Глава 11: В двух шагах

В отличие от города, здесь ночью сквозь шторы не пробивается свет. Здесь не мелькают фары, не слышно болтовни студентов, пьяных от любви. Здесь вообще никого нет, кроме Гермионы, Тома и этой пыльной старой хижины, построенной для его отца-преступника. Заповедные зоны патрулируются. Там есть егеря. Люди отслеживают перемещения по району, следят за изгородями и конторами по периметру. Дорога должна куда-то вести. Гермиона достаёт свою секретную монетку из тайника и вставляет её в шляпку винта, который держит наручник плотно сомкнутым вокруг её лодыжки. Она свернулась калачиком, как креветка, спиной к двери Тома — на случай, если ему вздумается среди ночи пойти в туалет. Винт сидит крепко. Приходится делать перерывы, когда мышцы начинают сводить от напряжения, но каждая минута, потраченная не на его ослабление, заставляет её потеть сильнее, чем сами усилия. Нельзя терять ни секунды. Что, если монетка не выдержит давления и погнется? Что, если входная дверь заскрипит, когда я её открою? Что, если вокруг никого нет на сотню миль? В хижине почти тихо, поэтому её мозг заполняет пустоту этими вопросами, словно пытаясь заставить её отказаться от плана. Это было бы так легко, на самом деле. Том не убьет её, она почти уверена. Пока она послушна, он, кажется, довольствуется мягким обращением. Но она не может просто остаться. Тебя похищают, ты сбегаешь, продаёшь права на экранизацию и зарабатываешь миллиард долларов. Все твои друзья и семья называют тебя героиней. Так всё и бывает. Прямо сейчас, с этой монеткой, зажатой в блестящем толстом винте, она пишет сценарий своего будущего фильма. Это её душещипательная история, её драматический момент, та часть, которую она так распишет, что в кинотеатрах по всей стране люди будут застывать с попкорном у рта, не двигаясь и не жуя. У актрисы, которая будет её играть, по вискам будет струиться искусственный пот. К щеке прилипнет искусственная грязь. Она будет выглядеть чумазой, но в той сексуальной, „непахнущей манере”. На её груди будет поблёскивать — то ли масло, то ли пот. На ней будет бюстгальтер и трусики, потому что студия ни за что не согласится на полную наготу. Гермиона стискивает зубы и представляет, какой суперзвездой будет выглядеть её голливудский двойник на большом экране. Винт поддаётся, проворачиваться с каждым миллиметром становится всё легче. Пока он вращается, она напрягает каждую мышцу руки. Ноги сводит судорогой оттого, что она так долго сидит скрючившись. Дома все думают, что она сошла с ума. Родители, наверное, обыскивают всю страну в поисках своего бедного заблудшего дитя. Может быть, новости преподносят всю эту историю как срыв студентки под давлением обстоятельств или психоз, вызванный алкоголем. Прямо сейчас её родители прочёсывают психушки и тюремные камеры в поисках любой молодой женщины с торчащими волосами и веснушками. Драко. Его, наверное, даже ещё не похоронили. В каком виде Том оставил его тело? Всё настолько плохо, что гроб заколотили? Что бы он ни сделал, все подумают, что это Гермиона. А потом она выбежит из леса, покрытая грязью и останками пауков. Она покажет на красные отпечатки ладоней на своей заднице, прикладывая ладонь к этим следам. Он ведь оставил отпечатки, да? Он ведь довольно сильно её ударил, правда? Что ж, где-то должны быть улики. Его отпечатки пальцев на её теле, его пот, смешавшийся с её. Выбившийся чёрный волос, застрявший в её гриве. Давление за винтом внезапно спадает, срываясь рывком. Гермиона вытаскивает монетку и пальцами доворачивает винт, ловит его, когда он выпадает из отверстия, и осторожно кладёт на пол. Она садится и разжимает наручник. Широко он не расходится — мешает висячий замок, — но этого достаточно, чтобы вытащить ногу. В ушах у неё шумит, словно от фейерверков, и стучат шаги. Она смотрит на дверь Тома, всё ещё держа наручник раскрытым, будто собираясь засунуть ногу обратно. Но дверь остаётся закрытой. Том спит. Наверняка он уже спит, правда? Гермиона откладывает наручник так медленно, что цепочка не издаёт ни звука. Она делает шаг к двери. Сквозняк в