8. Спустить спусковой крючок

Дорога к банкетному залу тонула в гнетущей, почти осязаемой тишине. Клятвы и обещания, только что данные в их единственном честном месте — горной пещере, — никак не желали ложиться на душу. Разве это было легко? Просто взять и вручить свою жизнь человеку, которого тебя годами учили ненавидеть? Тому, кто сломал часть твоего детства, кто похитил тебя, и — вишенка на торте — был племянником твоего потенциального убийцы. Разве можно без содрогания подписать себе такой приговор? — Полумафия, — тихий голос блондина нарушил этот парад тревожных мыслей. — Что? — Фадиме резко повернула голову.  Глаза девушки, едва они покинули земли Кочари, не переставая наполнялись жгучей влагой.  — Пожалуйста, перестань плакать. Я не могу смотреть на твои слёзы. — Боишься, что брат увидит меня в таком виде и снова бросит под стадо? — попыталась съязвить Фадиме, но голос предательски дрогнул, выдавая её фальшь. — Я не боюсь твоего брата. Я лишь переживаю за тебя… — Исо крепче сжал руль. — Ты обещала, что с этого дня мы понесем эту ношу вдвоём. Но мы не успели даже доехать до собственной свадьбы, а ты уже готова утопить эту машину в слезах. Его слова, которыми он отчаянно пытался перевести всё в шутку, подействовали на Фадиме как детонатор. Ярость вспыхнула мгновенно. Ей казалось, что для Исо всё это — лишь игра, прикол, очередная сцена для его бесконечного стендап-концерта. Она чувствовала, что кладет на этот алтарь свою свободу, в то время как он лишь приобретает новую тему для шуток перед будущими зрителями.  — Так для тебя это лишь ещё один повод для шуточек, Фуртунчик? — в голосе брюнетки закипела настоящая желчь. Она была на грани, ещё секунда — и этот натянутый нерв окончательно лопнет. — Что? — блондин уставился на неё в упор, не веря своим ушам. — Ты сейчас серьёзно, Фадиме? — Более чем. Исо резко ударил по тормозам. Шины взвизгнули, и Кочари едва не влетела в приборную панель. Машина, свернув с дороги, замерла в густых придорожных кустах. Разъярённый блондин вылетел из салона, словно пуля. «О Аллах, если он сейчас не придет в себя, он наговорит ей такого, что назад пути уже не будет». Парень тяжело, с хрипом дышал, вцепившись пальцами в голову, словно пытаясь унять нестерпимый гул в висках. «Как наивно, — пульсировало в его сознании, — как горько и наивно думать, что в этой камере пыток под названием "судьба" забронировано место только для неё одной». По гравийной дорожке раздался мягкий, едва уловимый хруст — звук осторожных шагов. Исо почувствовал её приближение всем телом. Каждая проступившая мурашка сигналила о том, что эта строптивая дикарка стоит за его спиной. Его тело, давно переставшее подчиняться рассудку, вновь предательски отзывалось на её близость. Повисшую тишину, тяжелую, как грозовое облако, прорезал голос Фуртуны: — Я знаю, что твоя единственная защита — это бить наотмашь, причинять боль другим, лишь бы на мгновение заглушить свою собственную. Но почему ты так уверена, что я принес на этот алтарь меньше твоего? Что я пролил недостаточно крови или выплакал недостаточно слёз в детстве?  Блондин продолжал стоять к ней спиной, глядя куда-то в пустоту перед собой. — Фадиме, ты ведь знаешь… Мне не было и пяти, когда отца не стало. Я не помню его голоса, не знаю тепла его рук. Я даже не ведаю, от кого унаследовал этот цвет глаз. Он не успел научить меня запускать воздушного змея, не показал, как правильно танцевать хорон. Я знаю своего отца лишь по обрывкам чужих рассказов и холодным воспоминаниям матери. Пожалуйста, услышь меня: я понимаю твою боль так, как никто другой. Моё сердце обливается кровью за каждого, кого затянуло в эту мясорубку. Никто из нас этого не заслужил. Исо наконец обернулся, и в его взгляде было столько обнаженной правды, что девушка невольно отступила на шаг. — Мы оба — сироты этой войны, Фадиме. Разменная монета в руках людей, которые разучились любить. На кону стоит не только твоя свобода, но и моя жизнь. Я никогда не чувствовал любви ни от кого, кроме брата и бабушки. Для матери мы всегда были лишь инструментами, деталями в