Лето живых сердец

Лето в Форксе ворвалось неяркой, но упрямой зеленью, отвоевав пространство у вечных сумерек. Для Камелии оно стало не просто временем года, а своего рода глотком воздуха после удушающей красоты свадьбы. Это было лето, окрашенное в теплые, земные тона, пахнущее кострами, влажной хвоей и кожей Пола. С Чарли что-то произошло. Он все так же хмурился на сводки погоды, ворчал на свой грузовик, но в его движениях появилась какая-то новая, несвойственная ему легкость. И причина этой легкости носила имя Сью Клируотер. Она заходила с пирогами, о которых Чарли мог рассказывать часами, или просто «по пути» заезжала на чай. Камелия, наблюдая, как отец пытается спрятать улыбку за кружкой кофе, а Сью поправляет ему воротник рубашки с заботливостью, чувствовала, как в груди тает последний осколок тревоги за него. Ей было только радостно. Он заслуживал этого тихого, спокойного счастья. Их вечерние ритуалы смотрения футбола теперь часто делились на троих, и под комментарии Сью о неудачной передаче и смех Чарли дом переставал быть просто убежищем, а становился настоящим гнездом. Но большую часть времени ее мир теперь находился за его порогом. В лесу, у реки, на пустыре у резервации. Ее племя. Не по крови, но по духу. Джаред, вечный шутник, был душой любой компании. Он мог заставить рассмеяться даже угрюмого Пола, разыгрывая немыслимые сценки или подделывая голоса Сэма и Эмили. Эмбри, задумчивый и острый на язык, вел с Кам долгие беседы о книгах, которые она приносила, о звездах, о смысле всего этого. Квилл, все еще немного диковатый, но безмерно преданный, учил ее разным лесным премудростям — как отличить след койота от лисьего, как найти самые сладкие ягоды. Джейкоб приходил не всегда. Его раны еще не зажили, и иногда он предпочитал одиночество. Но когда он появлялся, с ним было легче. Он больше не изливал свою ярость, а просто был рядом. Иногда они молча сидели на крыльце его дома, и этого молчаливого понимания было достаточно. Лия, с ее едким сарказмом, стала неожиданной союзницей — они могли часами обсуждать глупость мальчишек вообще и своих оборотней в частности, и в этих разговорах было странное, горькое утешение. Эмили с ее бездонным спокойствием и теплыми руками, которые готовили еду на всех, стала для Кам якорем женской мудрости. А Сет… Сет был как младший брат, которого у нее никогда не было — восторженный, энергичный, смотрящий на нее и Пола с обожанием. И в центре этого живого, шумного водоворота был Пол. Ее Пол. Его присутствие было константой, тихой, но незыблемой, как гранитная скала. Он не всегда был в центре болтовни, чаще стоял чуть в стороне, прислонившись к дереву, наблюдая. Но его глаза всегда находили ее. И она всегда чувствовала его — теплое пятно внимания где-то сбоку, сзади. Вечера часто заканчивались у костра. Они жарили зефир, рассказывали страшные истории (от которых Джаред «пугал» Сета так, что тот чуть не взлетал на дерево), спорили о музыке и будущем. Пол сидел сзади Кам, обняв ее, подпирая спиной, и его подбородок покоился у нее на макушке. В эти моменты связь между ними становилась не мистической силой, а просто естественным продолжением — его дыхание в такт ее дыханию, тепло его груди, пробивающееся сквозь ее флисовую кофту. А потом наступала ночь. Чаще всего она оставалась у него. Чарли, после одного долгого и неловкого разговора с Полом, просто кивнул. Он доверял дочери. И, как ни странно, доверял этому грозному, сосредоточенному юноше, чья преданность Камелии читалась в каждом взгляде. «Только предупреждай», — буркнул Чарли, и это было все. Комната Пола была аскетичной, как казарма: кровать, пара полок, гитара в углу. Но для Камелии это было самым безопасным местом на земле. Они ложились, и она утыкалась носом в очередную книгу — роман о дальних странах, о любви, о приключениях. Пол клал руку ей на талию, тяжелую и расслабленную, и засыпал почти мгновенно, с тихим, ровным храпом. Иногда она откладывала книгу и просто смотрела на него. На размытые тени ресниц на его скулах, на расслабленную линию губ, на мощную шею. Он спал с безмятежностью ребенка и силой древнего хищника. И она знала, что пока его рука лежит на ней, никакой кошмар, никакая тень из прошлого или будущего не посмеет к ней подобраться. Читая, она чувствовала, как его тело полностью обмякает, погружаясь в глубокий сон оборотня, необходимый для восстановления сил. Только тогда она сама закрывала книгу, выключала свет, поворачивалась к нему и засыпала под этот ровный звук его жизни — биение сердца, дыхание, тихое мурлыканье во сне, которое он сам бы никогда не признал. Лето текло медленно и сладко, как густой сосновый мед. Это было время простых радостей: купания в ледяном ручье, смеха, перепачканных землей рук, вкуса печеной картошки из костра, теплой шерсти волка под пальцами (когда Пол и другие позволяли себе перекинуться в другую форму просто чтобы побегать). Это была жизнь. Настоящая, шумная, пахнущая потом и дымом, полная споров и нежности. Где-то далеко, в изысканном мире льда и бриллиантов, ее сестра начинала свою новую, вечную жизнь. Камелия думала об этом иногда, когда ловила себя на том, что ищет в небе особенно яркую звезду. Но здесь, в объятиях этого леса и этого мальчика с живым, горячим сердцем, бьющимся в такт ее собственному, она не чувствовала зависти или страха. Она чувствовала только благодарность. За это лето. За это преходящее, хрупкое, бесконечно дорогое сейчас.