хижине, его слабое дуновение, скользит по всему её телу. Она внезапно вспоминает, что совершенно голая. Вместо этого она поворачивается к кухонному столу, ступая легко и медленно, чтобы ничего не скрипело. Она хватает кружевную белую скатерть Тома и бесшумно стаскивает её, заворачиваясь в неё. Ткань слишком тонкая, чтобы защитить от непогоды, но, по крайней мере, она длинная. Она бы взяла и нож, но направляющие на кухонных ящиках ужасно заржавели. Сжимая одной рукой край замотанной скатерти, она пробирается к двери. Чтобы преодолеть это короткое расстояние, ей, должно быть, требуются часы — так часто она оглядывается на дверь Тома. Её разум то и дело создаёт звуки там, где их нет. Её киноверсия будет выглядеть так сексуально в этой кружевной скатерти вместо одежды. Длинные загорелые ноги, выглядывающие снизу, — получится идеальный постер к фильму. Все, кому не лень, пойдут смотреть, как Гермиона храбро и необычайно успешно сбегает из рук психопата-похитителя-извращенца. Гермиона добирается до двери и раз за разом сглатывает, чтобы не дать вырваться наружу сдавленным всхлипам ужаса. Эта ручка — она щёлкнет. Она заскрипит. Она прислушивалась к ней сегодня, когда они выходили в душ. Запомнила её звуки. По крайней мере, Том не позаботился о том, чтобы запереть дверь. Гермиона кладёт руку на ручку и сжимает её. На одно мгновение она забывает обо всём своём неверии, взращённом за годы в колледже, и молится. А потом её рука поворачивается. Вывернув шею, чтобы смотреть через плечо, она поворачивает ручку. Каждый микроскопический скрип отдаётся дрожью в руке и позвоночнике, словно это её саму сжали и выкручивают. Ручка доходит до упора, и она приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы пролезть самой, затем с той же отточенной медлительностью отпускает ручку обратно. Ночной воздух ударяет в лицо, в открытую шею, и ей хочется бежать, потому что звуки снаружи — сверчки, ветер и прочее — теперь, когда дверь открыта, стали громче. Она этого не учла. Гермиона паникует, совсем чуть-чуть, и ручка щёлкает, когда она одним рывком отпускает её до конца. Этот щелчок пробирает до костей. Он отдаётся эхом за глазами. Он услышал? Она не ждёт, чтобы узнать. Выскользнув наружу и притворив за собой дверь, она пережидает ещё одну мучительную минуту, бесшумно доворачивая ручку до конца. А потом она бежит. Камешки впиваются в подошвы, из-под ног летит пыль, она бежит. Деревья шепчутся вокруг неё. Она почти не замечает холода, пока не огибает поворот дороги, и хижина скрывается из виду. Вот тут-то она и должна быть по-настоящему внимательной. Глаза уже ищут следы других людей. Дорога петляет впереди, огибая удивительно крутой склон, от которого у неё уже горят ноги, пока она пытается удержать равновесие. Ни ответвлений, ни дружелюбных почтовых ящиков, ни изгородей. Ничего страшного. У неё есть по крайней мере пара дней, прежде чем она свалится от обезвоживания. Она будет просто идти и в конце концов кого-нибудь встретит. Том может обыскать всю эту чёртову дорогу, но никогда не найдёт её, потому что каждый раз, услышав его машину, она будет нырять в лес. Она уже сейчас прислушивается к этому, на случай, если была не так тиха, как надеялась. Хоть ей и хочется бежать со всех ног, она то и дело останавливается. Вслушивается в другие шаги или в хруст гравия под колёсами машины. В шум мотора. В мужской голос, зовущий её по имени. Ей почти слышится это сейчас: «Продолжай бежать! Я люблю хорошую погоню». Она сбегает вниз по особенно песчаному участку, едва не теряя равновесие. Нужно двигаться быстро, это точно, но от её побега не будет никакого толку, если она грохнется в сотне ярдов от дома и расшибётся до бессознательного состояния. Ветер шелестит в кронах деревьев, заставляя ветви скрипеть и стонать. Гермиона сильнее прижимает к себе импровизированное платье. Это постер к фильму, — решает она. — Лес гораздо более кинематографичен. Тут и луна, и всё такое, деревья отбрасывают крутые тени. Гермиона поднимает глаза. Луны нет. Что ж, в фильме луна будет. Внезапно позади неё раздаётся хруст. Это заставляет