Глава 12: Всю оставшуюся жизнь

Том не поворачивает к дому. Крыльцо остаётся пустым и тёмным, входная дверь распахнута настежь с тех пор, как он крался за ней, и он начинает тащить её в лес на обочине дороги. Гермиона снова представляет того горного льва. Разъярённого. С пулей в лапе, но всё ещё достаточно здорового, чтобы бродить вокруг. Достаточно здорового, чтобы напасть, несомненно. Достаточно здорового, чтобы узнать беззащитную цель, когда увидит её. — Нет! — выдыхает она, тянувшись к хижине, вцепившись руками в пустоту. Руки обхватывают её за талию, удерживая брыкающееся тело. — Нет? Так должно быть. Как я и сказал, ты это заслужила. Она выворачивает шею, вглядываясь в темноту. Внезапно Том отпускает её, и она летит лицом вперёд в грязь, едва успевая выставить руки. Он нависает над ней. Тонкая скатерть, теперь уже порванная и грязная, свисает с его пальцев. Она беззвучно колышется на ветру, словно призрак. Едва шевеля губами, она говорит: — Я думала, ты имел в виду… награду. Он смеётся и садится на корточки рядом с ней, роняя скатерть. — Ну, это уже твоя проблема. Может, стоило попросить разъяснений, прежде чем делать такие смелые предположения. Я ждал большего от такой талантливой, звёздной студентки, — он грозит ей пальцем, словно её поймали на лжи. Так оно и есть. Гермиону и правда поймали. Она смотрит на него снизу вверх, камешки впиваются в колени и локоть, пока он не говорит: — Ну? Так и будешь лежать? Не успевает она взять себя в руки, как Том рывком поднимает её и прижимает к стволу дерева. Кора врезается в спину, добавляя ещё одну царапину в копилку. Руки автоматически упираются ему в грудь, хватаясь за рубашку, и она оглядывается по сторонам. На всякий случай. У животных глаза в темноте… светятся, да? Даже без луны, они отражают звёздный свет. Если очень постараться, можно вспомнить… Том жёстко сжимает её челюсть и рывком поворачивает лицо к себе. — Смотри на меня. Давай. Большой кошки давно след простыл. Теперь тебе нужно бояться только меня, понятно? Может быть, это спад адреналина, но на глазах у неё выступают слезы. Чувствуя, как кора царапает спину, Гермиона, всхлипывая, бормочет, что сожалеет. Она говорит, что была неправа. Что была глупой. Она и есть глупая. Но она научится, потому что это была такая дурацкая затея, и она больше никогда не попробует сделать это снова. Обещает. Скорее всего. Том улыбается, обнажая все зубы, и она вжимается в дерево так, что кора цепляет волосы. — Знаю, знаю. Ты не совершаешь одну и ту же ошибку дважды, верно? — Он покачивает её голову из стороны в стороны, изображая, как она мотает головой. — К сожалению, это то, что тебе придётся доказывать мне временем. Доверие нужно заслужить, и я не люблю давать вторые шансы. Лодыжки слабеют и подкашиваются, она вцепляется в его рубашку, цепляясь за него как за последнюю надежду. — Пожалуйста, не убивай меня, — пищит она. Улыбка Тома сменяется театральным хмурым взглядом. — И с чего бы тебе такое в голову пришло? — Между ними его вторая рука, та, которой он наносит удары, очерчивает линию от рёбер до лобковой кости. Один долгий воображаемый разрез. Гермиона цепляется за него и умоляет, потому что он этого хочет. Он прерывает её поцелуем. Он не нежен, и она едва понимает, как реагировать. Может, поэтому он использует хватку на её челюсти, чтобы наклонить её голову, приоткрыть её рот шире для себя. Он облизывает её нижнюю губу и отстраняется ровно настолько, чтобы сказать: — Я знал, что ты девственница, но не знал, что ты будешь настолько хреново целоваться. Сквозь ледяное оцепенение пробивается укол возмущения. — Я… я в ужасе, — указывает она. — Это не оправдание, — он снова целует её, и да, её тело прижимается к нему, но только потому, что ей холодно. Только потому, что она боится той большой кошки. Может, она и целуется хреново, но у Тома с этим полный порядок. Он толчком отбрасывает её назад, так что у неё перехватывает дыхание. Прежде чем она успевает сориентироваться, его пальцы уже исследуют её киску. — Уже готова, — бормочет он. — Ты действительно легко возбуждаешься. Гермиона краснеет. — Я не… это не потому, что я заведена. — О?