***

Разговор с Эмили произошел на кухне в доме Сэма, пока они вместе чистили овощи для очередного грандиозного ужина на всю стаю. Солнечный свет падал на деревянный стол, и в этом теплом, уютном пространстве, пахнущем травами и свежеиспеченным хлебом, было легко говорить о сложном. — Я не знаю, что делать, Эми, — призналась Камелия, вертя в руках морковку. — Чарли, конечно, хочет, чтобы я поступила куда-нибудь поближе. И я сама… Я не хочу уезжать далеко от него. И от… всего этого. — Но есть «но», — мягко констатировала Эмили, ее спокойные руки не останавливали работу. — Но есть мечта, — выдохнула Кам. — Эта академия в Вашингтоне… их программа по литературному творчеству. Это почти как попасть в сказку. Я уже посылала туда свои рассказы, и мне ответили. Заинтересованно ответили. А потом есть Сиэтл. Отличный колледж. Всего пара часов езды. Эмили отложила нож и посмотрела на девушку. В ее взгляде не было назидания, только понимание и та мудрость, что достается дорогой ценой. — Ты должна следовать за мечтой, Камелия. Пока ты молода и свободна в выборе. Близкие, настоящие близкие, останутся близкими на любом расстоянии. А чувство, что ты упустила свой шанс… Оно отравляет душу. Я знаю. Камелия знала, о чем она. Об упущенной карьере, о жизни, которую Эмили могла бы иметь до шрамов и стаи. Но сердце ее сжималось не от абстрактного страха, а от совершенно конкретной боли. — Пол… — имя вырвалось тихим стоном. — Он не уедет. Не может. Он привязан к земле, к стае, к долгу. Если я уеду в Вашингтон… Мы будем видеться раз в год. На каникулах. Я… я не смогу. Голос ее дрогнул. Мысль о том, чтобы просыпаться триста шестьдесят пять дней в году не чувствуя его рядом, не слыша его дыхания во сне, не ощущая этого теплого пятна спокойствия где-то глубоко внутри, была невыносимой. Сиэтл же был компромиссом. Не полным отказом от мечты, но ее адаптацией под реальность. Под него. — Ты еще год учишься в школе, — напомнила Эмили, возвращаясь к чистке. — Год — это вечность. И для тебя, и для него. Ничего не решай сейчас. Мечтай. А потом посмотри, куда приведет тебя твое сердце и его дороги. Они уже переплелись. Они найдут способ. Этот разговор висел в голове у Камелии, когда вечером она пришла к Полу. В его доме было тихо и пустынно . Они сидели на старом, продавленном диване, под одним пледом, и по телевизору что-то беззвучно мелькало. Ее тревога, ее смятение, словно волны, исходили от нее, и Пол чувствовал их каждой клеткой. Он выключил телевизор. Тишина стала густой, наполненной только их дыханием. —Перестань крутить, — сказал он тихо, касаясь пальцем ее виска, где, как он знал, сходились все ее мысли в тугой узел. — Я пытаюсь, — прошептала она, поворачиваясь к нему. Их поцелуй начался как утешение. Мягкий, медленный, способ заглушить шум в голове. Но очень быстро он изменился. Ее руки вцепились в его футболку, его пальцы впутались в ее волосы, откидывая голову назад. Поцелуй стал глубже, требовательнее. В нем был вкус тоски и страха перед будущим, смешанный с жгучей, немедленной потребностью в подтверждении «здесь и сейчас». Она чувствовала, как его тело реагирует на ее близость, как твердеют мышцы под ее ладонями, как меняется его дыхание. И ее собственное тело отзывалось жаркой, влажной волной, заставляя ее прижаться к нему еще ближе. Она знала его правило. Его железное «нет». Ей было шестнадцать, и он, со всей своей волчьей преданностью и древним пониманием ответственности, не перешагнет эту черту. Злило ли ее это? Иногда — да. Сводило с ума от желания? Безусловно. Но и давало чувство абсолютной безопасности. Он был ее скалой, и даже его отказы