Глава вторая: Бей или беги

Кайлос Кирли не особо любил журналистов. Это было мягко сказано. Он их презирал. Ненавидел. Воспринимал как назойливых мошек, которые роятся вокруг чего-то гниющего, только в их случае гниение было чужой болью, а пиршеством — скандал. Тренер Харлан Восс это знал. Знала и вся команда «Гаргулий». Поэтому после игр, особенно важных, победных или, наоборот, скандально проигранных, когда у раздевалки собиралась стая репортёров с диктофонами и камерами, Кайлоса старались не подпускать к микрофонам. Его либо уводили задним ходом, либо ставили в самый конец, а Восс, капитан или кто-то из более сдержанных игроков — Маркус, София — брали удар на себя. Потому что Кайлос мог оскорбить. И оскорблял. Всегда. Это был не расчет, не пиар-ход. Это была чистая, неконтролируемая реакция. После игры Кайлос всегда был в состоянии «бей или беги». Адреналин еще гудел в крови, мышцы дрожали от перенапряжения, разум был заточен на одну цель — победу. Или на ярость от поражения. В такие моменты все его фильтры, все наработанные за годы в системе социальные навыки отключались. Оставался только голый инстинкт. А инстинкт подсказывал: любое вторжение в его пространство, любой глупый вопрос, любой намек на неуважение — это угроза. И на угрозу надо отвечать. Сильно. Жестко. Чтобы отбить охоту лезть впредь. Особенно доставалось репортёрам. Он мог огрызнуться на тренера соперника, на грубого игрока, но журналисты были отдельной кастой. Хуже всех. Потому что они делали вид, что хотят понять. Что им «интересна история команды». А на деле им нужна была только сенсация. Кровь. Слезы. Грязное бельё. И самое худшее в репортёрах было то, что они постоянно пытались раскопать прошлое игроков. Особенно тех, кто был закрыт. Кто хранил молчание. Особенно Эйдана. Кайлос знал, что у Эйдана с отцом плохие отношения. Знать — это громко сказано. Он чувствовал. По тому, как Эйдан никогда не упоминал семью. По тому, как его лицо становилось совершенно пустым, каменным, если в телефонных разговорах других игроков мелькало слово «папа». По тому, как однажды, когда Джамал в шутку сказал «ну ты прям как мой старик, зануда», Эйдан просто встал и вышел из комнаты, и не появлялся несколько часов. Но детали… детали Кайлосу были неизвестны. Эйдан не говорил. И Кайлос не спрашивал. Были территории, куда нельзя было ступать. Мать — это была абсолютная запретная зона, ощетинившаяся колючей проволокой и предупредительными выстрелами. Отец — зона частичного затемнения. Можно было знать, что там что-то есть, что-то опасное, но что именно — неведомо. Кайлос слышал обрывки слухов. Шепотки в раздевалках других команд. Что-то про «того самого Сильдхарда», про «скандал», про «больницу». Но он гнал эти слухи прочь. Не хотел знать из вторых рук. Если Эйдан захочет — расскажет сам. Но Эйдан не хотел. И это нормально, пытался убедить себя Кайлос. У каждого есть право на секреты. Даже у него самого есть вещи, о которых он никогда не расскажет Эйдану. Мелкие, гадкие подробности из детских домов, унижения, которые он проглотил, чтобы выжить. Но было одно отличие. Кайлос хотел бы рассказать. Если бы нашел слова. Если бы не боялся, что его грязь отпугнет, испачкает ту хрупкую чистоту, что он видел в Эйдане подо льдом. Эйдан же не хотел рассказывать в принципе. Его прошлое было замуровано в бетон и сброшено на дно моря. И любая попытка поднять его воспринималась как атака. И вот сегодня эта атака произошла. Игра была адской. Против «Гаргулий» вышли «Молоты» — команда известная не столько игрой, сколько грубостью, провокациями и грязными приемами. Матч превратился в бойню. Свисток судьи звучал каждые две минуты. У «Гаргулий» с поля удалили