Глава четвертая: Пустота и ярость

Эйдана не было три недели. Тренер Харлан Восс сказал ректору и пресс-службе университета, что у Эйдана фон де Обелья Сильдхарда травма. Растяжение связок запястья с осложнением, требует покоя и физиотерапии вне кампуса. Восс был убедителен, его репутация железобетонна, и ему поверили. В лиге пожали плечами: бывает. Команды-соперники, возможно, вздохнули с облегчением — без своего дилера-стратега «Гаргульи» теряли половину своей смертоносности. Только те, кто находился в самом эпицентре — команда — знали, что это ложь. Но никто не проговорился. Даже репортёр Фроуд, чья карьера после того инцидента с микрофоном дала трещину (администрация лиги намекнула на «неэтичное поведение»), молчал, зализывая раны. Скандал замяли. Мир двигался дальше. Для Кайлоса Кирли мир перестал двигаться. Он застыл в тот самый момент, когда дверь подсобки захлопнулась, оставив его лежать в пыли с разбитым сердцем и ушибленными ребрами. Больше — ничего. Эти слова врезались в его память, в его существование, как рана. Не заживающая, воспаленная, гноящаяся. Он просыпался с ними. Засыпал с ними. Они звучали в такт ударам его сердца во время бега, в свисте мяча на тренировке, в тишине пустой комнаты. Он снова был тем мальчиком, которого бросили. Теми же двумя спортивными сумками у входной двери. Теми же непонимающими глазами, смотрящими на спину уходящих людей, которые когда-то назывались семьей. Опять. Но раньше это было хоть как-то терпимо. Потому что он не успевал привязаться по-настоящему. Потому что он сжимал сердце в кулак и запрещал себе любить тех, кто мог уйти. Он строил стены выше, чем у Эйдана, только из другого материала — из бравады, громкого смеха, показной независимости. А потом появился Эйдан. И стены рухнули. Не сразу. Медленно, подкопом. Тишиной Эйдана, его спокойствием, его постоянством. Тем, что он не уходил. Тем, что он просто был. Рядом. И Кайлос разрешил себе привязаться. По-настоящему. Глубоко, до самых корней души. Отдал Эйдану ключи от всех своих крепостей, сам вынес наружу все свои страхи и сказал: «Вот я. Весь. Без защиты». И его бросили. Бросил тот единственный человек, от которого он этого не ожидал. Тот, кто сам боялся ухода больше всего на свете. Ирония была горькой, как полынь. Но хуже всего было то, что старый способ — отряхнуться, сжать зубы, запретить себе чувствовать и искать новую «константу» — не работал. Он бился о стену собственного сердца, как мотылек о стекло. Он не мог перестать любить Эйдана. Любовь не была решением, которое можно отменить. Она была фактом. Как гравитация. Как дыхание. Он все еще любил его. Отчаянно, безнадежно, с той же силой, с какой ненавидел его в моменты самой черной ярости. Любил его пустые глаза, его молчание, его точные жесты. Любил даже ту ледяную стену, которая сейчас отделяла их, потому что за ней все еще жил тот человек, который однажды назвал его своей вселенной. И эта любовь, не находя выхода, не встречая ответа, медленно сводила его с ума. --- Тренировка. День седьмой без Эйдана. Зал гудел, как растревоженный улей. Звук ударов мячей о плексиглас, скрип кроссовок по покрытию, выкрики игроков, свистки тренеров — все сливалось в один оглушительный гул. Воздух был густым от запаха пота, резины и адреналина. Кайлос бежал. Не думал о тактике, о позиции, о команде. Он просто бежал. Вкладывая в каждый рывок всю ярость, всю боль, все недосказанное. Его кроссовки хлестали по синтетике, мышцы горели приятным, очищающим огнем. Они отрабатывали быстрые прорывы. Капитан в отсутствие Эйдана был Маркус. Он пытался строить игру, но это было не то. Маркус был силой, стеной. Не мозгом. Его пасы были мощными, но не расчетливыми. В них не было того хирургического предвидения, той способности читать поле на три хода вперед. Джамал получил мяч на своей половине, рванулся