Тайны и расстояния

Она лежала, прижавшись щекой к его груди, слушая, как бешено колотится его сердце. Её собственное ещё не успокоилось, по телу растекалась сладкая, тягучая истома, но внутри зародилось новое желание — не пассивное, а активное. Желание отплатить. Увидеть его таким же беззащитным от наслаждения. Дать ему то же освобождение. Осторожно приподнявшись на локте, она встретилась с его взглядом. Его глаза, всё ещё тёмные, почти чёрные в полумраке, смотрели на неё с такой нежностью и остаточной напряжённостью, что у неё снова ёкнуло внизу живота. — А теперь ты, — прошептала она, и её рука скользнула вниз, к поясу его джинсов. Он поймал её запястье быстрым, но мягким движением. Его пальцы были тёплыми и неумолимыми. — Нет, Кам. — Почему? — в её голосе было больше недоумения, чем обиды. Она чувствовала его возбуждение, твёрдое и требовательное через ткань, видела, как сжалась его челюсть. — Я хочу. Доверься и ты мне. Он зажмурился, будто борясь с внутренней болью. Когда он снова открыл глаза, в них бушевала война. — Не потому, что не хочу, — голос его был хриплым, каждое слово давалось с усилием. — Боже, ты не представляешь, как я хочу. Он… — Пол провёл рукой по своему лицу, — Он внутри просто орёт, чтобы я согласился. И Камелия почувствовала это. Не мысленно, а как отдалённое, инстинктивное эхо через их связь. Глухой, настойчивый рык где-то на границе её восприятия. «ДА. НАША. ПУСТЬ. ДА.» Это было первобытное, ликующее одобрение, исходящее от его волчьей сущности, жаждущей полного соединения, физического подтверждения обладания. — Тогда почему? — она не отступала, её пальцы шевелились под его захватом. — Потому что я едва сдерживаюсь, — признался он с отчаянной искренностью. — То, что я сделал… это был контроль. Медленный. Я мог управлять собой каждую секунду. Но если ты… если твои руки, твой рот…— Он сглотнул, и его хватка на её запястье на мгновение усилилась. — Я боюсь, что потеряю голову. Что не остановлюсь там, где нужно. И ты… ты ещё не готова ко всему. Для меня это не просто… удовлетворение, Кам. Это будет заявка. Окончательная. Навсегда. И когда это случится, я хочу, чтобы ты была на все сто уверена. Чтобы не было ни тени сомнения. — он посмотрел на неё, и в его взгляде была не только жажда, но и щемящая забота. Его слова пронзили её. Он был прав. Слишком прав. Его отказ был не отвержением, а ещё более глубокой формой защиты. Он охранял не только её тело, но и её душевный покой, её свободу выбора, даже от самого себя. Настойчивый внутренний рык поутих, сменившись на низкое, понимающее ворчание. Волк уважал решение своего человеческого «я». Он мог ждать. Они оба могли ждать. Камелия расслабила руку, и он тут же ослабил хватку, но не отпустил, а просто переплёл их пальцы. — Жестокий, — пробормотала она беззлобно, прижимаясь к нему. — Реалист, — поправил он, целуя её в висок. — И тот, кто сходит с ума по тебе. Поверь, мне этого более чем достаточно. То, что было… это было невероятно. Чтобы рассеять остаточное напряжение, он потянулся к пульту и включил телевизор. Зазвучала какая-то старая комедия с глупыми шутками и закадровым смехом. Нелепый, земной звук, ворвавшийся в их интимную вселенную. И это сработало. Они лежали, сплетясь конечностями, Камелия прижавшись спиной к его груди, а он обнял её, положив подбородок ей на голову. Её тело постепенно расслаблялось, тяжёлое и удовлетворённое. Смех с экрана смешивался с его тихим дыханием у неё в волосах, с тёплой тяжестью его рук. Она не помнила, когда заснула. Погрузилась в сон глубокий и безмятежный, без единой тени тревоги о будущем. Её разбудили лёгкие поцелуи в плечо. Серый предрассветный свет пробивался сквозь жалюзи. — Вставай, спящая красавица. Пора тебя возвращать, пока Чарли не отправил за тобой поисковый отряд. Она заворчала что-то невнятное, но позволила ему поднять её с дивана, укутать в его огромный, пахнущий им же худи и вывести на улицу. Воздух был холодным и свежим, пахло сосной и влажной землёй. В его грузовике было тепло, он включил печку, и они поехали по пустынным дорогам Форкса. Он остановил машину в паре кварталов от дома шерифа, как они всегда делали — из солидарности к Чарли и его иллюзии, что дочь не спит всю ночь у парня. — До вечера, — сказал Пол, его тёмные глаза мягко смотрели на неё. — Береги себя. — Ты тоже, — она потянулась и поцеловала его быстро, сонно. — Спи сегодня. Ты почти не спал. Он фыркнул, но кивнул. Она вышла, и грузовик тронулся с места, исчезнув за поворотом. Камелия постояла минуту, вдыхая утренний воздух. На языке всё ещё был сладковатый привкус его кожи, в теле — приятная, глубокая усталость, а в душе — сложная, но прочная уверенность. Он ждал. Он охранял их обоих даже от собственных желаний. И пока он рядом, пока его рука может остановить её порыв из заботы, а не из равнодушия, она могла мечтать о чём угодно — об академиях, о Сиэтле, о будущем. Потому что каким бы это будущее ни было, он будет его частью. На своих условиях. На их общих условиях.