её грандиозных планах. Но я, как младший, всегда оставался самым ненужным, лишним элементом. Даже сейчас, в этом браке… никто из них не видит нас. Они поглощены своей ненавистью, а мы для них — пустое место. Он сделал глубокий вдох, глядя ей прямо в душу. — И как бы ты ни дорожила своим братом, как бы ни ценила свою семью, помни одно: придёт день, и они оставят тебя, если того потребует их игра. Ты станешь жертвой. Я же предлагаю тебе иной путь — перестать быть пешкой. Стань победительницей в своей собственной игре. Я не тот человек, который станет запирать тебя в клетке и диктовать условия. Ты вольна сама решать, каким будет наш брак. И если однажды ты поймешь, что всё это было ошибкой… я не встану у тебя на пути. Ты вверена в руки Всевышнего, Фадиме, и только тебе решать, куда идти и что делать. Девушка инстинктивно отступила назад. Правда била под дых, выбивая остатки кислорода. Фадиме была не готова услышать это от кого-то другого, ей хватало и того, что осознание собственной ненужности душило её тихими ночами. Если этот парень, которого она так старательно пыталась считать чужаком, видел её насквозь — против кого ей тогда воевать?  В этой бесконечной войне у неё действительно не осталось соратников. Внезапно, с пугающей ясностью, она осознала: она совсем одна. У Адиля была Эсме, а у них двоих — Элени. У Гезепа была Ильве, у той — сын. Каждый в этой семье имел свой якорь, свою тихую гавань. У Фадиме же не было ничего, кроме её шипов и фамильной гордости. — Прости, — голос брюнетки прозвучал непривычно тихо, лишенный своей вечной колкости. — Ты прав во всём. Я осталась одна уже очень давно, и мне... мне страшно это признать. Мне было проще сделать больно тебе, чтобы не чувствовать свою пустоту. Но ты не заслужил этого, Исо.  Парень замер. Он ожидал чего угодно — новой вспышки гнева, едкого замечания, удара, — но только не этой обнаженной, хрупкой честности. Извинение от этой «маленькой колючки» ощущалось как нечто невозможное, почти сакральное. — Ты не одна, маленькая мафиозница. Как бы ты ни отнекивалась, на этом пути у тебя всегда будет твой верный… армейский друг, — вдруг негромко хохотнул Исо, разрушая чары тяжелого момента. Фадиме не выдержала и слабо улыбнулась. Эта нелепая шутка стала тем самым спасательным кругом.  — Думаю, моя мама уже выслала за нами поисковый дрон, — усмехнулся парень и, аккуратно взяв Фадиме за руку, повел её обратно к машине.  Это прикосновение было для них совершенно иным. Ток, словно живительная река, пробежал по всему телу, разливаясь горячей патокой, наполняя каждую клеточку чувственным теплом. Одно дело — играть влюбленных под прицелом сотен глаз, и совсем другое — вот так просто идти по гравию, чувствуя, как обжигает душу и заставляет плавиться всё вокруг чужая  ладонь. Грань между игрой и жизнью окончательно стерлась. Их «росток», пробившийся сквозь камни в пещере, становился всё сильнее. И мысль о том, чтобы пройти остаток пути с этим несносным «армейским другом», больше не казалась Фадиме приговором. Их прибытие к банкетному залу ознаменовало собой новую главу. Они вошли не просто как молодожены, а как триумфаторы, чья решимость была сильнее любого осуждения. Воздух вокруг них словно сгустился от невысказанных эмоций, исходящих от родственников, но эта волна напряжения разбилась о нерушимую стену их единения. В одно мгновение все взгляды приковались к ним. Пара шла, крепко держась за руки, и казалось, что рука одного была не просто продолжением, а неотъемлемой частью руки другого, символом их нерушимого союза. Фадиме двигалась с высоко поднятой головой, её взгляд приковывал к себе и восхищенные, и завистливые взоры. Исо, шедший рядом, не скрывал своей гордости за теперь уже жену, и его глаза победно блестели, отражая их общий триумф. Он не произнесет этого вслух — по крайней мере, сегодня. Но он чувствовал каждой клеткой: эта девочка теперь «его». И самым важным делом всей его жизни отныне станет защита её хрупкого мира. Он подарит ей будущее, которого она заслуживает: без грохота выстрелов, без запаха крови и горьких слез. Только