Глава пятая: Тени и отражения

Шла шестая неделя без Эйдана. Шесть недель — это сорок два дня. Тысяча восемь часов. Для Кайлоса Кирли каждый из этих часов был наполнен шумом тишины, которая звенела в ушах громче любого стадионного рева. Он старался держаться. Следовал своему обещанию. Тренировался до седьмого пота, пытался слушать команду, ходил на три обязательные сессии к спортивному психологу, доктору Айрис. Она была терпеливой женщиной с мягким голосом, которая задавала вопросы, от которых у него сводило желудок. «Что вы чувствуете, когда представляете его одного?» «Как ваше тело реагирует на мысль, что он может не вернуться?» «Почему его «нет» ощущается как отвержение всей вашей сути?» Он отвечал односложно или молчал. Слова застревали в горле комом гнева и стыда. Прогресс был микроскопическим. Он научился не огрызаться на первых же словах. Научился делать глубокий вдох, прежде чем накричать на Джамала за неудачный пас. Но внутри все так же бушевала буря. Любая неудача на поле, любой косой взгляд возвращали его к тому моменту в пыльной подсобке. К словам. К падению. Команда держалась на плаву. Неуверенно, с перекосами, но держалась. Маркус стал больше говорить, его команды, хоть и лишенные элегантности Эйдана, были прямыми и ясными. София взяла на себя тактический анализ видео соперников — у нее оказался острый, аналитический ум. Даже Джамал стал серьезнее, меньше шутил и больше работал на взаимодействие. А Кайлос… Кайлос был идеальным солдатом. Выполнял приказы. Забивал голы. Молчал. И каждую ночь уставлялся в потолок, чувствуя, как пустота в комнате и внутри него расширяется, грозя проглотить скудные остатки его воли. Именно в такое утро, тусклое и дождливое, его вызвал к себе тренер Восс. Кабинет Восса пахло старым деревом, сигаретным дымом, въевшимся в шторы, и кофе. Тренер сидел за столом, заваленным бумагами, и смотрел на экран ноутбука. Он выглядел усталым, но не раздраженным. «Садись, Кирли», — бросил он, не отрывая взгляда от экрана. Кайлос сел на жесткий стул напротив. Ждал. Вероятно, разговор о вчерашней тренировке, где он все же сорвался на новичка, который дважды перекрыл ему траекторию. Восс тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла и провел рукой по лицу. «Черт побери. Ладно. Слушай сюда. Я нарушаю примерно пятнадцать правил конфиденциальности и пару законов. Но я вижу, как ты сгораешь. И это начинает влиять на команду хуже, чем его отсутствие.» Кайлос насторожился, сердце заколотилось где-то в основании горла. Восс открыл верхний ящик стола, достал телефон — не свой личный, а какой-то простой, кнопочный. Положил на стол между ними. «Он присылает отчеты. Вернее, его… куратор. Раз в неделю. Коротко: жив, здоров, процесс идет. Иногда… иногда он сам пишет. Пара строк.» Кайлос застыл. Он смотрел на телефон как на змею, готовую ужалить. От него исходила аура запретного знания, того самого «нельзя», которое манило и пугало одновременно. «Я не буду показывать тебе все, — голос Восса был неожиданно мягким. — И я не скажу, где он. Это его условие. И условие специалистов. Для его же безопасности. Но… черт.» Тренер снова вздохнул, словно принимая тяжелое решение. Он взял телефон, несколько раз нажал кнопки, прокручивая сообщения. Потом положил обратно, повернув экраном к Кайлосу. «Читай. Только то, что выделено.» Кайлос медленно, как в замедленной съемке, наклонился. На экране был список SMS. Номера не было, только «Аноним». Даты — за последние недели. Большинство сообщений были сухими, в третьем лице: «Пациент стабилен. Участвует в программе. Аппетит в норме.» Или: «Запрошена дополнительная неделя изоляции. Прогресс есть.» Но между ними, словно