были частью этой защиты. Но сегодня в его отказе было что-то новое. Не просто тормоз, а перенаправление энергии. Он оторвался от ее губ, его глаза в полумраке горели темным, почти животным золотом. — Кам, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения. — Доверяешь мне? Вопрос повис в воздухе. Она не раздумывала ни секунды. Это был фундамент всего. — Всегда, — выдохнула она. Тогда он, не сводя с нее глаз, мягко, но неотвратимо наклонил ее, уложив спиной на мягкую ткань дивана. Он не ложился сверху, а оставался на коленях на полу перед ней, его огромная фигура между ее ног. В его взгляде была такая смесь нежности, голода и абсолютной концентрации, что у нее перехватило дыхание. — Пол… что ты… — начало было ее вопрос, но он уже действовал. Его руки скользнули под ее штаны, убирая с пути последние преграды. Его взгляд пил ее, смущенную, раскрытую, пылающую. А потом он наклонился. Первое прикосновение его языка было осторожным, исследующим. Электрическая волна удовольствия пронзила ее от макушки до пят, заставив вздрогнуть всем телом. Пальцы ее впились в его волосы, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в реальности, которая начала расплываться. Он не торопился. Он изучал ее, как территорию, на которую у него были все права, находил каждую чувствительную точку, каждую складку, отзывающуюся на ласку. Его движения были то нежными, почти робкими, то уверенными, целенаправленными. Он слышал каждый ее вздох, каждое изменение в ритме ее сердца, чувствовал, как ее тело извивается под ним, и это знание, эта абсолютная связь, казалось, доставляла ему не меньшее удовольствие, чем ей. Его внутренний волк, тот первобытный, инстинктивный дух внутри него, был в бешеном восторге. Чувствовать ее ответ, ее запах, меняющийся, становящийся гуще и слаще, слышать эти сдавленные, беспомощные стоны — это было высшим проявлением их связи. В глубине сознания Пола звучал низкий, удовлетворенный рык, настойчивое, одобрительное: «Да. Так. Наша. Да.» Он нашел ритм, идеальное давление. Мир для Камэлии сузился до этого места, до этого невероятного, концентрированного ощущения, которое нарастало где-то в глубине, сжимаясь в тугой, невыносимый комок. Она не могла думать, могла только чувствовать. Ее стоны стали громче, отчаяннее, ноги непроизвольно сжали его голову, ее спина выгнулась. — Пол… я… — она пыталась предупредить, но слова растворились в крике, когда волна наконец накрыла ее с такой силой, что белый свет взорвался у нее перед глазами. Она дрожала, цепляясь за него, как за спасательный круг в океане pure ecstasy. Он не останавливался, мягко ведя ее через пик, пока последние судороги не стихли, и она не рухнула на диван, полностью опустошенная, тяжело дыша. Только тогда он поднялся, медленно, его лицо было серьезным, но глаза сияли глубоким, первобытным удовлетворением. Он лег рядом, притянул ее к себе, прижав ее разгоряченную щеку к своей груди. Он не спрашивал, не говорил ничего. Он просто держал. Его рука нежно гладила ее волосы. Камелия, приходя в себя, чувствовала не только сладкую истому в теле, но и странное, новое понимание. Он нашел способ. Способ быть вместе, быть близкими, не нарушая своих принципов. Это был акт не обладания, а служения. И в этом было больше интимности, чем в чем бы то ни было еще. Она приподнялась и поцеловала его в уголок губ, солоноватый от нее. — Спасибо, — прошептала она. Он хрипло рассмеялся, легкое напряжение наконец покинуло его плечи. —Все для моей нареченной, — пробормотал он, целуя ее в макушку. И в его голосе, и в тихом, ликующем рыке его волка внутри было одно: полное, абсолютное согласие.