Глава 3

2007. Иркутск       Я помню, как мы впервые созвонились с ней после длительного молчания. Помню длинные, тягучие паузы. У нас было столько всего, что хотелось сказать друг другу, но мы молчали. То ли не зная, с чего начать, то ли боясь болтнуть лишнего. Начинали говорить о работе (о прошлом и настоящем — как там всё без меня), но каждая клеточка тела буквально протестовала — не сейчас, ты с ума сошел, какая работа?!       Когда я сказал, что уже могу сам ходить, я слышал, она расплакалась. Так, как умеют женщины — буквально в себя, захлебываясь внутри слезами, но желая не показать это собеседнику на другом конце трубки (и страны). Я отчего-то улыбнулся. Может, потому, что где-то внутри грела мысль, что она переживала за меня, думала обо мне. А может, я просто был рад снова ее слышать.       И зачем-то я сказал «новый опер, наверно, всё моё уже присвоил» — я хотел бы сказать, что имел в виду только Муху и «Ниву», но слукавлю. Плевал я на «Ниву». В телефоне повисла вязкая пауза — такая, что, казалось, пальцы липли друг к другу и к телефону. И вдруг она нарушила молчание. И я услышал слова, которые когда-то сам говорил ей: «Ты хочешь поговорить про нас?»       Я огляделся. Я сижу в квартире матери в Иркутске, еле-еле научился передвигаться самостоятельно, непонятно какие у меня перспективы и насколько получится восстановиться, но я вдруг уверенно осознал: или сейчас, или никогда. В голове вихрем пронеслись все разы, когда я пасовал. Неужели нужно было смотаться за океан, буквально развалиться на части и собраться заново, чтоб решиться на такие простые слова?       — Хочу. Ленка, я тебя никому не отдам, никакому чертову оперу, пусть он на моей машине разъезжает, пешком дойду и морду набью. Ленка, я люблю тебя.       И снова пауза. У меня перехватило дыхание от того, насколько четко и быстро я сказал то, что должен был сказать уже давно. То, что означало бы для меня, что пути назад нет, и сейчас я наконец-то был к этому готов.       — Тём…       Её голос прозвучал тихо, приглушенно; я подумал, что сейчас она скажет о том другом — не могла же она так долго ждать признания новоиспеченного инвалида. И вдруг осознание того, как это выглядело, обрушилось на мою голову. Пока я мог бегать и прыгать, я не говорил ей этого и вполне успешно увивался за другими, изредка подтверждая свой к ней интерес. А когда тем, другим, я стал не нужен, когда едва коньки не отбросил и с трудом передвигаюсь — да, конечно, вспомнил о «боевой подруге». Это было не так для меня, но, я был уверен, она подумала именно об этом.       Я уже хотел было сказать, чтоб не брала в голову, но услышал ее: «Я тебя тоже. Я простила тебя». Меня окатили двумя тазами воды. Сначала ледяной и сразу следом кипятком. Сердце забилось чаще, но и пропускало удары, казалось, через один.       Дальше мы были не в состоянии продолжать разговор. Как будто подростки, сидели и не знали, что делать дальше, что говорить. В Москве был еще ранний вечер, светло и, наверное, тепло. В Иркутске было уже темно, и я представил Ленку в ее квартире, представил вид из ее окна, как она смотрит на клонящийся к концу день через стекло. Может, даже открывает окно и чувствует легкое касание вечернего прохладного ветерка, который путается в ее волосах.       Я сам открыл окно у себя — мне нужен был воздух. Да и исходя из представленной картины в Москве, впуская воздух внутрь иркутской квартиры, я будто почувствовал свою принадлежность к столичной жизни — той, которой я лишился.       — Я была рада тебя слышать. Давай поговорим позже.       Я сказал ей что-то подобное, и она сбросила звонок. Что ж я за идиот такой?! Почувствовать себя подростком в тридцать лет — непередаваемое ощущение, что ты дебил в высшей степени. Оказывается, всё было так просто все эти годы. Просто взять и сказать, и не убегать от самого себя, веря, что ничего никуда не денется. Делось. Вся жизнь куда-то делась.       Недолго постояв у окна, я дохромал до кровати (долго стоять всё еще не удавалось) и продолжил смотреть туда, на засыпающий Иркутск, и представлял Москву. Представлял, что, наверное, сейчас этот Макс гуляет с Мухой, что Толик проверяет у Даньки домашку, а Ленка… так же, как я, смотрит в окно на бьющие жизнью улицы. О чем она думает? О том, что я придурок последний и что вспомнил про нее, когда для остальных стал неликвидом. Когда моя былая удалая резкость была ликвидирована одной единственной пулей.       