Маркуса за силовой прием. У «Молотов» — двух человек. Кайлос получил удар ракеткой по ребрам, скрытый от судьи, и играл вторую половину, стиснув зубах от боли. Эйдан, как всегда, был невозмутим, но Кайлос видел — его глаза стали холоднее льда Антарктиды. Каждый его пас был не просто передачей мяча, а точным, хлестким ударом. Он словно вычислил слабые места каждого соперника и методично, без эмоций, по ним бил. «Гаргулий» выиграли. С минимальным преимуществом, но выиграли. Раздевалка после матча была местом не радости, а облегчения. Все были измотаны, в синяках, в гневе. Даже вечно улыбчивый Джамал молчал, растирая ушибленное плечо. А за дверью ждали журналисты. Чувствуя запах крови — в прямом и переносном смысле. Тренер Восс, сам красный от напряжения, собрал их. «Кратко. Вежливо. Никаких подробностей об инцидентах. Отсылайте ко мне. Кайлос — ты в конце. И если я услышу хоть одно твое хамское слово, следующую игру проведешь на скамейке. Ясно?» Кайлос кивнул, стиснув зубы. Ребра ныли. Вышли. Ослепляющий свет камер. Лес микрофонов. Первые вопросы — стандартные: об игре, о тактике, о следующем матче. Восс и Маркус отвечали, отшучивались. Кайлос стоял сбоку, пытаясь дышать ровно, чтобы боль не скрутила лицо в гримасу. Он смотрел на Эйдана. Тот стоял чуть в стороне, руки за спиной, взгляд устремлен куда-то поверх голов репортёров. Классическая поза отстраненности. И тогда один из репортёров — молодой, с хищным выражением лица и слишком громким галстуком — шагнул вперед. Кайлос узнал его. Джереми Фроуд. Специалист по «жареным» фактам из студенческого спорта. Его материалы всегда были на грани, а иногда и за гранью приличий. «Вопрос к Эйдану Сильдхарду», — голос Фроуда перекрыл остальные. Наступила тишина. Все почуяли, что будет нестандартный вопрос. «Эйдан, сегодня мы видели вашу невероятную выдержку. Вы не поддались на провокации, хотя были моменты… Но многие помнят другого Эйдана Сильдхарда. Того, что в тринадцать лет в приступе ярости избил собственного отца так, что тот полгода провел в больнице, питаясь через трубку. Конечно, отец выкарабкался, вернулся к нормальной жизни, но, как известно, больше у него не было сына по имени Эйдан. Скажите, ваш сегодняшний ледяной контроль — это результат той… трагедии? Осознанная работа над собой? Или просто страх, что внутри все еще сидит тот самый мальчик-монстр?» Воздух вырвался из легких Кайлоса, как будто ему снова ударили в ребра. Он замер. Вокруг повисла гробовая тишина. Даже привыкшие ко всему репортёры затаили дыхание. Камерамены пристальнее навелись на Эйдана. Эйдан не изменился в позе. Не дрогнул. Он медленно повернул голову и посмотрел на Фроуда. Не на микрофон, а прямо в глаза. Его серые глаза в свете софитов казались абсолютно прозрачными, пустыми. Казалось, прошла вечность. Потом Эйдан спокойно, почти небрежно протянул руку. Не к Фроуду. К микрофону, который тот держал. Его пальцы сомкнулись на рукоятке. И с той же леденящей, механической точностью он просто выдернул микрофон из руки журналиста и швырнул его через всю пресс-зону. Пластик и металл с грохотом ударились о бетонную стену, отскочили и покатились по полу. Фроуд аж подпрыгнул от неожиданности, выпустив ручку. Эйдан все так же смотрел на него. И в его взгляде, в этой абсолютной, бездонной тишине, было что-то такое, что заставило даже наглого Фроуда отступить на шаг. Казалось, что Эйдан не просто выкинул микрофон. Он выкинул сам вопрос. Выкинул право этого человека на его прошлое. И сейчас, в эту секунду, он смотрел на Фроуда так, словно оценивал траекторию, по которой мог бы отправить вслед за микрофоном и его самого. Ни слова. Ни звука. Потом он развернулся и пошел прочь. Через