***

Воздух в доме Эмили был, как всегда, наполнен ароматами трав и свежеиспеченного хлеба, но сегодня в нём витало ещё что-то — едва уловимое, новое, похожее на электричество перед грозой. Камелия помогала расставлять тарелки на огромном обеденном столе, когда Эмили, вытирая руки о фартук, вдруг замерла посреди кухни. — Кам, — позвала она тихо, так тихо, что Камелия сначала подумала, что ослышалась. — У меня для тебя новость. Но она пока… только для тебя. В её голосе была странная смесь — восторг, граничащий со священным трепетом, и лёгкая тень беспокойства. Камелия отложила тарелки и подошла ближе. — Что случилось? Всё в порядке? Эмили улыбнулась, и эта улыбка была такой лучистой, такой глубокой, что казалось, она освещает изнутри её спокойное, шрамированное лицо. Она взяла руку Камелии и осторожно приложила её к своему ещё плоскому животу. — Всё более чем в порядке. Я… мы ждём ребёнка. Сэм и я. Слова повисли в воздухе, а затем обрушились на Камелию тёплой, сбивающей с ног волной. Ребёнок. Маленький, новый человек. Продолжение их странной, израненной, но сильной любви. Дитя вождя и его наречённой, которое родится не просто в семье, а в самой сердцевине стаи. — Эми… — Свон прошептала, и слёзы сами навернулись ей на глаза. — Это же невероятно! Поздравляю! О Боже, поздравляю! Они обнялись, и Камелия чувствовала, как Эмили слегка дрожит — от счастья, от страха, от огромности происходящего. — Мы никому ещё не говорили, — призналась Эмили, отстраняясь и вытирая глаза уголком фартука. — Только Сэм знает. И врач в Сиэтле. Хотим… хотим переждать первые самые рискованные недели. А потом…— Она вздохнула. — Потом придётся сказать всем. И Лии. Имя Лии прозвучало как холодная капля, упавшая в чашу с тёплым мёдом. Восторг Камелии на мгновение поутих. Она посмотрела в сторону окна, за которым смутно угадывалась фигура Лии, рубившая дрова на заднем дворе. Её движения были резкими, почти яростными, но отточенными до автоматизма. Лия отпустила Сэма. Вернее, её разум смирился с невозможностью. Её гордый дух смириться не мог. Она была частью стаи, подчинялась Сэму как Альфе, уважала Эмили, но в её душе оставалась глубокая, застарелая трещина — боль от предательства собственной судьбы, от того, что её предназначение было так жестоко переписано. И теперь ребёнок… Ребёнок Сэма и Эмили станет живым, дышащим воплощением всего, чего у неё никогда не будет. Не потому, что не может, а потому, что её собственный импринтинг, её собственная волчья природа, отняла у неё эту возможность навсегда. — Ей будет очень тяжело, — тихо сказала Камелия, не как осуждение, а как констатацию факта. Эмили кивнула, и в её глазах мелькнула знакомая, вечная грусть — грусть женщины, чьё счастье неотделимо от боли другой. — Я знаю. И мне от этого так горько. Но скрывать мы не можем. И не будем. Она сильная. Сильнее, чем думает. Вечером того же дня, вернувшись домой, Камелия набрала давно запомнившийся, но редко используемый итальянский номер. Трубку взяли почти мгновенно. — Кам? — голос Беллы звучал чётко, без помех, и в нём была какая-то новая, лёгкая, почти музыкальная интонация. — Привет. Не помешала? — у Камелии непроизвольно смягчился голос. Она представляла сестру в каком-нибудь изысканном зале старинного палаццо, в платье, которое стоило больше, чем машина Чарли. — Нисколько! Мы как раз вернулись с прогулки. Здесь так красиво, Кам, ты не представляешь. Солнце, старые камни, запах океана и земли… — Белла говорила быстро, с непривычным для неё воодушевлением. — Звучит… идеально, — сказала Камелия, и в её голосе не было фальши. Это и вправду звучало как сказка. — Это и есть идеально, — прошептала Белла. — Кам, я… я никогда не была так счастлива. Так… целостна. Всё