Глава 1

      Я помню все. Помню слишком много и слишком подробно. Помню, как открывал глаза, ощущая разрывающую боль в каждой клеточке тела. Кроме ног, которые я тогда не чувствовал, но даже это не сразу понял. Помню запахи больницы, звуки реанимации, руки медсестер и слова врачей сквозь пелену боли. Я был не в себе, но сейчас помню много. Даже слишком много. И как собирал себя изнутри через десять лет, я тоже помню.       Человеческая память необъятна. Она вмещает в себя все, что ей вздумается, и ты никогда не выбьешь это из нее. Даже то, что ты отчаянно хочешь забыть. Забыть. Забыться? Иногда это одно и то же, а иногда — просто не существуют одновременно. Сколько я ни пытался забыться, не выходило. Казалось, я испробовал все способы, кроме тех, что не позволяли мои тогдашние моральные принципы и социальный статус. Я ударился в работу — просто не умел ничего другого, так было нужно, чтобы не сойти с ума и не свернуть на дурную дорожку. Я бы свернул туда с радостью, если бы не она — Алиска смотрела на меня снизу вверх. У нее не было сомнений, что я могу все, что знаю все ответы. Так я стал настоящим полковником полиции, а моя дочь все еще считает, что я знаю все ответы. И я до сих пор помню все. 2006. Москва       ​В голове такой туман, что даже мысли неохотно цепляются друг за друга. Я пытаюсь сделать вдох и чувствую, как боль острой иглой прошивает меня насквозь. Насквозь. Я помню парк. Помню, как увидел людей с пистолетами, услышал крики, дал команду Мухтару… дальше — только боль, резкая, заполнившая все вокруг меня. Я не помню, как упал. Не помню, как попал в больницу. Даже не помню, успел ли подумать, что это конец. Сейчас я удивляюсь тому, что все еще здесь. Наверняка Муха постарался, привел кого-то. Как он там?.. а Ленка?..       Я силюсь открыть глаза, у меня почти получается, я уже несколько раз отключался, и снова и снова пытался вспомнить. Каждый раз, будто заново проживая этот вечер и достраивая какие-то додуманные моим едва живым мозгом моменты. Глаза едва открываются, даже сфокусироваться не выходит. Свет вокруг серый, безликий. Я вижу размытый потолок. Вижу… стойку капельницы? И снова силы покидают меня. Я не чувствую ничего.       И снова чувствую свое сознание. Снова я очнулся и не хочу больше отключаться. Не хочу терять эту нитку с существованием. Я не хочу умирать. Каждый раз, теряя сознание, не знаю, очнусь ли снова. Но я не боюсь. Может, потому, что никак не могу повлиять на это, не могу не проваливаться в бездну? Может, это лекарства, которые в меня вливают, так туманят разум. Сколько я здесь? День, два? Не дай бог неделю… Хрулев все шишки скидает и будет прав. В нерабочее время, да так надолго выпал из боевой готовности… в нос бьют какие-то больничные запахи. Я их не различаю — Муху бы сюда, он бы рассказал нам, что это за коктейль из дряни. Я слышу впервые за все время пищание чего-то над ухом — похоже, это та самая штука, что говорит всем, что я еще живой и теплый. Я даже слышу чей-то разговор, сквозь свою пелену, будто они говорят через воду, но слышу.       «Что там Колосов?» — это говорит девушка. Медсестричка? Я начинаю думать о том, какая она — молоденькая, фигуристая… силюсь открыть глаза и улыбнуться ей, как снова слышу — теперь уже мужчина — «Оплатили Бостон ему. Даст Бог будет ходить». И вдруг я забываю о медсестре. Меня абсолютно не волнует цвет ее глаз и волос. Я пытаюсь сжать руки в кулак — слабо, но что-то выходит. Задержав дыхание, пытаюсь проделать это с ногами. Не чувствую ничего.       