жемчужины в груде песка, вкраплялись другие. Краткие, эйдановские до боли. [3 недели назад] Восс. Команда? К.? [2.5 недели назад] Получил сводку по матчу с junior. У К. два гола. Но статистика отбора мяча ниже на 18%. Он ранен? [2 недели назад] Восс. Передай. Не лезть. Это важно. Для него. Э. [10 дней назад] Видел статью в студенческом издании. Фото после игры. У К. глаза… пустые. Это из-за меня. Передай… нет, не передавай ничего. Просто знай. [5 дней назад] Восс. Как его психотерапия? Он ходит? [Вчера] Кайлос… И на этом обрывке — последнее сообщение — обрывалась подборка. Кайлос читал и перечитывал. Сначала глазами, не понимая смысла, только улавливая знакомые инициалы и обороты. Потом смысл ворвался, ледяным вихрем, сметающим все на своем пути. Эйдан спрашивал. Всегда. В каждом своем лаконичном, отрывистом сообщении — он спрашивал о нем. Не о тактике, не о команде в целом. О Кайлосе. Узнавал, injured ли он, по фото видел его глаза, интересовался терапией. «Он… он спрашивает», — выдавил Кайлос, голос был хриплым, чужим. «Практически всегда, — подтвердил Восс, забирая телефон. — Первое, что он спрашивает, даже не «как команда», а «как К.?». Потом уже все остальное.» «Но он… он сказал… «больше ничего»…» — Кайлос говорил, глядя в пустоту перед собой, пытаясь совместить несовместимое. Слова отторжения и эта тихая, постоянная озабоченность. «Люди, особенно сломанные, часто говорят то, от чего сами же и страдают, — грубо сказал Восс. — Он оттолкнул тебя, потому что испугался. Не тебя. Себя. Того, что натворил в тринадцать. Того, что может сделать снова. Он ушел не потому, что ты ему не нужен. Он ушел, потому что ты ему нужен слишком, и это его пугает до чертиков.» Кайлос закрыл глаза. Внутри все переворачивалось. Гнев, копившийся неделями, не находил выхода. Он не мог злиться на того, кто из своего убежища выспрашивал о его ушибах и глазах. «Почему вы мне это показываете?» — спросил он, открыв глаза. «Потому что ты должен знать, что это не игра в молчание. Это не бойкот. Это… лечение. Горькое, тяжелое. И ты — часть уравнения. Твоя жизнь, твоя стабильность — для него как маяк. Если ты свалишься в небытие, у него не будет причин выкарабкиваться. Понял?» Кайлос кивнул, не в силах вымолвить слово. Груз ответственности, который лег на его плечи, был невыносимо тяжел и в то же время дарил странное, болезненное облегчение. Он не был брошен. Он был… точкой отсчета. «И еще что-то, — Восс поморщился, как будто от горького лекарства. — Он просил… он настаивал, чтобы я тебя не искал. Чтобы дал тебе пространство. Чтобы, цитирую, «он не чувствовал себя обязанным». Видишь парадокс? Спрашивает о тебе каждую неделю, но хочет, чтобы у тебя была свобода. Глупец.» Свобода. Какое смешное слово. У Кайлоса не было свободы. У него была клетка, выстроенная из любви к человеку, который добровольно запер себя в другой клетке, по соседству. «Что мне делать?» — прошептал Кайлос. «То, что ты и пытаешься делать. Жить. Играть. Не разваливаться. И… — Восс нахмурился, — может, перестать отшивать того парня с факультета журналистики. Как его… Лео.» Какая-то ледяная игла вошла Кайлосу в грудь. «Что?» «Он спрашивал о тебе. Говорил, ты несколько раз его посылал. Вежливо, но твердо. Парень вроде неплохой. Не навязчивый.» Мысль о том, что тренер, его тренер, обсуждает с Эйданом его личную жизнь, а теперь еще и поощряет его к кому-то другому, вызвала приступ чистой, немой ярости. Он вскочил. «Я не хочу никого видеть!» «Кирли, успокойся. Я не говорю о свиданиях. Я говорю о… социальном взаимодействии. Ты замуровал себя в этой комнате и в своей голове. Это нездорово.» «Меня тошнит от этой мысли!» — выкрикнул Кайлос, и это