её броситься в лес, не обращая внимания на то, как кусты хватают её за голые руки и скатерть, как листья хлещут по щекам и лезут в рот. Она почти падает в какую-то низину и замирает там на корточках, крутя головой, вглядываясь в сторону дороги. Это он? Это он? Колени вопят от неудобной позы, но она не двигается. Свободная рука находит дыру в скатерти и вцепляется в неё. Единственные звуки, которые она теперь слышит — это шелест ветра в листве и редкий хруст ветки под лапой какого-то животного. Высокий звенящий шум в ушах становится громче, когда она вспоминает о диких зверях. Дикие звери, те, что таятся в глубине леса. Она не сможет прятаться вечно, даже если бы хотела. Осторожно двигаясь и не сводя глаз с дороги, Гермиона выбирается обратно на пологий подъём, с которого только что скатилась. Без обуви это трудно. Она едва начала свой долгий путь обратно к цивилизации, а ступни уже ноют от пальцев до пяток, не говоря уже о царапинах сверху. Ничего. Её подлечат, когда спасут. Несколько царапин — ерунда. Гермиона выбирается на дорогу и, хотя вытягивает шею, вглядываясь вдаль за тот поворот, откуда пришла, никакого Тома там нет. Нужно взять себя в руки. Долгим же будет путешествие, если она будет падать в лес каждые пять минут из-за того, что какая-то белка хрустнула — Позади неё с насыпи скатывается камень. Гермиона резко оборачивается и видит большую кошку — горного льва, с низко опущенной головой, вцепившегося в неё взглядом. Она не могла бы закричать, даже если бы захотела. Её тело словно снова под какими-то препаратами — обмякшее, но при этом оцепеневшее. Плечи льва перекатываются под шерстью. Несколько шагов — и он выходит из леса, останавливаясь на дороге напротив неё. Мускулы ходят ходуном при каждом движении. Мысль о беге приходит, но она знает, что нельзя поворачиваться спиной к горному льву. Она заставляет себя сделать шаг назад, нетвёрдый, дрожащий. Сможет ли она подняться по дороге, не спуская со льва глаз? Трудно совладать с паникой, но Гермиона почти уверена, что горные львы не славятся частыми нападениями на людей. Может, она вторглась на его территорию. Может, это львица-мать, и где-то рядом львята, которых нужно защищать, а Гермиона вторглась. Она делает ещё шаг назад и заставляет себя выпрямить спину. Нужно ли пытаться казаться как можно больше? Или это для медведей? Ухо льва дёргается, и он делает шаг вперёд. Следуя за ней. Гермиона открывает рот. Ни звука. Голос заперт глубоко в груди, потому что любой громкий звук, ей кажется, заставит зверя потерять терпение и броситься на неё. Какая же это была дурацкая затея. Поговорка про сковороду и огонь — вот она сейчас её и проживает. Глаза наполняются слезами, и она яростно смаргивает их, паника усиливается, потому что зрение расплывается. Она уже шарит рукой в поисках скатерти, чтобы широко раскрыть её, стать большой и страшной, как вдруг спиной упирается в дерево. От того, что её загнали в угол, вырывается испуганный писк. Только вот… она ведь прямо посреди дороги. Здесь нет деревьев. Дерево шевелится, и рука обхватывает её за плечи. «Попала в передрягу, не так ли?» Она не смеет отвести взгляд от льва, но чувствует, как обмякает, прижимаясь к боку Тома, жмётся к нему вплотную. Она цепляется в его рубашку и бормочет что-то среднее между извинением и объяснением. Получается нечленораздельная каша. Раздаётся металлический щелчок, и Том вытягивает руку вперёд, целясь во льва. В руке пистолет. Он что-то говорит, но сначала она может сосредоточиться только на прохладном течении его голоса, каким-то образом спокойного даже в этот критический момент. Ему приходится повторить трижды, прежде чем она действительно улавливает смысл. — Заткни уши. Гермиона зажимает уши ладонями, вдавливая большие пальцы в слуховые проходы, отгораживаясь от мира. Скатерть, которую нечем держать, соскальзывает в грязь. Горный лев делает ещё один шаг, и тут раздаётся выстрел. Даже с заткнутыми ушами от выстрела в голове у Гермионы стоит оглушительный звон. Лев вздрагивает и поднимает одну лапу. На этой лапе, на шерсти, проступает тёмное кровавое