смех, только радость и эта их странная, пока ещё безмолвная, но такая настоящая любовь. Первый танец разворачивался по всем канонам: обволакивающая музыка, гости и плавно двигающиеся «армейские друзья». Но для Исо весь зал был лишь фоном — он никак не мог перевести взгляд с брюнетки. Фадиме была невероятна: слишком красива, чтобы оставаться незамеченной. Блондин неустанно вертел головой во время их танца, его трясло от восхищения, и он становился всё более неадекватным. Кроме того, он настойчиво искал недостойные взгляды на свою жену, готовый в любой момент иметь официальный повод набить кому-нибудь лицо. — Ты ничего не хочешь мне сказать? — заговорчески произнесла брюнетка, и в её голосе прозвучала игра, как будто на кону была тайна, которую не следовало выдавать по первому требованию. — А что я должен сказать? — хитро прищурился блондин. Его улыбка была как ловушка: невинная, но тонкая, граничащая с провокацией. Фадиме, не скрывая намеренного нарочитого раздражения, в танце специально наступила ему на ногу. — Оф, Исо, — проговорила она, будто это было наказание и приглашение одновременно, — ты такой остолоп. Он не отстранился, наоборот, придвинул девушку ближе. Музыка обволакивала, свет мягко растекался по лицам, и в этом приглушённом свете любое прикосновение казалось значительнее, чем было на самом деле. — Тебе очень подошёл мой подарок, — сказал он тихо, — у меня не было времени по‑достоинству оценить его. Парень посмотрел на неё как на пойманное животное: в его взгляде было и любопытство, и собственническая радость. Глазки Фадиме забегали — фраза прозвучала двусмысленно, оставив после себя тёплое напряжение. Она чувствовала его взгляд — пронзительный, как ледяной штырь под кожу; от него по спине поползли мурашки, лёгкая дрожь. — Но я не мог не сказать: ты очень красивая, тебе очень идёт. Фадиме лишь слегка улыбнулась. Ей и так было известно — и видно по его глазам — что она красива; этот факт не требовал подтверждения, но приятно было слышать признание чужого восхищения. Она наклонилась ближе, так что его ухо оказалось под её дыханием; хотела, чтобы рядом никто не услышал. — Даже если буду знать, что вся Фуртуна вымрёт, никогда на тебе не женюсь, Фадиме Кочари, так? — в глазах брюнетки засверкал огонёк, играющий, словно вызов. Исо в ответ улыбнулся по‑другому — чуть мягче, чуть издевательски. — Не так, Фадиме Фуртуна, — произнёс он и в танце снова притянул её к себе, обняв за талию. Это объятие длилось всего секунду; оно было обещанием и проверкой границ. Где‑то в стороне Адиль метнул молнию: холодная и яростная. Не хотелось быть убитым на собственной свадьбе, поэтому блондин аккуратно разорвал столь близкий контакт, сделав шаг назад. Всё происходило в строгом соответствии с традициями: хорон, песни, и, конечно же, надевание золота на невесту. Зарифе Фуртуна с трудом пыталась прикрепить на плечи Фадиме ожерелье, крайне похожее на слиток, который весил больше самой невесты. Рядом стоящий Исо, щеголяя в дорогих Ролексах, подаренных ему любимым братом Адилем, не мог сдержать улыбки, наблюдая за этой комичной сценой. Особенно забавляло его поведение матери, которая, казалось, пыталась с помощью золота выкупить для новоиспеченной пары место в особняке Фуртуна. Однако планы невестки неожиданно нарушила Ширинум. Подойдя к детям, она крепко обняла их, произнося с нежностью:   — Вы теперь доверены друг другу, мои дорогие.   Молодожёны поцеловали руку бабушке, и, к своему удивлению, увидели, как женщина аккуратно протянула им небольшую связку. Догадаться было несложно — это были ключи от их нового дома, от того места, куда они теперь будут возвращаться вновь и вновь. Там, где будут потрескивать в камине поленья, где еда будет пересолена до краев — ведь Фадиме ещё не наигралась с вкусовыми рецепторами Исо. Где будет множество перепалок и споров за фамилию девушки. Это был однозначный конец их прошлой жизни. Ничего не будет как прежде — теперь их ждали ежеденедельные или, не дай бог, ежедневные встречи в Фуртуне, а затем и  в Кочари. Там, в этом месте, пропитанном ароматом свежезаваренного липового чая, будут строиться новые планы мести и обсуждаться замыслы, которые порой граничили с безумием.  