была чистая правда. Физиологическая реакция. Сама идея прикосновения, улыбки, разговора с кем-то, кто не был Эйданом, вызывала у него спазм в желудке, привкус желчи во рту. Его психика, и так висящая на волоске, воспринимала это как акт чудовищной измены, как осквернение единственного священного места в его душе. «Вы не понимаете… я не могу.» Восс смотрел на него долгим, усталым взглядом. «Понимаю больше, чем ты думаешь. Ладно. Делай как знаешь. Но запомни: он спрашивает. Он волнуется. Не дай ему волноваться зря. Теперь вали, у меня работа.» Кайлос выплыл из кабинета в коридор. Мир вокруг потерял резкость, цвета стали приглушенными. Он шел, не видя пути, натыкаясь на стены. В ушах гудело. Кайлос… Это последнее, оборванное сообщение. Что он хотел написать? «Кайлос, прости»? «Кайлос, держись»? «Кайлос, я…»? Он дошел до пустого класса, зашел внутрь, закрыл дверь и просто опустился на пол, прислонившись к стене. Дрожь началась изнутри — мелкая, неконтролируемая. Он обхватил колени руками, прижал лоб к ним. Информация, полученная за пять минут, перевернула все. Теперь его ад имел координаты. Имя. Форму заботы, которую он не мог ни увидеть, ни принять, ни ответить на нее. Он сидел так, может, час, может, больше. Пока дрожь не стихла, оставив после себя ледяное, кристально-ясное оцепенение. --- С этого дня его внутренняя война приобрела новые, изощренные формы. Раньше он боролся с призраком, с тенью, с молчанием. Теперь он боролся со знанием. Каждое утро он просыпался с мыслью: А что, если сегодня Эйдан спросит обо мне? И это заставляло его вставать, чистить зубы, идти на тренировку. Не для себя. Для того, чтобы тренер Восс мог написать или сказать: «К. в норме. Тренируется. Живёт.» Он стал одержим тем, чтобы его «статистика» была безупречной. Не только спортивной. Он заставлял себя есть, даже когда не было аппетита. Спать по расписанию, даже если это означало лежать в темноте часами. Улыбаться Джамалу на одну секунду дольше. Делать комплимент Софии за удачный сейв. Он строил из себя идеальную картинку благополучия, которую Восс мог бы транслировать туда, в неизвестность. Это был новый вид безумия. Более тихий, но не менее разрушительный. Он играл роль «справляющегося Кайлоса» так яростно, что начал забывать, каков он на самом деле. И именно в этот момент в его жизнь настойчиво, с дурацкой улыбкой и слишком яркими свитерами, ворвался Лео. Лео с факультета журналистики. Высокий, рыжеволосый, с веснушками и открытым, дружелюбным лицом. Он появился как раз тогда, когда Кайлос, выходя из спорткомплекса, пытался закурить (новая, отвратительная привычка, которую он подхватил от Восса). «Эй, ты же Кайлос Кирли?» — голос был теплым, заинтересованным. Кайлос взглянул на него, выдавил: «Да.» И отвернулся, делая вид, что ищет зажигалку. «Крутая игра на прошлой неделе! Твой второй гол — это просто космос. Я Лео, кстати. Пишу для университетской газеты. Хотел взять у тебя небольшое интервью. Не о прошлом, — он поспешно добавил, видя, как лицо Кайлоса каменеет. — О новой тактике команды. О твоей роли сейчас.» «Неинтересно», — буркнул Кайлос, нашел зажигалку, чиркнул. Сигарета не загоралась. «Да ладно, пять минут! Ты же один из лидеров сейчас. Людям интересно.» «Я не лидер. И у меня нет времени.» Кайлос наконец зажег сигарету, затянулся, закашлялся. Господи, как это гадко. Лео не уходил. Он стоял, улыбка слегка потухла, но не исчезла. «Окей. Как скажешь. Но если передумаешь…» Он достал из кармана смятый блокнотик, быстро что-то написал на листке, оторвал и протянул. «Мой номер. И… мне просто понравилось, как ты играешь. Вся эта ярость, но контролируемая. Это… впечатляет.» И он ушел, оставив