пятно. Бросив последний взгляд, он улепётывает обратно в лес, ломясь сквозь подлесок. Тому приходится отдирать руки Гермионы от ушей. Он обхватывает её лицо ладонями и шикает, успокаивая, и только тогда она понимает, что у неё началась гипервентиляция. — Что именно ты надеялась здесь найти? — спрашивает он. — Зайчиков и лесных друзей, которые помогут тебе в добром пути домой? Ты не настолько глупа, но, возможно, ты настолько отчаялась. Слёзы снова наворачиваются на глаза, и сколько бы она ни моргала, они всё текут и текут. Она обмякает, прижимаясь к его груди, и жмётся там, позволяя ему гладить её по спине без единого протестп. В ней вспыхивает тревога, когда она понимает, что стоит спиной к лесу, но она знает, что Том смотрит. Он не даст её съесть. — Я надеюсь… с этим львом всё в порядке, — бормочет она в его рубашку. Он вздыхает. — Конечно, надеешься. Затем он мягко отстраняет её от себя. Нагибается, подбирает скатерть, зажимает её под мышкой, а другой рукой притягивает к себе Гермиону. Они начинают путь обратно по дороге, и Гермиона чувствует каждый камешек под ногами, каждый осколок шишки, каждый пробивающийся сорняк. — Можно мне вернуть скатерть, пожалуйста? — спрашивает она. Он сжимает её плечо. — Абсолютно точно нет. Но спасибо, что спросила. — Рука с её плеча скользит на талию, пальцы очерчивают изгиб её тела. Гермиона шмыгает носом и жмётся к нему ближе, хотя в таком положении идти труднее. Она не может заставить себя беспокоиться о том, что он так к ней прикасается. — Прости меня, — мямлит она. — Я знаю. Из любопытства, как ты выбралась? Я не стал задерживаться, чтобы выяснять. Слова вылетают раньше, чем она успевает подумать о том, чтобы сохранить это в тайне. — Нашла монетку, застрявшую между половицами. Я использовала её, чтобы выкрутить винт из наручника. Том присвистывает. — Ты хитрая маленькая сучка, — резкое слово заставляет её напрячься, но он только крепче обнимает её и шикает. — Я не это имел в виду. Всё в порядке… или будет, когда я тебя за это накажу. Она вздрагивает. — Мне правда жаль. Это была глупая идея, но… но я, очевидно, должна была попытаться. — Я знаю. — Они некоторое время идут молча. — К твоему сведению, у тебя всё равно бы не вышло. Даже если бы ты не встретила ни одного хищника, ты бы свалилась от истощения или обезвоживания, прежде чем добралась до границ заповедника. А даже если бы и добралась, тебе пришлось бы идти вдоль границы много миль, пока не нашла бы домик егеря. Ты была обречена на провал. Я об этом позаботился. Они огибают очередной поворот, и в поле зрения появляется хижина. Она ушла совсем недалеко. Какая пустая трата времени. Она оглядывается через плечо — внезапно затылок начинает покалывать. Там ничего нет. Том наклоняется и целует её в висок. — Успокойся. Он не вернётся. Гермиона кивает. Её продолжает трясти, хотя в жилах всё ещё бушует огонь. Может быть, когда-нибудь у меня будет ещё один шанс. Я выжду время, и когда его бдительность притупится… При мысли о глазах того льва грудь сдавливает. Что ж, сейчас не буду об этом беспокоиться. На какое-то время я буду паинькой. Сохраню себя в целости, чтобы, когда в следующий раз представится возможность сбежать, быть готовой. Когда-нибудь. Том сжимает её бедро. — Ты как? Очухалась после своего маленького приключения? — Да, — отвечает она. — Я в порядке. — Хорошо. Потому что сейчас я тебя трахну. Её ноги будто прирастают к асфальту, но Том продолжает идти, протаскивая её на шаг, прежде чем замечает это. Она крепко обхватывает себя руками, внезапно пожалев, что рискнула получить тиннитус, а не бросила скатерть. — Ч-что? Ладонь Тома скользит вверх по её спине к шее, пальцы зарываются в волосы. — Вид того, как ты ковыляешь по дороге, прижимая к себе скатерть — практически голая и совершенно беззащитная — как я могу устоять? Посмотри на себя. Она не смотрит, вместо этого медленно качая головой. — Ты говорил, я… э-э… должна это заслужить. Он наклоняется, губы скользят по её виску. — Если кто и заслужил хорошего жёсткого траха, так это ты. А теперь веди себя хорошо, иначе будет очень больно.