ряды остолбеневших людей, к двери в раздевалку. Его шаги были ровными, неспешными. Хаос взорвался через секунду. Репортёры зашумели, загалдели. Восс, покрасневший до цвета свеклы, начал что-то кричать, заглушая вопросы. Охрана зашевелилась. Кайлос стоял как вкопанный, сердце колотилось где-то в горле. Он видел только спину Эйдана, исчезающую за дверью. Остаток пресс-конференции прошел в тумане. Кайлос не помнил, что говорил, если вообще говорил. Его отвели в раздевалку. Команда была возбуждена, обсуждала скандал. Джамал свистел: «Черт, я бы тоже так сделал!». Маркус хмурился: «Теперь будут проблемы с лигой». София молча перевязывала запястье, ее взгляд был темным. Эйдана нигде не было. Его шкафчик был открыт, вещи на месте. Кайлос быстро принял душ, оделся, игнорируя боль в боку. Он должен был найти его. Он обыскал весь комплекс: тренажерный зал, пустые коридоры, даже крышу — ту самую, где когда-то… Нигде. Сердце сжималось тревогой. Он представлял Эйдана одного. С тем выражением лица, которое было у него тогда, на крыше. С пустотой, ведущей в никуда. Наконец, он вспомнил. Старое, заброшенное хранилище спортинвентаря за задним фасадом арены. Эйдан иногда уходил туда, когда хотел полной изоляции. Никто туда не ходил. Кайлос почти побежал, превозмогая боль. Дверь в подсобку была приоткрыта. Внутри пахло пылью, старым деревом и затхлостью. Свет проникал только через высокое запыленное окно, рисуя в полумраке столбы из плавающих пылинок. Эйдан сидел на сложенных матах в углу. Не двигался. Просто сидел, выпрямив спину, глядя перед собой. В полутьме его профиль казался высеченным из мрамора. «Эйд», — тихо позвал Кайлос, останавливаясь в дверном проеме. Никакой реакции. Как будто он не услышал. Кайлос осторожно вошел, прикрыл дверь. Звук щелчка, кажется, дошел до Эйдана — он медленно повернул голову. Его глаза встретились с Кайлосом. В них не было ничего. Ни ярости, ни расстройства, ни стыда. Абсолютная, всепоглощающая пустота. «Я… я слышал, что он сказал», — начал Кайлос, не зная, с чего подступиться. Он подошел ближе, но не сел. «Этот ублюдок… он не имел права». Эйдан молчал. Смотрел сквозь него. «Эйдан…» Кайлос сделал еще шаг. Боль в боку напомнила о себе резким уколом, и он невольно скривился, прижал руку к ребрам. Это движение, кажется, вывело Эйдана из ступора. Его взгляд сфокусировался. Сместился на руку Кайлоса, прижатую к боку. «Тебя ударили», — сказал Эйдан. Его голос был ровным, без интонации, как голос автоматического ответа. «Да, но ерунда. Послушай, это не важно. Важно то, что…» Кайлос попытался снова. «Тот журналист… он говорил правду?» Как только слова слетели с его губ, он понял ошибку. Глаза Эйдана сузились едва заметно. Пустота в них не исчезла, но в ней что-то зашевелилось. Что-то холодное и острое. «Это не твое дело», — произнес Эйдан. Каждое слово было отчеканено из льда. «Я знаю, что не мое. Но… он вынес это на всеобщее обозрение. Теперь все будут говорить. Лига может…» Кайлос жестикулировал, чувствуя, как его захлестывает отчаянное желание помочь, защитить, исправить. «Может, нам нужно что-то придумать? Заявление? Ты не можешь просто молчать!» «Могу», — коротко отрезал Эйдан. Он отвернулся, снова уставившись в пустоту угла. «Эйдан, пожалуйста. Позволь мне помочь. Мы можем… я не знаю, поговорить с тренером, с адвокатом…» «Нет». «Но почему?» — голос Кайлоса сорвался, в нем зазвучали нотки отчаяния и непонятой обиды. Ему больно, он хочет быть рядом, хочет разделить этот груз, а Эйдан снова возводит стену. «Почему ты всегда отталкиваешь меня, когда становится по-настоящему плохо? Я же не чужой! Я…» «Я сказал — нет», — Эйдан повернул голову, и теперь его взгляд был не