Они стояли на пороге новой странной жизни, где каждое утро будет начинаться с надеждой, а вечер завершаться мечтами о тихом и спокойном будущем.  — Дом в деревне Кочари, но не так близко к твоему брату, милая, — произнесла Ширинум, поглаживая девушку по щеке и подмигивая внуку с озорным прищуром. Она прекрасно понимала: любому мужчине хочется оставаться мужчиной, а не жить под одной крышей со своей женой и уж тем более спать где-то на полу — упаси Аллах. Фуртуна уже пошла на большие уступки, предоставив им отдельное жильё. Но лучше пусть будет так, чем жить в одном доме с убийцей, который явно не был доволен сложившейся ситуацией. Сердце пожилой женщины болело. Она беспрестанно ощущала тревогу из-за Шерифа. Он не жил в особняке, держался в стороне, мало с кем общался и, казалось, плёл новые интриги. Мысль о том, что он может продолжить своим замыслы против Фадиме, не давала женщине покоя. Но эти сироты не были виноваты в злых играх своих родственников. Именно поэтому женщина, обняв их на прощание, отпустила молодых. И те упорхнули из этого зала, где в воздухе всё ещё витало напряжение.  Сев в машину, они снова тронулись в путь. Но теперь точка их путешествия была новой — домик высоко в горах, подальше от людей и чужих глаз. Никто не отменял медовый месяц. Пусть у этих двоих он длился всего один день, но убежать от шума и взглядов им было необходимо. Внедорожник остановился высоко в горах, и девушка невольно замерла от открывшегося вида. Этот дом будто вышел из старой сказки: тёплое дерево фасада тянуло взгляд вверх к резным балконам, уставленным глиняными горшками с розовыми и алыми геранями. Белые стены первого этажа и грубая каменная опора придавали ему тяжесть веков, а резные перила и свисающие металлические колокольчики шептали о простых радостях и долгих теплых вечерах. Перед домом — аккуратный газон с дорожкой из каменных плит, столик и клумбы, где смешались ароматы акации, мха и свежего сена. За домом лес разворачивался густым зелёным полотном, а дальше — горы, прикрытые низкими облаками, словно старые свитки, нависшие над долиной. Картина была захватывающей. И Фадиме вдруг стало грустно от мысли, что её медовый день — ненастоящий. Фальшивый. В таком месте хотелось оказаться с любым человеком: сидеть под тёплыми лучами солнца, дышать горным воздухом и просто наслаждаться тишиной. Но реальность была иной. Она была здесь заперта со своим врагом. Как странно работает человеческий мозг: слово «враг» и мысль о «фальшивом медовом дне» никак не хотели укладываться вместе, будто кто-то настойчиво пытался обмануть её саму.Смешно. Блондину очень не хотелось нарушать эту тихую идиллию, но по календарю всё-таки была зима. Пусть в Трабзоне она ощущалась иначе, чем, например, в Сибири, стоять в одном свадебном платье было холодно. — Давай зайдём, полумафия. Хватит мёрзнуть. У нас ещё будет целый день, чтобы налюбоваться этой красотой, — сказал он и засмотрелся на девушку. Кажется, для него не существовало никакой окружающей красоты. Самое главное было здесь. Перед ним. Фадиме заметила его взгляд и напряглась. Одно дело — флиртовать перед всеми. Так и надо. Они молодожёны. Они вроде как любят друг друга. Но совсем другое — здесь, высоко в горах Трабзона, где вокруг никого и ничего. Здесь было страшно. Здесь всё было по-новому. Его взгляд заглядывал куда-то глубже и вызывал чувства, о существовании которых девушка даже не подозревала. Жар медленно разливался по телу, и было непонятно, где он собирался осесть. Брюнетка сглотнула и попыталась вернуть привычную колкость: — Рот прикрой. И не забывай моргать. И аккуратно вошла в дом.  