ворон», всё ещё не оправившийся от обиды и державший в руке свой собственный, уже начатый бутерброд, не удержался: — А снаряжение какое будет? Хоть бы гидрокостюмы нормальные выдали, а то в прошлый раз... Он не договорил. «Кот» бесшумно оттолкнулся от косяка и в два шага оказался перед ним. Его взгляд упал на бутерброд в руке «Ворона». — А это что у тебя? — спросил он с деланным любопытством. — Бутерброд... — растерянно пробормотал «Ворон». — Бутерброд, — повторил «Кот» задумчиво. — Интересно. А я вот думаю, не диверсионная ли это закладка в форме бутерброда. Надо проверить. Для вашей же безопасности. Быстрым, не оставляющим возражений движением он вынул бутерброд из руки «Ворона» и, откусив при всех здоровый кусок, удовлетворённо кивнул. — Вроде безопасно. Но рисковать не будем. Конфискую до полной экспертизы. «Ворон» стоял с открытым ртом, глядя, как его ужин исчезает в руке инструктора. Бизон тем временем доел свой бутерброд, отпил из кружки, которую «Витязь» машинально подсунул, и поднялся. Он обвёл группу взглядом. — В общем, готовьтесь. — Он бросил взгляд на «Кота», который уже доедал конфискованный бутерброд. — Кот, пошли. Дела. Они развернулись к выходу. Бизон уже взялся за ручку, но вдруг остановился, обернулся и посмотрел на «Кота». В его голосе прозвучала не приказная, а какая-то бытовая, уставшая нота: — Кот, а... Больше ничего говорить не пришлось. «Кот» обернулся. Они обменялись взглядом — мгновенным, но невероятно ёмким. Взглядом людей, которые понимают друг друга с полуслова, с полувзгляда, прошедших через огонь и воду. Бизон ничего не добавил. Он просто слегка кивнул в сторону стола, где оставалась тарелка с нетронутыми бутербродами. «Кот» тут же всё понял. Он развернулся, с деланно-серьёзным видом прошёл обратно к столу, взял всю тарелку под мышку. — Несанкционированное скопление пищевых продуктов после отбоя, — отчеканил он. — Нарушение. Изымается. Спите хорошо. Мечтайте о тёплой водичке. И с этими словами он последовал за Бизоном, прихватив с собой все оставшиеся бутерброды. Дверь закрылась. В комнате повисла тишина, которую через мгновение разорвал возмущённый шёпот «Ворона»: — Они же... они всё забрали! И мой откусанный, и все остальные! «Витязь» вздохнул, глядя на пустой стол. — Командирский рацион... Видимо, так теперь и будет. «Мастер» равнодушно пожал плечами, уже погружаясь в ноутбук: — Логично. Высокоранговые особи имеют приоритет в распределении ресурсов. Элементарная биология. Аврора молчала, но в уголках её губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Её ум, ещё минуту назад занятый призраками прошлого, теперь был полностью захвачен абсурдностью только что произошедшего. Бизон и его… сообщник. Они пришли, нагнали страху, объявили о завтрашнем кошмаре и украли ужин. С самым серьёзным видом. Это был не просто подкол. Это была какая-то первобытная, звериная демонстрация иерархии, приправленная чёрным юмором. И в этом было что-то такое… свое, бандитское, что заставляло забыть об архивах. Не начальственно-далёкое, а наоборот — какое-то грубое, мужское признание их «своими», пусть и через кражу ужина. И это, как ни странно, согревало сильнее любого бутерброда. — Значит, завтра нас ждёт ледяная вода и голод, — констатировала она наконец, и в её голосе прозвучала первая за долгое время живая, не вымученная интонация. «Ворон», всё ещё не верящий в реальность происходящего, упал на диван. — Голод — это ещё ничего. Но они забрали бутерброд с копчёной! Я его специально из дому передачей выписал! Это же личное дело! Это вне уставных отношений! Надо жаловаться! Кому? Ему же? — Он указал пальцем на дверь, понял абсурдность и простонал. — Всё пропало. Шоумен умер. Убит горем и кражей бутерброда. И странное дело — после этого визита, после этого беспардонного, почти детского «наезда» атмосфера в комнате изменилась. Обида «Ворона» была настолько искренней и комичной, что «Витязь» не выдержал и фыркнул. Потом рассмеялся. «Мастер» позволил себе лёгкую улыбку. Даже Аврора почувствовала, как углы её губ сами собой поднялись. Они были ограблены своими же командирами. У них украли ужин и объявили о завтрашних пытках. Но в этом был какой-то дикий, братский шик. Это значило, что они — свои. Что с ними можно вот так. Не по уставу, а по-пацански. И это, как ни парадоксально, согревало душу куда сильнее любого бутерброда. Пусть и украденного. — Ладно, — вздохнул «Витязь», — будем есть гречку. Ту самую, что я чуть не спалил. Всё равно вкуснее украденной колбасы не будет. А завтра… завтра посмотрим, чьи носки будут затыкать пробоины. И «Ворон», с рычанием ворча про «военно-бутербродное преступление», поплёлся наливать всем ту самую гречку. Начинался вечер. Последний спокойный. И он уже не казался таким уж скучным.