пустым, а тяжелым, как свинцовая плита. В нем читалось нечто такое, что заставило Кайлоса замолчать на полуслове. «Нет — значит нет. Не лезь». Слова ударили как пощечина. «Не лезь». Как будто он назойливая муха. Как будто все, что было между ними, все эти тихие вечера, доверие, прикосновения — ничего не значили в момент настоящего кризиса. «Я не лезу!» — взорвался Кайлос, боль и обида вырвались наружу. «Я пытаюсь быть рядом! Ты думаешь, мне легко смотреть, как тебя травят? Как этот мразь вытаскивает на свет божий бог знает что! Я хочу помочь!» «Мне не нужна твоя помощь», — холодно произнес Эйдан. Он встал. Был всего на пару сантиметров выше Кайлоса, но сейчас казался выше, монументальнее. «Мне нужно, чтобы ты оставил это в покое. Оставил меня в покое. Сейчас.» «Оставить тебя в покое?» — Кайлос засмеялся, и смех прозвучал горько и надрывно. «Чтобы ты снова мог сидеть и молча сходить с ума в одиночку? Как тогда на крыше? Нет, Эйдан, так не пойдет! Мы пара! Мы команда! Мы должны…» «Мы ничего не должны», — перебил его Эйдан. Его голос оставался тихим, но в нем появилась стальная нить, которая резала глубже любого крика. «Ты не мой терапевт. Не мой спаситель. Ты мой партнер по команде. И больше — ничего. Не надумывай». Кайлос отшатнулся, словно от удара. «Больше… ничего?» — прошептал он. В ушах зазвенело. Боль в боку вспыхнула с новой силой, смешавшись с болью в груди. «Я ухожу», — сказал Эйдан и двинулся к выходу. Инстинкт «бей или беги» сработал молниеносно. Кайлос, не думая, шагнул наперерез, схватил Эйдана за руку выше локтя. «Нет, подожди! Мы должны это обсудить! Ты не можешь просто…» И тогда случилось то, чего никогда раньше не было. Эйдан резко, с силой, которую Кайлос в нем не предполагал, вырвал руку. Его движение было не просто отстраняющим. Оно было отбрасывающим. Кайлос, и без того неустойчивый от боли, отшатнулся, споткнулся о ящик и тяжело рухнул на пол, ударившись спиной и ушибленными ребрами. Белый, ослепительный взрыв боли на секунду лишил его зрения и дыхания. Он лежал, скрючившись, сдавленно хватая ртом воздух. Когда туман перед глазами рассеялся, он увидел Эйдана, стоящего над ним. Его лицо было искажено. Это была не ярость. Это было что-то худшее — ужас. Чистый, животный ужас от того, что он сделал. От того, что в нем проснулось. Они смотрели друг на друга. Дыхание Кайлоса было хриплым, прерывистым. «Не… не трогай меня», — выдохнул Эйдан. Его голос дрогнул. Впервые за все время Кайлос услышал в нем что-то, кроме ледяного контроля. Это был голос того самого тринадцатилетнего мальчика, того «монстра», о котором говорил журналист. Испуганного, загнанного в угол, опасного. И прежде чем Кайлос успел что-то сказать — попросить прощения, закричать, заплакать — Эйдан развернулся и почти выбежал из подсобки. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с потолка посыпалась пыль. Кайлос остался лежать на холодном, пыльном полу, давясь рыданиями, которые не могли вырваться из-за спазма в груди. Он плакал не столько от физической боли, хотя она была адской. Он плакал от боли в душе. От стыда. От страха. Больше — ничего. Эти слова крутились в голове, как раскаленный бур, прожигая все на своем пути. Он всегда боялся, что это призрачная связь, что это он один так цепляется, что Эйдан просто терпит его присутствие. И вот он получил подтверждение. В самый худший момент. И этот момент был таким уродливым. Он сам, со своим напором, со своим желанием вломиться туда, куда его не звали, спровоцировал это. Он полез. И получил. Но разве это было неправильно — хотеть помочь? Разве любовь — это не желание разделить ношу? Не стоять рядом, когда плохо? Для Эйдана, видимо, нет. Для Эйдана любовь — или то, что он мог дать, — заключалось в тихом присутствии, когда все хорошо. А когда наступала беда, нужно было отступить. Не трогать. Не лезть. Нет — значит нет. Кайлос медленно, с трудом поднялся. Каждое движение отзывалось огнем в боку. Он оперся о стену, стоял, дыша ртом, пока мир не перестал плыть перед глазами. Он вышел из подсобки. Было уже темно. Кампус был пуст. Он не пошел в их комнату. Не смог. Вместо этого он побрел к медицинскому пункту. Дежурная медсестра, увидев его бледное, заплаканное лицо, засуетилась, усадила, стала осматривать. «Ребра, кажется, не сломаны, но сильный ушиб. Могло быть и хуже», — сказала она, накладывая тугую повязку. «Как это случилось?» «Упал», — хрипло ответил Кайлос. «После игры. На ровном месте». Медсестра покачала головой, но не стала допытываться. Дала обезболивающее. Он сидел на кушетке, глотая таблетки и глядя в пустоту, очень похожую на ту, что был в глазах Эйдана. Что теперь? Идти к нему? Извиняться? Но за что? За то, что хотел помочь? Или за то, что спровоцировал вспышку? За то, что напомнил Эйдану о том, кем он может быть? А может, нужно сделать так, как просит Эйдан. Оставить в покое. Отступить. Принять, что «нет — значит нет», даже если это «нет» разрывает тебе сердце. Но он не мог. Он был Кайлос Кирли. Его способ справляться с болью — лезть в самое пекло, драться, кричать, добиваться. Молчание и отстраненность были для него пыткой. И все же… он испугался. Не за себя. А за того мальчика с ужасом в глазах, который стоял над ним. Он увидел в Эйдане что-то сокрушительно хрупкое под всем этим льдом. И своим напором он едва не разбил это вдребезги. Он провел в медпункте несколько часов, пока обезболивающее не подействовало и он не смог двигаться более-менее свободно. Была глубокая ночь, когда он вышел. Он пошел к общежитию. Шел медленно, как приговоренный. Дверь в их комнату была закрыта. Он приложил ухо. Тишина. Осторожно повернул ручку. Не заперто. Он вошел. В комнате царил порядок. Эйдана не было. Его кровать была застелена, вещи на месте. Но он почувствовал — Эйдана здесь нет. Не только физически. Его дух, его присутствие, которое всегда висело в воздухе этой комнаты, — исчезло. Кайлос подошел к своему столу. На нем лежала записка. Простой листок, оторванный от блокнота. На нем ровным, без наклона почерком было написано: «Мне нужно побыть одному. Не ищи. Не звони. Это не наказание. Это необходимость. Э.» Кайлос сжал записку в кулаке. Бумага хрустнула. Он хотел разорвать ее, скомкать, выбросить. Но вместо этого разгладил и положил обратно на стол. Он сел на свою кровать, опустил голову в руки. Он всегда дрался. Словами, кулаками, игрой. Это был его способ существования. Бей или беги. И он всегда выбирал «бей». Но сейчас он понял: в этой битве нельзя победить. Потому что противник — не репортёр, не грубый игрок, не прошлое. Противник — это стена, которую возвел тот, кого он любит. И если он будет биться головой об эту стену, он разобьет и свою голову, и того, кто за стеной. Нет — значит нет. Возможно, впервые в жизни Кайлосу Кирли пришлось научиться чему-то, что давалось ему невероятно тяжело. Научиться отступать. Научиться ждать. Научиться уважать чужое «нет», даже если оно режет по живому. Он лег, уставившись в потолок. Повязка на ребрах давила. Боль от таблеток притупилась, но не исчезла. За окном медленно светало. Наступал новый день. День, в котором не будет Эйдана рядом. День, в котором он должен был бороться не с внешними угрозами, а со своей собственной, всепоглощающей потребностью ворваться, схватить, заставить говорить, заставить принять помощь. Это будет самая тяжелая битва в его жизни. И он не знал, сможет ли ее выиграть.