Я начинаю часто дышать, снова и снова, собрав все вновь обретенные силы, пытаюсь сделать что-то. Хотя бы почувствовать. Я тяну руку, чтобы дотронуться до колена, и рука чувствует ногу. Нога — ничего. Паника. Вот что меня охватывает в ту же секунду. Мне дурно. К горлу тут же подкатывает горькая тошнота. Я поворачиваю голову на бок и все еще часто дышу. Глаза открываются непроизвольно. Я бешено оглядываю все вокруг — палату, людей — вижу, как ко мне кто-то бросается, что-то говорит. А я пытаюсь сказать что-то в ответ, но выходит невнятное бормотание, я будто разучился говорить. Пытаюсь указать на ноги, но снова чувствую накатывающую неостановимойволной слабость. Нет, нет, нет, пожалуйста! И в этот раз серый свет палаты снова померк. 2006. Бостон, США ​      Английский я учил в школе, и как-то повода не было попрактиковаться. Вот и случился. Я все еще плохо соображаю, сам перелет стерся из сознания, он был где-то на уровне ощущений — как перекладывали с каталки на каталку, и это отозвалось в теле острой болью, будто электрический разряд. А дальше помню постоянное ощущение дурноты и… легкости? Может, меня чем-то накачали? Скорее всего. А потом я резко перестал понимать разговоры вокруг. Выхватывал редкие понятные слова и пытался соединить, но еще не оправившийся мозг отказывался вспоминать что-то кроме «what is yourname?» Мне пытались что-то объяснить, а я лишь указывал на ноги и спрашивал «will go?» — и ни разу не получил какого-то хотя бы минимально утвердительного ответа. Что-то размытое, это я понимал, даже толком не зная языка.       Со временем я начал разглядывать все вокруг, пытаться сравнить с отечественными клиниками. Я смотрел американские сериалы про врачей и — увы — меня пришли лечить не милые ординаторши-модели, а седые мужички, медсестрой, которая чаще всех оказывалась у моей койки, была упитанная, неповоротливая чернокожая женщина; от нее веяло материнской заботой, она постоянно справлялась, как я себя чувствую, что у меня нового, я даже научил ее русскому «привет», и скоро она заходила в палату с ломанным «привет». Ее звали Вивиан.       Я пытался узнать у нее что-то о своем состоянии (я по-прежнему не чувствовал ног), но она каждый раз повторяла что-то, необычно быстро тараторя — видимо, пыталась приободрить. Обычно она говорила со мной, как с ребенком — медленно и простыми фразами.       Время шло, я смотрел на календарь и думал о том, что осталось в Москве. О тех, кто остался. Что там сейчас? Как они? Как Муха? Ленка…. ну и Толик. Каким я к ним вернусь? Кем я теперь буду? Я не терял надежду на возвращение к нормальной жизни, к работе, но… сто процентной уверенности у меня не было, как, наверно, и ни у кого — ни у врачей, ни у Вивиан. Одна лишь мысль о том, чтобы остаться инвалидом, заставляла все мышцы сжаться, сердце замирало в груди, потом пускалось в галоп, когда я представлял, как мать сажает меня в ванную с инвалидной коляски, моет… я стискивал зубы, сжимал простынь в кулаках и повторял, что я не буду так жить. Лучше умереть.       Но в один из дней (я уже потерял им счет) Вивиан о чем-то шутила со мной и, смеясь, шлепнула ладошкой мне по колену. И я почувствовал, это касание было так же естественно, как и мое имя и вообще существование. Я сказал, что чувствую. На русском. 2026. Москва       —Полковник Колосов, рад приветствовать.       — Здравия желаю, товарищ генерал.       Я уже знал, что он мне поручит. Я заблаговременно съездил в питомник и не мог понять, что точно чувствую: ностальгию о былой молодости, скребущую тоску или… или что?       — Значит, это… — я листнул «собачье личное дело» — внук моего Мухтара?       — Так точно, полковник.       