вперед, отдал пас Кайлосу, который уже заходил с фланга. Паc был не идеальным — чуть сзади, чуть ниже. Кайлосу пришлось затормозить, развернуться, поймать мяч в ракетку. За это мгновение защитник условного соперника уже накрыл его. «Кайлос, быстрее поворот!» — крикнул с боковой линии тренер Восс. Его голос был хриплым от постоянного напряжения этих трех недель. Кайлос не ответил. Просто швырнул мяч обратно Джамалу и снова занял позицию. Его лицо было мокрым от пота, но выражение на нем оставалось каменным. Ни улыбки, ни злости. Пустота, странно напоминающая эйдановскую. «Повторим!» — скомандовал Маркус. Они повторяли. Снова и снова. Джамал отдавал не тот пас. Кайлос не успевал. Маркус не видел свободной зоны. Эмма Лейн, пытавшаяся подстраховать, попадала в офсайд. «Стоп!» — Восс взмахнул рукой. Он подошел к центру поля, его лицо было красно. «Что это, черт возьми, такое? Вы играете как слепые котята! Джамал, ты что, не видишь, куда бежит Кайлос? Кайлос, ты дерешься как будто с мячом лично поссорился! Где связка? Где игра?» «Эйдана нет», — хмуро пробурчал кто-то сзади. Воцарилась тишина. Даже Восс на секунду сник, снял кепку, провел рукой по коротко стриженным волосам. «Я знаю, что его нет, — сказал он уже тише, устало. — Но он не единственный игрок в команде. Вы должны научиться играть без него. Потому что если вы не научитесь, наш сезон закончится, не успев начаться. Понятно?» Все молча кивнули. Кайлос смотрел на свои руки, сжимающие ракетку. Руки дрожали от усталости и от чего-то еще. «Десять кругов по полю. Бегом. Чтобы остыли и головы прочистили», — выдавил Восс и махнул рукой, отворачиваясь. Кайлос рванул первым. Не обгоняя, а просто убегая. От командных неудач, от взглядов товарищей, от собственных мыслей. Он вложил в бег всю свою ярость. Каждый удар ноги о покрытие был ударом по памяти, по боли, по этому чертову «больше — ничего». Он бежал, и в ушах у него стоял свист ветра, заглушавший все остальное. Он обогнал круг, второй, третий. Легкие горели, сердце колотилось как сумасшедшее. На четвертом круге его догнал Маркус. Большой, неуклюжий на вид, но выносливый, как буйвол. «Эй, полегче», — хрипло сказал Маркус, стараясь держаться рядом. «Ты себя загнать хочешь?» Кайлос не ответил. Ускорился. Но Маркус не отставал. «Слушай, мы все… мы все переживаем. Он наш капитан. Наш… мозг. Но ты… ты с ним… ты больше всех. Мы видим.» «Не видите ничего», — сквозь зубы выдавил Кайлос, не сбавляя темпа. «Видим, что ты разрушаешь себя. И команду за собой тянешь. Так нельзя.» «А как надо?» — Кайлос резко остановился, так что Маркус проскочил вперед и развернулся. Они стояли лицом к лицу у дальних ворот, подальше от остальных. «Как надо, Маркус? Улыбаться? Делать вид, что ничего не случилось? Он сказал „больше — ничего“. Ты это понял? НИ-ЧЕ-ГО.» Маркус тяжело дышал, смотря на него. В его глазах, обычно таких прямых и простых, мелькнуло понимание. И жалость. Кайлос возненавидел эту жалость. «Может, он не это имел в виду, — осторожно сказал Маркус. — В пылу ссоры…» «Он никогда ничего не говорит „в пылу“, — перебил Кайлос. Его голос задрожал. — Каждое его слово взвешено. Он именно это и имел в виду. Что я для него… просто партнер по команде. И все.» Он отвернулся, снова готовясь бежать, но Маркус схватил его за плечо. Кайлос вздрогнул, чуть не ударил его — инстинкт «бей» сработал мгновенно. Но сдержался. «Я не умею говорить красиво, — сказал Маркус, не отпуская его. — Но я видел, как он на тебя смотрит. Когда ты не видишь. Это не взгляд на „просто партнера“. Никто на „просто партнера“ так не смотрит.» «Как он смотрит?» — вырвалось у Кайлоса, и он тут же пожалел, застыдился своей слабости. Маркус помолчал, подбирая слова. «Как… как на что-то хрупкое. И важное. Как будто боится, что ты рассыпешься. Или что он сам рассыпется, если тебя