Кайлоса с дымящейся сигаретой и листком в руке. Казалось бы, ничего. Вежливый отказ. Но для Кайлоса это было вторжением. Наглым, вопиющим. Этот парень смотрел на него. Видел его. И его взгляд… это был не взгляд фаната на спортсмена. В нем было личное любопытство. Интерес. Как к человеку. И это вызывало тошноту. Буквальную. Он выбросил сигарету и листок в урну и почти побежал в общежитие. Войдя в комнату, он захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и закрыл глаза, пытаясь прогнать образ улыбающегося рыжеволосого парня. Но тот не уходил. Он стоял в его памяти, олицетворяя собой весь внешний мир, который пытался вломиться в его священный, погребальный склеп тоски по Эйдану. Меня тошнит от этой мысли. Это было не преувеличение. Его психика, и так балансирующая на лезвии ножа между яростью и апатией, воспринимала любое постороннее внимание как угрозу целостности его верности. Верности человеку, который сам от него отказался. Это было иррационально, болезненно, но факт. Он подошел к раковине, умылся ледяной водой. В зеркале на него смотрело изможденное лицо с темными кругами под глазами. «Держись, — прошептал он отражению. — Для него. Чтобы он не волновался.» Но играть роль становилось все тяжелее. Лео начал появляться. Не часто, но регулярно. На трибунах во время тренировок. В столовой за соседним столиком. Он не подходил, просто ловил взгляд Кайлоса и улыбался. Эта пассивная, настойчивая присутственность действовала на нервы хуже любого прямого подхода. Однажды, когда Кайлос в одиночестве отрабатывал броски в пустом зале (поздно вечером, чтобы никто не видел, как он на самом деле изнуряет себя), Лео вошел. Не в зал, а на балкон для зрителей. Сел и просто смотрел. Не скрываясь. Кайлос попытался игнорировать. Бросал мяч в цель, ловил отскок, снова бросал. Но он чувствовал этот взгляд на своей спине. Как прикосновение чужой руки. Его броски стали сбиваться, мяч летел мимо. После десятой ошибки он не выдержал. Резко обернулся, крикнул в пустоту зала: «Чего тебе?!» Эхо разнесло его голос. Лео, не смутившись, подошел к перилам балкона. «Просто смотрю. Ты красиво двигаешься.» «Отстань!» — это был почти рык. Звук того старого Кайлоса, «бей или беги». «Ладно, ладно, — Лео поднял руки в мнимой защите, но улыбка не сошла с его лица. — Не кипятись. Я ухожу.» И он ушел. А Кайлос остался стоять посреди зала, дрожа от бессильной ярости и отвращения к себе. К своей слабости. К тому, что чей-то взгляд мог вывести его из равновесия сильнее, чем грубая игра соперника. Он бросил ракетку на пол. Она с грохотом отскочила и покатилась. «Что со мной не так?» — прошептал он в тишину. Ответа не было. --- На следующей сессии у доктора Айрис он молчал первые двадцать минут. Она терпеливо ждала, попивая чай. «Ко мне… пристает один парень», — наконец выпалил Кайлос, глядя в окно. «Пристает?» — уточнила Айрис спокойно. «Ну… проявляет интерес. Настойчиво.» «И как вы на это реагируете?» «Хочу провалиться сквозь землю. Меня тошнит. Буквально.» Айрис кивнула, делая пометку в блокноте. «Это сильная физиологическая реакция. Можете описать, что именно в этой ситуации вызывает отвращение?» «Все!» — взорвался Кайлос. «Его улыбка. Его голос. То, что он смотрит на меня. То, что он… видит меня. Когда Эйд…» Он замолчал, сжав кулаки. «Когда Эйдан видит вас — это другое?» «Да! Это… это как будто он видит сквозь. Не просто меня. Все, что внутри. И ему… ему не противно.» Голос Кайлоса сорвался на последних словах. «Вы чувствуете, что, позволив кому-то еще увидеть вас, вы предадите Эйдана?» — мягко спросила Айрис. Слезы, горячие и неожиданные, хлынули из глаз Кайлоса. Он кивнул, не в силах говорить. Да. Именно