обрело смысл. Каждая секунда. Я не думала, что такое возможно. В её словах не было ничего, кроме искреннего, глубокого блаженства. И Камелия чувствовала, как её собственное сердце, полное земных тревог, надежд и чужой боли, отзывается на это странной смесью радости за сестру и лёгкой, почти незаметной тоски. Их миры разошлись безвозвратно. Белла купалась в вечном солнце своей бессмертной любви, а Кам тут, в туманном Форксе, разрывалась между мечтой об академии и тёплой тяжестью руки Пола на своей талии, между восторгом Эмили и предчувствием бури в глазах Лии. Они поговорили ещё немного — о Чарли, о том, как Сью учит его готовить, о книге, которую Камелия сейчас читает. Но разговор вёлся как бы по двум параллельным линиям, которые больше не пересекались. Белла жила в другом измерении, где проблемы были иными, а радости — сверхчеловеческими. — Мы вернёмся через пару недель, — сказала Белла напоследок. — Эдвард… он договорился о моём преобразовании. Вскоре после возвращения. В голосе её не было ни страха, ни сомнений. Только спокойная, ледяная решимость. — Я буду ждать, — ответила Камелия, и эти слова значили гораздо больше, чем просто «жду встречи». Она положила трубку и подошла к окну. На улице начинало смеркаться. Где-то в лесу, она знала, Пол бежал в обличье волка, патрулируя границы. В доме Сэма Эмили, положив руку на живот, улыбалась своей тайне. Лия, наверное, заперлась у себя, пытаясь заглушить внутреннюю бурю. А её сестра гуляла под итальянскими звёздами, которые для неё теперь были ярче и ближе. Камелия положила ладонь на холодное стекло. Она стояла на перекрёстке всех этих миров, ещё не зная, куда сделает свой шаг. Но точно зная одно — какой бы путь она ни выбрала, он не будет усыпан розами или отлит из мрамора. Он будет пахнуть дождём, хвоей и дымом костра. И, возможно, этого было достаточно. Пока что.

***

Форкс встретил сентябрь привычной пеленой моросящего дождя, прибивающей к земле первые жёлтые листья. Но для Камелии этот год был окрашен иначе. Он был пропитан запахом свежей типографской краски от буклетов колледжей, нервным ожиданием дедлайнов и сладкой горечью «последний раз». Последний первый звонок, последняя осень в стенах этой старой школы, последний шанс решить, куда же она сделает свой шаг. Она сидела в библиотеке за столом, заваленным конспектами по литературе и математике. Рядом усердно что-то строчила её подруга и одноклассница Кейт — рыжеволосая, веснушчатая и такая же целеустремлённая, как сама Кам. — Ты уверена насчёт академии в Вашингтоне? – не отрываясь от учебника по химии, спросила Кейт. – Я посмотрела их требования. Это же безумие. Плюс конкурс – двадцать пять человек на место. — Я уверена, что хочу попробовать, – ответила Камелия, обводя кружком дату вступительных экзаменов. – Но у меня есть и запасной вариант. Сиэтл. Кейт понимающе кивнула. Они все знали про Пола Лэйхота. Про его «особенный» статус в резервации. Про то, как он провожал Кам до школы на своём грузовике и забирал после клубов по подготовке. — Сиэтл – тоже отлично. Всего пара часов. Можно приезжать на выходные, – сказала Кейт, стараясь звучать обнадёживающе. – А там, глядишь, и он… пересмотрит свои взгляды на переезды. Камелия только улыбнулась, не комментируя. Пол и переезд – это были понятия из разных вселенных. Его мир был здесь, в этой сырой земле, среди этих деревьев и родичей-оборотней. И она это принимала. Принимала, но не переставала надеяться на чудо. Подготовка шла полным ходом. Помимо обычной школьной программы, были дополнительные занятия по подготовке к экзаменам, олимпиады, на которые её выдвигали учителя, и бесконечные эссе для приёмных комиссий. Иногда, лёжа ночью рядом со спящим Полом, она