не будет. Не знаю. Но это не „ничего“.» Кайлос закрыл глаза. Слова Маркуса падали на рану как спирт — жгли, но, возможно, очищали. Он хотел в это верить. О, как он хотел. «Он вернется, — уверенно сказал Маркус. — Ему просто нужно время. А нам… нам нужно держаться. Все вместе. Потому что мы команда. Даже без него. И ты — часть этой команды. Не губи себя.» Он похлопал Кайлоса по плечу и побежал догонять остальных, оставив его одного. Кайлос стоял, опершись о прохладную стену из плексигласа, и смотрел, как команда бежит по кругу. Они были нестройной, уставшей, но все же — группой. Семьей. А он стоял в стороне. Как будто снова был тем лишним ребенком, которого терпят, но не принимают. Не губи себя. А что было «себя»? Тот человек, которым он был до Эйдана? Тот уже не существовал. Тот, которым он был с Эйданом? Тот был разрушен. Кто он теперь? Просто страйкер с номером 11, который слишком много злится и слишком плохо спит? --- Тренировка. День четырнадцатый. Они отрабатывали силовые приемы, «чек». На поле вышли манекены в форме игроков соперника. Нужно было правильно врезаться в них плечом, выбивая мяч или блокируя движение. Кайлос ненавидел эту часть тренировок. Она была слишком примитивной, слишком грубой. Он был страйкером, его оружием были скорость и точность, а не сила. «Кирли, давай, не жалуйся!» — крикнул ассистент тренера. Кайлос разбежался и врезался в манекен. Удар отдался в ушибленных ребрах тупой болью. Он стиснул зубы, отскочил. «Снова! Жестче! Ты его обнимать пришел?» Он врезался снова. И снова. С каждым ударом боль нарастала, но вместе с ней росло и какое-то странное удовлетворение. Это была физическая боль, которую он мог контролировать. Которая была проще, чем та, что разрывала его изнутри. «Хватит, Кирли, вижу, что ребра еще болят. Иди на симуляцию бросков.» Кайлос кивнул, отдышался и побрел к тренажеру для бросков. Это была его стихия. Он встал у отметки, взял мяч. Напротив, за сеткой, мигал световой индикатор, показывающий зоны ворот, куда нужно было попасть. Он бросил. Мяч просвистел и ударился точно в центр верхнего правого квадрата. Машина выдала мяч обратно. Он бросил снова. В левый нижний. Снова. В центр. Его движения были автоматическими, выверенными тысячами повторений. Но сегодня в них не было изящества. Была только ярость. Каждый бросок был выстрелом в невидимого врага. В того репортёра. В отца Эйдана. В самого Эйдана. В себя самого. Он бросал, пока рука не начала ныть от напряжения, пока взгляд не поплыл. Он бросал, пытаясь заглушить голос в голове, твердивший: Он не вернется. Он выбрал одиночество. Ты не достаточно важен. «Эй, Кайлос, хватит!» — кто-то тронул его за плечо. София. Ее темные глаза смотрели с тревогой. «Ты себя измотаешь до игры.» Завтра была контрольная игра с младшей командой университета. Тест на выживаемость без Эйдана. Кайлос опустил ракетку, тяжело дыша. Пот стекал с него ручьями. «Я в порядке.» «Не похоже, — мягко сказала София. Она редко говорила так много. — Мы все волнуемся. И за него, и за тебя. Ты… ты не один.» Он посмотрел на нее. На эту хрупкую с виду девушку, пережившую ад и ставшую одним из лучших вратарей в лиге. Ее глаза были полны не жалости, а солидарности. Понимания. «Я знаю, — солгал он. — Спасибо.» Но он чувствовал себя самым одиноким человеком на свете. Потому что все остальные могли беспокоиться о товарище, о капитане. А он тосковал по своей вселенной. И эта тоска была настолько всепоглощающей, что не оставляла места ни для чего другого. --- Вечер. День двадцатый. Комната была тихой. Слишком тихой. Без скрипа стула, когда Эйдан вставал из-за стола. Без шелеста страниц. Без его ровного, почти неслышного дыхания ночью. Кайлос лежал на своей кровати и смотрел на потолок. Он перестал пытаться занимать себя. Учеба валилась из рук. Фильмы и игры не отвлекали. Даже