так. Это было предательством. Даже мысль об этом была предательством. Его любовь к Эйдану была не чувством — это был обет. Клятва верности, данной в пустой комнате, в объятиях, в молчании. И даже если тот, кому он поклялся, сейчас отсутствовал и сам наложил запрет, Кайлос не мог нарушить эту клятву. Его психика воспринимала это как самоуничтожение. «Кайлос, — голос доктора Айрис был очень мягким. — Любовь — не тюрьма. Верность — не кандалы. То, что вы описываете… это похоже на травматическую привязанность. Вы боитесь, что если ослабите хватку, даже в мыслях, то потеряете его навсегда. Как теряли в детстве.» «А если я не ослаблю хватку, я потеряю себя», — хрипло сказал он, вытирая лицо рукавом. «Возможно. Но это выбор, который только вам делать. Я могу лишь сказать, что здоровые отношения строятся на свободе, а не на чувстве долга или страха.» Свобода. Снова это слово. Выйдя от нее, он почувствовал себя еще более потерянным. Он стоял на развилке: сойти с ума от верности или сойти с ума от попытки быть «свободным». Оба пути казались тупиковыми. И тут его телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера. «Привет, это Лео. Извини за навязчивость. Просто хотел сказать, что твоя игра против «Бульдогов» (тот самый контрольный матч) была лучшим, что я видел в этом сезоне. Не отвечай, если не хочешь. Просто знай.» Кайлос замер. Он смотрел на экран, и знакомое волны тошноты подкатили к горлу. Но вместе с ними — крошечная, ничтожная искра чего-то другого. Признания. Кто-то видел не его мучительную роль «справляющегося», а его игру. Его ярость на поле. И назвал это «лучшим». Он не ответил. Стер сообщение. Но он не смог стереть крошечную трещину, которую оно оставило в его броне. Кто-то увидел в нем не тень Эйдана, не проблемного игрока, а спортсмена. И это, черт побери, было приятно. --- Прошла еще неделя. Кайлос видел Лео еще пару раз. Тот махал ему рукой издалека, но не подходил. Кайлос в ответ лишь кивал, стараясь, чтобы его лицо ничего не выражало. Он продолжал свою игру — игру в нормальность. Для Восса. Для Эйдана. Но внутри трещина, оставленная простым комплиментом, расширялась. Он начал ловить себя на том, что иногда, в самые тяжелые моменты, его мысли текли по странному руслу: «А что бы сказал Лео, увидев этот бросок?» или «Интересно, он опять где-то на трибуне?». И тут же накатывала волна вины, такой сильной, что он чуть не падал на колени. Он был предателем. В мыслях. Уже в мыслях. Он стал больше времени проводить в зале, поздно вечером, почти надеясь, что Лео появится. Чтобы испытать это странное, отвратительно-притягательное чувство снова. Чтобы доказать себе, что может его контролировать. А потом — чтобы наказать себя за это желание еще более изнурительной тренировкой. Однажды вечером его ловушка захлопнулась. Он был один в зале. И Лео вошел. Не на балкон. На сам корт. «Можно?» — спросил он, останавливаясь у края поля. Кайлос, запыхавшийся, с мячом в руке, кивнул. Не мог вымолвить слова. Лео подошел ближе. На нем были простые шорты и футболка, на ногах — обычные кроссовки. «Я, кстати, немного играл в лакросс в школе. Не экси, конечно, но… можешь показать, как правильно держать ракетку для броска?» Это было так неожиданно, так далеко от любых сценариев в голове Кайлоса, что он на секунду опешил. Потом, на автопилоте, поднял ракетку. «Вот. Рука здесь. Пальцы так.» Лео взял у него из рук ракетку. Их пальцы не соприкоснулись, но Кайлос почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он наблюдал, как Лео неуклюже пытается повторить хват. «Не так, — сказал Кайлос, и его собственный голос прозвучал странно. — Дай сюда.» Он встал сзади Лео, чтобы поправить его