На следующий день я ждал звонка. Самому себе не признавался, но ждал, что сейчас она позвонит и всё вдруг резко станет хорошо. Я окажусь в Москве, восстановлюсь на службе, и мы будем выгуливать Муху вечерами. Потом я глядел на «колесного инвалидного монстра» в углу комнаты и понимал, что для меня даже выйти на улицу пока целый подвиг. Куда там служба.       Я уже жалел, что сказал ей об этом. Не то время и место. Нужно было прийти в норму, прилететь в Москву и уже там, тогда… а не, будучи еще двухколесным, петь серенады. Это выглядело как желание жалости, а я не привык, чтоб меня жалели. С другой стороны, с плеч будто свалился груз, который там лежал больше десяти лет. Я выпустил своих демонов наружу, давая им полную свободу действий. Мне больше ничего не оставалось, как наблюдать их вальс над моей головой.       Вечером, хотя уже скорее ночью, телефон зазвонил. Ленка. Я не помню, сколько мы провисели на трубке в ту ночь, но этот разговор лился сам по себе, как бурная горная река. Нам не нужно было прерываться, чтоб решить, о чем еще сказать и что ответить. Мы просто цеплялись за слова, как пауки, создающие паутины практически в воздухе. Мы вспоминали прошлое, переплетая это с тем, что я пропустил за время отсутствия в столице, и с моим нынешним состоянием. Я, как мог, храбрился и не хотел ни на грамм выглядеть немощным инвалидом, убеждал, что еще полковником стану.       В какой-то момент я услышал вопрос, который, наверное, лет десять уже висел над нами как дамоклов меч, и когда-то он должен был прозвучать.       «Тём, а почему ты тогда? Когда мы были вместе. Почему?»       Я сразу понял, о чем она. Это был не лучший эпизод моей биографии, и хвалиться там нечем, но это уже сделано. И если вчера я пошел ва-банк, то сегодня давать заднюю точно не мог. Иначе зачем это всё? 1995. Москва       Мы встречались уже пару месяцев, я любил ее. Любил впервые в жизни эту миловидную блондиночку, но любил с ветром в голове. Мне было двадцать лет, и вокруг было полно миловидных блондинок и ярких брюнеток, а уж рыженьких ураганчиков… У меня глаза разбегались. С каждой хотелось переброситься парой слов, улыбнуться ей хотя бы мимоходом и увидеть ответный взгляд из-под ресниц. Я так любил эти несерьезные заигрывания, которые ни к чему не обязывали. Красивых девушек было слишком много. Тихие скромницы и роковые разлучницы. Я видел их интерес ко мне, и кто я такой, чтоб обделять желающих вниманием?       Поначалу на нее я даже внимания не обращал. Общался с теми, кто сам был не против. Она не была тихоней ни разу, но была и не из тех, кто будет вешаться на таких, как я. Она была серьезной в этих вопросах, но в других могла отчебучить что угодно. Училась хорошо, но так же спала на лекциях, как и я. Одевалась спокойно, но это только сильнее бросало мне вызов. Она была такой, как и большинство девушек вокруг — молодой, красивой, верящей в завтрашний день.       У нее был свой круг общения, в который я не входил. Я знал, что она ни с кем не встречается и что ее папа полковник. Это был очередной вызов. И скоро я понял, что этот вызов принят: смотрел на нее чаще, чем на других, оказывался с ней рядом, искал глазами в коридоре — но не признавался себе в этом. Это была та самая неосознанная стадия, когда объект обожания уже держишь в поле зрения, но еще вдали от собственного мозга. С мозгом у меня была напряженка. Отягощенный фон в виде папы-полковника меня изрядно тормозил сделать из нее подружку на пару раз. Да и что-то внутри уже знало, что она для меня — не про это. Для этого есть другие.       Неосознанно я начал держаться ближе к ней, мы начали общаться — сначала кое-как, потом ближе, ближе. Оказывались в одной компании на шумных тусовках, где она вела себя в рамках приличия, я это тщательно контролировал, будто у меня был на то приказ ее отца-полковника. Я танцевал с кем хотел, трогал, кого хотел, но следил за ней. Мне было плевать, если, пообнимавшись со мной, та Иришка пойдет обниматься с любым Ваней, но она не должна была так делать. Она и не делала, даже не зная о моих «логических цепочках».       