Я смотрел на фотографию совсем молодого пса, и правда очень похожего на Муху. Мы не так долго работали вместе, но он успел стать частью меня насовсем. Даже сейчас, сквозь годы, я вдруг почувствовал себя тем, тридцатилетним, кто кидает псу на уши женский лифчик, кормит сыром, чувствует мокрый нос на своей щеке вместо будильника, и невольно улыбнулся.       Я огляделся — мне снова пятьдесят, я смотрю на фото его внука, у меня взрослая дочь. Я знал, что тот, мой, Мухтар достался «по наследству» парню, который меня спас. Достойная благодарность. Это лучшее, что у меня тогда было. Знаю, что прожил он довольно долгую и счастливую жизнь. У меня была возможность повидать его, пока он был жив, но я решил, что это лишняя травма для собаки. Я знал, что он меня помнит, но отбирать его у этого Макса не стал, а бередить старые раны своим внезапным появлением — слишком больно для всех. Мы завели Алисе щенка шпица Буню — существо милое, но абсолютно бестолковое. Со служебными собаками я больше никогда не работал. Моего Мухи не стало семь лет назад. А десять — не стало той, без кого я вообще ничего не смыслю.       — Здорово как, считайте, семейная династия.       — Да уж, это точно.       Я положил папку на стол и, попрощавшись, вышел. Возвращение к истокам — это развитие или деградация? Я пришел в точку отсчета? За-чем?

***

      ​Собака была точь-в-точь такой, каким я помнил Муху. И зовет этот недокинолог его точно так же. Только пес сам какой-то… «не для жизни, для работы». Для нас Муха был… полноценной частью команды, а здесь совершенно бестолковый кинолог делает вид, что виновата собака. Я присаживаюсь на корточки перед псом, треплю его по шерсти, и мне снова кажется, что все по-прежнему. Что сейчас зайдет Ленка с шоколадкой, за ней — Хрулев с нагоняем — только вместо них я вижу вокруг себя желторотиков, и мне надо доказать, что они не безнадежны. Я давно не чувствовал себя прежним, тем, кем был в «Щуке» — молодым, беззаботным парнем — и знакомство с этим псом будто возвращает меня туда. Мы в другом районе, я уже давно не лейтенант и уже доказал всем, что могу невозможное (увы, не всегда), но вдруг показалось, что солнце снова светит ярче и трава зазеленела по-другому.       Котов… как его там, Глеб, кажется. На вид парень неплохой, настроенный на работу, но ничерта не смыслит в работе со служебной собакой. А я смыслил? Да ничего я не смыслил, когда брал себе Муху. Мы просто сошлись с «первого взгляда» — того самого, когда я указал ему на цепь и он закрутил ноги бандита. Как там это молодежь называет? Ментальная связь? А тут… работа, работа и работа. Эх, молодежь, нет в вас души. Теперь я — своего рода Хрулев. Я — Хру-Хру, кто бы мог подумать. Интересно, старик еще жив? Было бы славно его огорошить такими новостями. Что теперь я — тот, кто журит молодежь и дает нагоняи. И с ними я — самый настоящий Хрулев, начальник, полковник — звездочки все еще жгут плечи, по мне, если совсем уж честно, их там слишком много, и они намекают, что большая часть пути уже пройдена. Когда ты лейтенант — все еще впереди. Но когда полковник — что остается? Писать мемуары? Рассказать мне есть что. Только не очень хочется.       Когда молодежь сматывается из кабинета, я выхожу к Мухтару (он не Муха, Муха — один, его дед, это я придумал это сокращение от клички), он, будто чувствуя мои намерения, подходит и утыкается носом в колени. Я глажу его, говорю что-то про его деда, что и он настоящий красавец и мы научим этих гавриков уму-разуму; говорю, что он тут тоже начальник — наравне со мной, и вижу глаза — невероятно умные, осознающие каждое мое слово. Боже уже двадцать лет, целых двадцать лет, почти жизнь.       — Не давай им спуску, Мухтар, сделаем с тобой из них человеков, — еще раз провожу ладонью ему по макушке и даю сыр. Ленка всегда так подкармливала Муху.