— Он поднимает бровь и скользит одним длинным пальцем внутрь неё. Она не может сдержать стона, который вырывается наружу. — Мило. Как будто ты не берегла себя для меня. Её ноги подкашиваются, хочется сжаться. — Как я могла..? Я даже не знала тебя, пока… — Не ври, — усмехается он, палец выскальзывает. Затем он хватает её за запястья и тащит обратно на поляну. — Может, ты меня ещё и не встречала, но ты ждала кого-то вроде меня. Ты хотела, чтобы тебя похитили, разве не так? Ты хотела мерзавца со странностями. Ты хотела меня, даже если не осознавала этого. Возможно, до сих пор не осознаёшь. — Нет, — бормочет она, но его лицо нависает над ней, резкая тень от носа подчёркивает суровость черт. Он впитывает её ложь. С этим выражением лица он пережёвывает её и выплёвывает обратно, прямо ей в лицо, и на вкус это не так уж приятно, поэтому она добавляет: — Может быть. Я не знаю. Том разворачивает её, заламывая руки за спину. — Блондинчик, должно быть, был полным придурком, раз так и не смог тебя завалить. Сколько ты его знала? Он поднимает её запястья, пока она не вынуждена согнуться. Его член твёрдо упирается ей в ягодицы, ткань брюк мягкая и тёплая от жара его тела. — Эм… два года, — отвечает она напряженным голосом. Он смеётся. — Два грёбаных года. Знаешь, в твоей спальне он только пыжился. Он не собирался доводить дело до конца. Она не хочет думать об этом, не сейчас, потому что тогда рука Тома, блуждающая по её бедру, будет втирать кровь Драко в её кожу. С каждой лаской она будет думать о том, что он может сделать, если она ослушается. Но Том не причиняет ей боли. Он не приставляет ствол пистолета, всё ещё горячий после последнего выстрела, к её затылку, хотя мог бы. Он возится со своими брюками, рука двигается, и вот его член уже тычется в неё. — Решать тебе, понравится тебе это или нет, — говорит он. — Но рискну предположить, что тебе очень-преочень понравится. Он не врывается сразу, вместо этого проводит членом между её ног, скользя по промежности, пока она не становится настолько влажной, что это слышимо. Она ловит себя на том, что настолько поглощена ощущениями, что почти не замечает, когда он начинает снова подниматься выше. Входить. Глаза Гермионы распахиваются, но он проникает медленно, не врываясь одним махом, как она ожидала. Он смакует каждый дюйм и стонет, когда достигает конца. Должно быть больно, и так и есть — но не настолько, как следовало бы. Держа её за запястья, он медленно выходит и входит снова. Если ощущение его пальца внутри казалось ей слишком сильным, то это нечто совершенно иное. — Слишком большой, — бормочет она. Том просто смеётся. — Нет. Считаю, как раз подходящего размера. Темп нарастает, и вскоре он уже трахает её. Он трахает её. У них сейчас секс. Это настолько сюрреалистично, что она отвлекается от грубой физической сути процесса — но лишь на мгновение. Её тело так приятно разогревается, что прохладный ночной воздух кажется освежающим. Если тот горный лев всё ещё там, ему открывается отличное зрелище. — Я буду так хорошо заботиться о тебе, — толчки становятся жёстче. — Просто делай, как я говорю — соблюдай правила, и мы отлично поладим. Гермиона издаёт стон. Она не нарочно, но стоит сделать это один раз, как она уже не может остановиться. Это приятно, раздувает жар в животе. Как и тогда, когда она лежала у него на коленях, она бы не пыталась сбежать, даже если бы у неё была возможность. Зачем она вообще сопротивлялась этому? Почему, даже после того, как он спас её от её же дурацкого плана, она всё ещё думает о сопротивлении? Том кончает, его движения становятся отрывистыми. Когда его член выскальзывает, за ним следует струйка жидкости, стекая по её бедру. Он оставляет её дрожать на крыльце, пока идёт за керосиновой лампой и парой полотенец, затем тащит обратно в душ. Последнее, чего ей сейчас хочется — ледяная вода по всему телу, но влажность между ног и грязь, покрывающая её после прогулки на улице, заставляют кожу чесаться. На этот раз она позволяет ему делать всю работу без жалоб. Прислонившись к стене, лампа отбрасывает тусклый свет на комнату, легко провалиться в полусонное состояние, пока он намыливает её сверху донизу, дезинфицируя саднящие порезы на ногах. — Спасибо, — бормочет она, пока он вытирает её. Должна ли она благодарить его? Это кажется правильным. Том ведёт её внутрь, и на этот раз они идут в спальню. Видимо, у него целый ящик кандалов или чего-то подобного, потому что он выуживает ещё пару, приковывая её лодыжку к половице, а запястья — за спиной. Было бы неудобно, если бы она не была так измотана. Она засыпает, даже не успев подумать об опасности делить с ним постель. Гермиона учит правила. Не просто учит, но и учится с ними жить. Это не так уж плохо, когда привыкаешь. Сдерживая слово, Том вознаграждает её за хорошее поведение и быстрое послушание. Перед тем как отправиться в очередной поход вниз с горы за припасами, он спрашивает, какую еду она любит больше всего. Тем вечером он возвращается с тем, что она назвала — кроме мороженого, потому что генератор ещё не починили. К тому времени, как ему удается выяснить, какая деталь генератора сломалась, Гермиона давно привыкла к тепловатой воде. Кубики льда становятся приятным шоком. Ей больше никогда не приходится спать на полу. Нет, каждую ночь она свернувшись калачиком лежит в постели с Томом, и что с того, что он иногда прикасается к ней? Это не хуже того, что он делает днём, и по крайней мере он нежен. Толстое