Я вызывался проводить ее до дома, мы смеялись, обсуждали вторую часть «Терминатора», еще какую-то дурь. Я узнал, что она слушает «Агату Кристи» и знатно удивился. Миловидная блондинка была полна сюрпризов. Я не решался подниматься к ней в квартиру. Образ папы-полковнка всё-таки пугал и заставлял мое воображение рисовать какого-то злющего солдафона, который никого на пушечный выстрел к дочери не подпустит.       А проводив ее, я шел куда угодно, слонялся по улицам, в общаге всегда находилась девчонка, с которой можно было пофлиртовать или хотя бы бросить короткую улыбочку. С ней такое не работает и никогда не сработает.       Спустя, наверное, полгода от моих обхаживаний, которые были похожи на похождения кастрированного кота, я решил, что хочу большего и уже не могу просто провожать ее, пересекаться на общих тусовках и учебе, и поцеловал её. И только поцеловав, понял, как давно хотел этого и как хочу снова. Так плавно мы и начали встречаться, вроде как официально для всех вокруг.       Собственной персоной я слышал, как все вокруг говорили, что это ненадолго и что «они меня знают». И ни разу, кстати, про нее подобного никто не сказал. Все про меня. Я лишь усмехался. Давайте, давайте, прыщите ядом.       Это было что-то другое, не такое, как с остальными. Я не почувствовал удовлетворения после пары первых поцелуев, мне, наоборот, захотелось еще и еще, хотелось большего снова и снова. Я вглядывался в ее лицо и не понимал, как раньше не замечал среди остальных. Это сколько? Пару лет точно ее не было в поле моего зрения. А сейчас она заполнила его. Я честно не отвлекался больше ни на кого, ни на каких других девушек больше не разменивался. Папа-полковник будто располагал к такому подходу.       Мы гуляли подолгу, иногда почти до утра на каких-нибудь набережных, смеялись, обсуждали всё, что угодно. Впервые в жизни я так вел себя с девушкой. Я подхватывал ее на руки и смеялся. Она обвивала меня руками за шею и смеялась. Я списывал у нее конспекты. Она подкармливала меня домашними пирожками.       Через пару месяцев мы переспали. Это получилось само собой. Я, как обычно, провожал ее после занятий, и она, сославшись на отсутствие отца дома, пригласила подняться. Мы часто так делали. Пили чай и целовались. Но тогда не остановились, и я сам не понял, как лежал в ее кровати, чувствуя, как ее руки скользят по моей спине. Я был у нее первый и знал об этом — и это вскружило мне голову. Я был будто пьяный и никак не мог протрезветь.       Она всё же познакомила меня с отцом — статным полковником с такими же статными усами, который в одиночку воспитывал дочь после смерти жены. Он оказался совсем не таким страшным, хотя и смотрел будто с недоверием. Будто видел во мне то, что даже я сам не видел или игнорировал. Тогда мне казалось, что он считал меня будто ниже рангом — я же из рабочей семьи с далекой периферии. У моих родителей даже в Иркутске не было такой квартиры, как у них в Москве. Полковничьи хоромы. Мы вроде бы поладили, но иногда он глядел на меня так, что мне хотелось вытянуться по стойке смирно, но я лишь отшучивался.       Время шло. Эмоции и бури от первых поцелуев остались в прошлом, а девушек вокруг меньше не становилось. Многим было все равно, что я уже вроде как не свободен, и они бросали на меня те же взгляды (или мне хотелось так думать), а я непременно отвечал подобным. Это ведь просто игра. Обычные кошки-мышки. Я не переступал черту.       Мы так же уединялись у нее, стараясь не попасться полковнику, и это давало адреналин, и начинающие угасать эмоции ненадолго вспыхивали. Когда неожиданно для нас в двери начинал ковыряться ключ, мы быстро подскакивали и старались имитировать приличное чаепитие или разбор очередного параграфа. Мне тогда казалось, что у нас это выходит идеально. Теперь я понимаю: полковник всё понимал, просто не мешал и делал вид, что верил в то, что мы прилежно учимся на наспех заправленной кровати.       Иногда мы сидели у меня в общаге, ей нравилось, хотя я думал, что дочке полковника, выросшей в офицерских кругах, вряд ли понравится это логово тараканов. Но она ловила какую-то романтику этого места, особенно любила, когда мы по каким-то событиям (будь то сданная сессия, или 1 мая, или вторая среда октября) собирались в холле и пели песни под гитару.       