Благо дом был большим. Очень большим. Правильнее сказать — гигантским особняком в три этажа. И только для них двоих. Поэтому опасений по поводу ночёвки не возникало. По крайней мере, так казалось. Они разошлись по разным этажам. Фадиме поднялась на самый верхний и выбрала комнату с видом на горы и задний сад. Исо остался на втором этаже. Выбирать ему, впрочем, было бессмысленно. То место, куда он действительно хотел, было заблокировано внутренними границами дозволенного. Как бы он ни флиртовал и ни оказывал знаки внимания, они о таком не договаривались. Быть опорой и поддержкой не означало иметь чувства. Ведь так? Он выбрал первую попавшуюся комнату — с небольшой односпальной кроватью. Явно не ложе для новобрачных, скорее кроватка для прислуги. Парень прыснул от смеха. А на третьем этаже разгорелась личная борьба Фадиме. Первым делом она сняла фату. А вот платье… Платье не поддавалось никаким усилиям. И как оно вообще должно было поддаться, если его застёгивала Эсме? Да ещё и не одна. — О, Аллах, за что мне это наказание? — выкрикнула брюнетка. Выбор был невелик: либо лечь спать в платье и наутро сразу его выбросить (хотя что ещё с ним делать?), либо — самый ужасный вариант — спускаться вниз и просить расстегнуть муженька. И всё бы ничего, но Кочари электризовало от одного взгляда на этого парня. И, кажется, его — тоже. А так как это был ФИКТИВНЫЙ БРАК, Фадиме старалась как можно громче напоминать об этом самой себе. Выплеск таких чувств никак не вязался с понятиями «ненастоящий», «ложный», «фальшивый». Поэтому ей отчаянно хотелось избежать контакта. Поразмыслив ещё пару минут, поуговаривав себя и убедив, что это просто тяжёлый день — ведь с самого утра она заливалась слезами и теперь это просто новый вариант выхода её эмоцией, — девушка направилась на нижний этаж. Застав мужа уже переодетым, она невольно позавидовала ему. Блондинчику явно не приходилось стягивать с себя кусок ткани, не дающий дышать весь день. Прокашлявшись, она заставила Исо развернуться к ней лицом. — Что, платье не снимаешь? Так понравилось быть невестой? — Да, Фуртунчик. Каждый день, не прекращая, хочу быть невестой. — Зачем? Ты что, сумасшедшая? — он явно не выкупал прикола. — Была бы я нормальной, я бы тут сейчас не стояла! — вспылила Кочари. — Оф… Я не могу сама расстегнуть платье. Мне помогали его надеть. Щёки Фадиме мгновенно залились румянцем. Исо, осознав, что сейчас ему придётся помочь, заёрзал и начал переминаться с ноги на ногу. Эта картина её неожиданно развеселила. То есть смущается сейчас не она, а он. «О, Аллах, чем ты нас сейчас проверяешь?..» — И… и что тебе от меня надо? — начал мямлить Исо. От прежней уверенности не осталось и следа. Фадиме улыбнулась. — От тебя, Фуртунчик, ничего. А вот от твоих рук помощь бы пригодилась. И, кажется, эта фраза стала спусковым крючком. Вся двусмысленность вдруг перестала быть случайной. Интонация, взгляд — хищный, заговорщический. Лиса Алиса, решившая ударить неожиданно. — Фадиме… Фадиме… — блондин тяжело дышал. — Что ты сейчас говоришь? — Да перестань ты, армейский друг, — брюнетка со всей силы ударила его в плечо. — Платье помоги расстегнуть. Или мне что, вниз в деревню идти помощи просить? Очнувшись от оцепенения и внезапного страха — а вдруг она и правда пойдёт просить помощи, и кто-то ещё увидит эту красоту, — Исо выпрямился. — Хорошо, — выдохнул он. — Давай помогу. Фадиме очень медленно подошла к нему и, встав прямо перед парнем, повернулась спиной. — Там замок дурацкий, — бросила она. — Придержи его, чтобы молния не разошлась. Исо принялся выполнять приказ женушки. Аккуратно подцепив большими пальцами крошечный замок, он почти сразу понял, что ему нужна опора — иначе платье расползётся. И где её взять? Раздумья заняли секунду. Мизинцем он осторожно коснулся шеи девушки, нащупывая нужную точку. И в тот же миг между ними будто что-то вспыхнуло. Бах. Электрический разряд. И каждый из них это почувствовал. Теперь ток исходил из самой чувствительной точки на шее Фадиме. Огонь от прикосновения стремительно разливался по телу, заставляя её плечи непроизвольно сжиматься. Подушечки пальцев Исо покалывало, будто он держал оголённый провод. Притяжение было почти физическим. Сознание заволакивало пеленой. Ноги девушки предательски подкашивались. «Это же просто молния…» — отчаянно пыталась убедить себя девушка. — Дёргай… — вырвался хриплый голос, совсем не похожий на её обычный. Исо дёрнул.