стёганое одеяло и мягкий матрас того стоят. Иногда ей почти удаётся забыться во сне, хотя сны всегда выходят очень странными. Не то чтобы неприятными, но странными. Утром она списывает всё на воображение — прикосновения, шёпот и стоны из собственного рта, — потому что так легче смотреть ему в глаза. Он выполняет и некоторые другие обещания, позволяя ей читать мемуары семьи своего отца. В основном это и есть все те книги. Мемуары. Толстые дневники, написанные толстосумами, у которых было слишком много денег — за исключением тех, что написаны женщинами семьи, они, как правило, исключительно подробны и довольно печальны. Такие Гермионе нравятся больше всего. Любимая еда. Книги. Оргазмы, иногда столько, сколько она физически может вынести, а затем ещё один, исторгнутый из неё с криком. Сладкие слова, нашёптанные на ушко, тёплые и липкие, как мёд. Одежду он так и не привозит. Бельё, которое он на неё надевает, выглядит ношеным, но она не смеет спрашивать почему, ибо не хочет знать. Когда погода становится холоднее, он приносит домой горы одеял. Они вытаскивают матрас в гостиную и устраивают постель прямо перед дровяной печью. Это почти празднично, особенно когда за распахнутыми шторами падает снег. Гермиона может просто прижаться к груди Тома и наслаждаться теплом, ни о чём не беспокоясь, потому что он обо всём позаботился. Однажды она просыпается с очередной иглой в руке. Их новое место где-то на побережье. Том не сказал ей, где именно, а Гермиона не спрашивала. Этот вопрос она засовывает в кучу других, которые помечает как бесполезные. У них нет соседей, и электричество всё ещё даёт генератор, но теперь это целая батарея из нескольких генераторов, на случай, если один сломается. Здесь так удобно, словно они снова в городе, только постоянно шумят волны. Гермиона не считает дни, но, должно быть, проходит не меньше пары месяцев, прежде чем он разрешает ей выйти на улицу — и соглашается только при условии, что она наденет ошейник и поводок. Она закатывает глаза, но позволяет ему застегнуть эту штуку на себе. Оказывается, ошейник больше похож на шлейку, обхватывая шею и грудь. Когда он дёргает поводок, проверяя, она не задыхается, так что Гермиона считает это счастливым компромиссом. Во время их прогулки по грунтовой дороге, упирающейся в пляж, Гермиона не видит ни души. Она не видит никаких других домов, кроме их собственного, не слышит машин, хотя от их дома вглубь острова уходит дорога. Только когда они добираются до пляжа, где вдалеке громко бьются волны, она спрашивает: — Мы вообще ещё в Америке? Губы Тома дёргаются. — Технически нет. Во всём своём виде — тёмный с головы до ног — он больше готов к ночи в суровых горах, чем к пляжному дню. Гермиона хихикает и говорит: — Думаю, тебе нужны плавки или хотя бы шорты. Том разравнивает ямку в песке. — Признаю, островная жизнь — не мой фаворит. — Тогда зачем мы здесь? Он поворачивается к ней, ветер ерошит его волосы на лбу. Он протягивает руку и проводит кончиками пальцев по её носу. — Я просто хотел увидеть, как эти веснушки оживут. И ты, кажется, устала от холода. Она закатывает глаза, но, чтобы угодить ему, вытягивает ноги и подставляет лицо солнцу. — Тебе потребовалось чертовски много времени, чтобы выпустить меня на улицу. Веснушки не появятся без солнца. — Верно. Но что, если ты убежишь? Она улыбается и проводит большим пальцем по определенному месту на бедре. Рана зажила хорошо, крошечный шрам блестит розовым, синяки давно прошли. Боковой стороной большого пальца она едва ощущает чип под кожей, который только и ждёт, чтобы донести Тому её местоположение. Чипирована, как проклятая собака. Но если это значит, что он со временем перестанет использовать цепи и поводки, оно того стоит. Или, может, и нет. Ей уже трудно понять. — Я не собираюсь бежать, — говорит она ему, потому что должна это сказать. — Я счастлива с тобой. Его рука ложится поверх её. Он нащупывает чип под кожей и давит так сильно, что к утру там точно будет новый синяк. Он давит, пока она не морщится от боли, затем шикает на неё, гладя это чувствительное место. У неё нет выбора, кроме как угождать ему. — Хорошо, — говорит он. — Потому что ты моя, и я собираюсь напоминать тебе об этом всю твою оставшуюся жизнь. Он постукивает по её нижней губе, что означает — она должна широко открыть рот. На всякий случай она ещё и высовывает язык, но он все равно засовывает пальцы достаточно глубоко, чтобы вызвать рвотный позыв. Как бы послушна она ни была, всегда есть эта нотка боли, идущая рука об руку с удовольствием. Его пальцы выскальзывают. Он вытирает её слюну о её же щеку, затем берёт за подбородок. — Моя, — повторяет он. И несмотря на ужас от чипа в ноге и дикого зверя, скребущего когтями по рёбрам изнутри, какая-то часть Гермионы вторит этому слову. Мой.

КОНЕЦ