И вот, как сейчас помню, 15 мая 1995 года она не пришла на такую посиделку, хотя обещалась. Мы сидели в холле второго этажа половиной общаги и потягивали пиво, подпевая что-то из «Ласкового мая». Рядом со мной оказалась брюнетка, она выглядела постарше, наверное, выпускной курс. Боже, я даже не помню, как ее звали и как она выглядела!       Не помню, как и почему вообще посмотрел на нее, как ее ладонь опустилась на мое колено. Она выглядела взрослой, раскрепощенной, потягивая пиво из банки и смеясь в голос. Я помню, что на ней было надето что-то яркое. А я, видимо, ведусь на яркое. Помню, как она пошла «отойти», а я увязался за ней и, догнав, что-то сказанул. Что-то пошло-развратное. Во мне было не меньше полутора литров пива и несколько выкуренных сигарет. Моей невменяемости в тот момент позавидовал бы любой шизик с глюками.       Помню, как она накрутила локон на палец и прижала меня к стене, жадно целуя. Думаю, в ней было не меньше алкоголя, чем во мне. Помню, как затолкнул ее в свою комнату и бросил на кровать, как она влекла меня в это пламя порока.       Как в любой некрасивой истории, произошло то, что не должно было произойти. Она всё же смогла прийти и, не найдя меня в общем сборище, пошла искать под произвольную вариацию Седой ночи в исполнении пьяных студентов.       «Знаешь, Седая ночь, ты все мои тайны…»       Она открыла дверь в мою комнату и увидела всё. Меня, брюнетку и…я протрезвел, услышав её крик. Она крикнула, кто я, и убежала, хлопнув дверью. Я слез с брюнетки и посмотрел ей вслед. Я ей изменил. Она ушла. Моя Лена ушла. 2007. Москва.       — Я дурак был… молодой совсем, не ценил, — я будто смотрел на себя со стороны и видел парня, который влюбился по уши, но не был готов к этому. Слишком рано накрыли настоящие чувства неокрепший разум. — Я не должен был…       «Не должен», — эхом услышал я в трубке. В Москве уже, наверное, тоже темно, совсем ночь. Ей завтра на работу, а она вспоминает со мной то, что по-хорошему бы забыть.       Как бы повернулась наша жизнь, не поступи я тогда так? Мы были бы сейчас счастливы? Я бы не получил ранение? У нас была бы семья, дети, собака и отдых на море раз в пару лет? Или разбежались бы через пару лет отношений? Я не дал нам это проверить. Только вот таких чувств я больше ни к кому не испытывал и снова принял ту самую выжидательно-наблюдательную позицию, когда до мозга еще не дошло, что мы влипли.       Сейчас всё уже дошло, но я это «всё» испортил — и пути назад не было.       — Я хочу прилететь, — вдруг сказала она, и воспоминания вмиг улетучились. Я снова сидел в квартире матери в Иркутске, а это всё было больше десяти лет назад.       Ленка? Прилететь? Я оглядел квартиру — не ее московские хоромы, это точно. Вспомнил лицо, которое вижу каждый день в зеркале — осунувшееся, худое, с провалившимися глазами, в которых погас тот задорный огонек. Я хотел её видеть. Хотел больше всего на свете. Но как я мог обречь ее на это?       — Я соскучился, — вместо этой вереницы мыслей сказал я, не успев осознать, что сделал это вслух.       Она говорила неуверенно, будто сомневалась, и я сомневался вместе с ней. Что нас ждет вместе? А по отдельности? Другого шанса у нас может не быть. А ждать еще десять лет уже выше моих сил. Судя по тенденции, если мы упустим шанс и в тридцать, то к сорока годам меня все же пристрелят нахрен. Вот и повод встать поскорее на ноги.       — Я тоже… — почему-то я знал, что по ее щекам текут слезы. Тихие, молчаливые слезы. — Тёмка, ты не представляешь, что я пережила, пока тебя не было, не представляю, что ты там пережил, но думать, что ты, может быть, уже…       — Тише… — я сказал это почти шепотом, — я тут, я в порядке.       — Я собралась написать рапорт об увольнении. И буду с тобой.       Я не поверил своим ушам, ведь думал, что речь идет о кратковременном визите, максимум, на неделю. А она… собралась прилететь насовсем?.. Я остолбенел. Нет, я безумно не хотел ее никуда отпускать от себя, но это сейчас прозвучало громче любых слов о любви. Громче моего вчерашнего признания. И если я сейчас снова спасую, струшу, очередного шанса может и не быть.       — Я очень жду тебя.