разговоры с командой стали формальностью. Он ловил себя на том, что его рука тянется к телефону, чтобы отправить сообщение. Простое. «Как ты?» Или «Вернешься?» Или даже «Ненавижу тебя». Но он сжимал зубы и убирал телефон. Не ищи. Не звони. Это не наказание. Это необходимость. Чья необходимость? Эйдана, очевидно. Но что это меняло? От этого не было легче. Иногда, в самые темные моменты, он ненавидел Эйдана. За его эгоизм. За его неспособность принять помощь. За то, что он взял и выключил солнце, оставив Кайлоса замерзать в темноте. А потом вспоминал его глаза на крыше. Пустые. Или полные ужаса в подсобке. И ненависть сменялась такой всепоглощающей жалостью и виной, что он готов был лезть на стену. Он встал, подошел к окну. Ночь была ясной, звездной. Где-то там был Эйдан. Один. Со своими демонами. И Кайлос ничего не мог сделать. Абсолютно ничего. Он сжал кулаки, уперся лбом в холодное стекло. Раньше, когда его бросали, он мог злиться на мир, на систему, на несправедливость. Сейчас злиться было не на кого. Только на себя. За то, что полез. За то, что не понял. За то, что оказался недостаточно сильным, чтобы быть той опорой, которая нужна Эйдану в момент кризиса. Может, Маркус прав. Может, Эйдан вернется. Но что тогда? Вернется ли что-то между ними? Или они станут просто товарищами по команде, которые вежливо кивают друг другу в раздевалке? Мысль была невыносимой. --- Контрольная игра. День двадцать первый. Младшая команда университета была не соперником для «Гаргулий» даже без Эйдана. Но сегодня они дали бой. Потому что «Гаргульи» играли… разобщенно. Как механизм с отсутствующей шестерней. Маркус пытался руководить из защиты, но его команды доходили с опозданием. Джамал и Кайлос нападали порознь, не чувствуя друг друга. София в воротах вытаскивала невероятные мячи, но ее взгляд все чаще выражал раздражение. Кайлос играл на автомате. Его тело выполняло команды, но разум был где-то далеко. Он видел поле, видел игроков, но не чувствовал игру. Не было того азарта, того драйва, который обычно зажигал его изнутри. В перерыве Восс не кричал. Он смотрел на них усталыми, покрасневшими глазами. «Вы проигрываете детям, — сказал он тихо. — Вы слышите? ДЕТЯМ. Потому что вместо того, чтобы играть, вы все ноете об одном игроке. Да, он важен. Но команда — это не один человек. Команда — это ВЫ. ВСЕ. И если вы сейчас не соберетесь и не покажете, ради чего я тут с вами каждое утро встаю в пять, то можете сразу идти сдавать форму. Понятно?» Они молча кивнули. Стыд жёг изнутри. Второй тайм они вышли другими. Не идеальными, но собранными. Маркус стал больше кричать, организовывать. Джамал и Кайлос начали искать друг друга, делать короткие, быстрые передачи. Эмма Лейн подсказывала с фланга. И они выиграли. Не с тем разгромным счетом, который ожидался, но выиграли. В раздевалке царило не радостное, а скорее облегченное настроение. Как будто миновали первый, самый трудный экзамен. Кайлос сидел на скамейке, растирая шею. Он забил два гола. Но удовольствия не было. Было лишь пустое удовлетворение от выполненного долга. Джамал сел рядом, хлопнул его по колену. «Ну вот. Без него тоже можно.» «Да, — безэмоционально ответил Кайлос. — Можно.» Но «можно» и «хочется» — были разными вещами. Он мог играть. Мог жить. Мог дышать. Но все это было серым, пресным, лишенным того вкуса, который появлялся, когда на поле был Эйдан. Когда он ловил его взгляд перед розыгрышем и понимал без слов, что сейчас будет. Когда чувствовал его присутствие за спиной, как щит. Выходя из спорткомплекса, Кайлос увидел Восса, курящего у служебного входа. Тренер редко курил, только в мометы сильнейшего стресса. «Тренер, — Кайлос подошел. — Есть новости?» Восс взглянул на него, затянулся, выдохнул струйкой дыма. «Он жив. Здоров. Находится… в месте, где ему помогают. Больше я ничего не