чувствовала, как от усталости дрожат её веки, а в голове крутятся формулы и строчки из сонетов Шекспира. Он, не просыпаясь, притягивал её ближе, и его тепло, его ровное дыхание были лучшим лекарством от стресса. А потом случился неприятный инцидент на окраине резервации – нападение крупного, явно не местного медведя-шатуна на туристов. Стая вышла на перехват. Всё обошлось, туристы отделались испугом и парой царапин, но в самой схватке Джейкоб, слишком рьяно бросившийся наперерез зверю, получил глубокий, но несмертельный удар когтями по ребру. В человеческом облике это вылилось в трещину в двух рёбрах и дикую, кипящую злость. Камелия пришла к нему на следующий день после школы. Он сидел на крыльце своего дома, бледный и сердитый, согреваясь чашкой какого-то горького травяного отвара от Сью. — Привет, герой, – сказала она, садясь на ступеньку рядом. — Иди к чёрту, – буркнул он, но без настоящей злобы. Просто от бессилия. — Как рёбра? — Срастаются. Быстрее, чем хотелось бы. Хотелось бы поваляться подольше и ничего не делать. Они помолчали, слушая, как с клёнов капает дождь. — Я слышала, ты здорово тогда рванул. Сэм говорил, что если бы не ты, той девочке пришлось бы хуже. Джейкоб сжал кружку так, что костяшки побелели. — Просто адреналин. И ярость. Её там было много. — На кого? На медведя? Он резко повернулся к ней, и в его глазах снова заплясали знакомые демоны. — На всё! На эту чёртову обязанность, на этот лес, на этих тупых приезжих, которые лезут куда не надо! На…— Он замолчал, сглотнув. — На неё? – тихо спросила Камелия. Он закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла-качалки. — Они скоро…– начала Кам, но Джейкоб её перебил. — Да, знаю. Превращение. Меня это больше не касается. Сэм сказал. Договор. – Он открыл глаза, и в них теперь была не ярость, а усталая, беспросветная печаль. – Просто странно. Я потратил столько сил, чтобы её ненавидеть, чтобы злиться. А теперь… теперь у меня просто кончилось топливо. Осталась только эта пустота. И рёбра болят, чёрт бы их побрал. Камелия осторожно положила руку ему на плечо. — Может, и к лучшему, что кончилось. Топливо, я имею в виду. Теперь можно просто… жить. Выздоравливать. — Жить, – усмехнулся он горько. – Весело. Спроси у Лии, каково это – просто жить, когда у тебя внутри зверь, а жизнь пошла наперекосяк. — Лия справляется. И ты справишься. Он посмотрел на неё, и в его взгляде наконец-то появился проблеск чего-то, кроме боли. Что-то вроде старой, почти забытой нежности. — Ты-то как, выпускница? Колледжи, академии? Будешь удирать от нас подальше? — Ещё решаю», – честно ответила она. — Но далеко ли, близко ли… здесь всё равно будет мой дом. Вы все – моя стая. Джейкоб кивнул, и, казалось, часть напряжения наконец покинула его плечи. — Пол – счастливчик. Знает он это? — Я напоминаю ему время от времени, – улыбнулась Камелия. После этого разговора Джейкоб казался спокойнее. Не счастливым, нет. Слишком много ран, душевных и физических, ещё не затянулось. Но в его ярости появилась трещина, сквозь которую проглядывало принятие. Ожог от пламени любви и предательства медленно превращался в шрам. Тяжёлый, некрасивый, но который уже не болел так остро. Камелия шла домой под дождём, думая о том, как странно устроена жизнь. Её сестра готовилась стать бессмертной. Её подруга Эмили носила под сердцем новую жизнь. Её лучший друг учился жить с пустотой. А она, Камелия Свон, должна была решить, где провести следующие четыре года, разрываясь между мечтой о далёкой академии и тёплым, влажным дыханием родного леса, в котором жил её оборотень. Учёба, экзамены, олимпиады – всё это было лишь фоном для главного экзамена, который сдавала её душа. И ответа на него не было в конце учебника.