руки. И в этот момент, когда он должен был коснуться его запястий, его тело отказалось подчиняться. Оно окаменело. Приблизиться к чужому человеку, вести его руки… это было невозможно. Это было бы осквернением каждого прикосновения, которое он когда-либо делил с Эйданом. Он отшатнулся, как от огня. Лео обернулся, улыбка на его лице сменилась пониманием. «Все в порядке?» «Нет, — хрипло сказал Кайлос. — Нет, не в порядке. Я не могу.» «Из-за него?» — спросил Лео прямо. И в его голосе не было ни насмешки, ни вызова. Было… принятие. Кайлос кивнул, сжимая и разжимая руки. «Да. Из-за него. Всегда из-за него.» Лео медленно положил ракетку на пол. «Я так и думал. Видел, как вы раньше были вместе. Это было… заметно.» Он помолчал. «Он вернется?» «Не знаю.» «А ты его ждешь.» Это был не вопрос. Кайлос снова кивнул. Лео вздохнул, поднял руки в умиротворяющем жесте. «Окей. Я понял. Мне жаль, если я доставлял неудобства. Я просто… ты казался таким одиноким. И сильным. Меня это привлекло. Но я не хочу быть тем, кто ломится в закрытую дверь.» Он повернулся, чтобы уйти. И в этот момент Кайлос, движимый внезапным, диким порывом, крикнул ему вслед: «Почему?! Почему я? Я же… я сломанный. Злой. Я никому не нужен!» Лео остановился, обернулся. Его взгляд был печальным. «Потому что даже сломанное может быть красивым. А сила, рожденная из боли, — самая честная. Береги себя, Кайлос.» И он ушел, оставив Кайлоса одного в огромном, пустом, ярко освещенном зале с эхом его собственного отчаяния, гулко ударившимся о стены. Кайлос опустился на корт. Он не плакал. Он просто сидел, обхватив голову руками. Потому что даже сломанное может быть красивым. Никто никогда не говорил ему ничего подобного. Эйдан видел в нем вселенную. Константу. Но красивым? Нет. Для Эйдана он был необходимостью. Якорем. Но не… произведением искусства, достойным взгляда просто так. А этот чужой, настойчивый парень увидел именно это. И ушел, уважая его границы. Ушел, потому что дверь была закрыта для него. И Кайлос впервые за все эти недели подумал не об Эйдане. Он подумал о себе. О том сломанном, злом, одиноком мальчике, которым он был. И странное чувство, не похожее ни на что ранее знакомое, шевельнулось в груди. Не любовь. Не влечение. Сожаление. Жалость. К самому себе. Он просидел так до тех пор, пока дежурный не пришел гасить свет. Потом побрел в свою пустую комнату. На столе лежал тот самый листок с номером Лео, который он, оказывается, не выбросил тогда, а машинально сунул в карман. Он взял его, разгладил. А потом взял телефон и написал Воссу. Коротко: «Тренер. Скажите ему, если будете говорить. Что я… что я пытаюсь. Что терапия… помогает. Немного. И что он не должен волноваться.» Он не подписался. Но Восс поймет. Он лег в кровать, глядя в потолок. В голове была непривычная тишина. Не пустота. А тишина после бури. Он все еще любил Эйдана. Любил так, что это разрывало внутренности. Он все еще ждал. Все еще тошнило от мысли о другом. Но сегодня он сделал два важных шага. Признал свою «сломанность» перед посторонним. И послал Эйдану весточку через тренера — не статистику, а часть правды. «Пытаюсь. Помогает. Немного.» Это было не выздоровление. Это была передышка. Хрупкое, шаткое перемирие с самим собой. За окном вставала луна, бледная и холодная. Где-то под тем же небом был Эйдан. Может, в этот самый момент он смотрел на ту же луну и думал о нем. И, впервые за многие недели, эта мысль принесла Кайлосу не только боль, но и крошечную, слабую, как первый луч зари, надежду. Не на возвращение. А на то, что как бы ни было тяжело, они оба, каждый в своей изоляции, пытаются выжить. И в этом, возможно, и была их самая важная, незримая связь.