знаю. И знать не хочу, пока он сам не захочет рассказать.» «Помогают?» — Кайлос нахмурился. «Да, Кирли. Помогают. Не всем дано таскать свои демонов в одиночку. Иногда нужно… профессиональное вмешательство.» Восс посмотрел на него пристально. «И тебе, кстати, не помешало бы. Я вижу, как ты изнашиваешь себя.» Кайлос отмахнулся. «Я в порядке.» «Врешь. И врешь плохо. — Восс бросил окурок, раздавил его каблуком. — Послушай. Я не лезу в ваши личные дела. Но то, что между вами было… это было видно. И сейчас его нет. И ты разваливаешься. И тащишь за собой команду. Мне это не нравится. Как тренеру и как человеку, который о вас всех, черт побери, заботится.» «Что я должен делать?» — вырвалось у Кайлоса, и в его голосе прозвучала та самая беспомощность, которую он так тщательно скрывал. «Ждать. И работать над собой. Не над бросками. Над головой. Он ушел, чтобы разобраться со своим адом. А ты остался в своем. Игнорировать его — не выход. Нужно… научиться с ним жить. Пока он не вернется. Или не вернется.» Восс тяжело вздохнул. «И да, я знаю, как это звучит. Но другого выхода нет. Либо ты собираешься и становишься лидером, который нужен команде сейчас. Либо… ты уволишься. Для твоего же блага.» Он повернулся и ушел, оставив Кайлоса одного в наступающих сумерках. Лидер. Он никогда не хотел быть лидером. Он хотел быть частью чего-то. Частью пары. Частью связки. Тем, кто забивает голы, пока кто-то другой думает. Но этот «кто-то другой» исчез. И команда тонула. Он посмотрел на свои руки. Руки игрока. Руки, которые умели только бить — мяч, слова, людей. Могли ли эти руки кого-то вести? Поддерживать? Быть опорой? Он не знал. Но слова тренера засели в голове. Ждать. И работать над собой. Может, это и была та самая необходимость. Не только для Эйдана. Но и для него. Ждать. Когда каждая клетка тела кричала от желания действовать, ломать, искать. Работать над собой. Когда он ненавидел то, кем стал — эту пустую, злую, потерянную оболочку. Он медленно пошел к общежитию. Ночь снова была холодной и звездной. Он зашел в комнату, включил свет. Все было на своих местах. Аккуратно. Стерильно. Как склеп. Он подошел к столу Эйдана, положил ладонь на столешницу. Пыли не было. Кайлос сам протирал ее каждый день, хотя не признавался себе, зачем. Ждать. Он сел на свою кровать, снова посмотрел на ту, что стояла напротив. Пустую. Он все еще любил его. Эта любовь никуда не делась. Она болела, как незаживающая рана, но она была частью него. И если он хочет когда-нибудь снова быть рядом с Эйданом — не как навязчивая тень, а как равный, как опора — ему нужно стать сильнее. Не только физически. Изнутри. Нужно научиться принимать «нет». Уважать чужое пространство, даже если оно кажется тебе смертным приговором. Нужно научиться быть не только тем, кто берет (постоянство, уверенность, смысл), но и тем, кто дает. Даже на расстоянии. Даже в тишине. Нужно перестать быть тем брошенным мальчиком и стать мужчиной, который может выстоять в одиночку. Не потому что хочет, а потому что должен. Для команды. Для себя. И для него. На всякий случай, если он все же решит вернуться. Кайлос лег, укрылся одеялом. Впервые за три недели в его голове, вместо хаоса боли и ярости, появилась слабая, едва теплящаяся мысль. Не надежда. Нет. Надеяться было слишком больно. Цель. Цель — выжить. Выстоять. Стать лучше. Не для того, чтобы его вернуть. А для того, чтобы если он вернется — Кайлос мог бы смотреть ему в глаза, не чувствуя себя беспомощной, брошенной жертвой. Это была слабая, зыбкая почва под ногами. Но это было хоть что-то. И на этой мысли, измотанный тридцатью днями внутренней войны, Кайлос наконец уснул глубоким, без сновидений сном. За окном занимался новый день. День, в котором Эйдана все еще не было. Но день, в котором Кайлос Кирли дал себе первое за долгое время обещание. Не сдаваться.