Быстротечно

Месяцы текли, сливаясь в странный, ускоренный поток времени, центром которого была Ренесми. Она была живым воплощением невозможного, и её развитие было столь же стремительным и пугающим, как и её зачатие. Камелия наблюдала за этим, чувствуя, как уходит почва из-под ног. За несколько недель девочка прошла путь от младенца до карапуза, уверенно топающего по дому Калленов. Ещё через пару месяцев она уже напоминала трёхлетку с огромным словарным запасом и глазами, видевшими слишком много. К полугоду после рождения её можно было принять за пятилетнего ребёнка. А сейчас, когда с момента её появления на свет прошло меньше года, Ренесми выглядела на все семь: стройная, длинноногая девочка с густыми каштановыми волосами Беллы и задумчивым, серьёзным взглядом Чарли. Она была не по-детски спокойна и невероятно умна. Она не играла в куклы — она изучала их устройство, интересовалась, из чего сделан пластик. Её любимым «развлечением» были беседы с Карлайлом по биологии или тихое сидение рядом с Джейкобом, во время которого они, казалось, просто обменивались чувствами без слов. Связь между наречёнными была глубокой и тихой, как лесное озеро. Для Камелии это было одновременно чудом и кошмаром. Она видела в этих взрослых глазах отблеск своей сестры и что-то совершенно иное — древнее и новое одновременно. Ренесми называла её «тётя Кам», и её голосок звучал мелодично и как-то уж очень осознанно. Однажды вечером Камелия оказалась в гостиной Калленов почти наедине с Розали. Это было необычно — ледяная красавица, которая когда-то видела в ней лишь слабое человеческое создание, родственное той, что «украла» у неё Эммета, теперь относилась к Кам с холодным, но явным уважением. Возможно, их объединяла общая, яростная защита Ренесми в первые, самые тёмные дни. А может, Розали видела в ней того, кто, как и она сама, был привязан к этому странному клану не кровью, а любовью. Они молча наблюдали, как Ренесми в другом конце комнаты что-то тихо объясняла Эдварду, водя пальчиком по страницам старого фолианта. Её движения были плавными, почти как у вампиров, но с живой, человеческой мягкостью. — Она сегодня попросила у Карлайла учебник по анатомии для средних классов, — сухо заметила Розали. Её голос был мелодичным, но лишённым тепла. — Сказала, что детские книжки уже всё объяснили. Камелия сглотнула. — Я помню, как покупала ей первую погремушку. Кажется, это было в прошлой жизни. Розали кивнула, её золотые глаза были прикованы к девочке. В них, как всегда, была бездонная любовь, но теперь к ней примешивалось что-то ещё… тревожное. Камелия не сдержалась. Слова вырвались сами, тихие и полные того страха, который она боялась произнести вслух даже перед Полом. — Я боюсь, Розали. Вампирша медленно перевела на неё взгляд. — Чего? — Что она растёт так быстро… и не остановится. Что она… перерастёт нас всех. В буквальном смысле. Что однажды она проснётся взрослой женщиной, а потом… потом просто состарится и умрёт за несколько лет, пока мы будем моргать. Или… или не умрёт вообще, и мы даже не знаем, что её ждёт, — Свон обхватила себя за плечи, чувствуя озноб. — Она же не знает сама. Никто не знает. Она… первая. И это ужасно. Розали долго молчала. Потом её взгляд снова вернулся к Ренесми, и в нём вспыхнула знакомая, стальная решимость. — Она первая. Да. Но она не одна. У неё есть мы. Все мы. И Джейкоб. Она будет расти с той скоростью, с которой предназначено. Если это будет быстрое детство и короткая жизнь по нашим меркам… мы наполним каждую её секунду. Если она остановится и будет жить вечно… мы будем рядом всегда. Страх — это роскошь тех, кто может позволить себе неопределённое будущее. У нас его нет. У нас есть только сейчас. И сейчас она здесь. И она счастлива. И это всё, что имеет значение. Её слова не были утешением в привычном смысле. Это был холодный, жёсткий расчёт солдата, принявшего поле боя. Но в этой жёсткости была странная сила. Камелия смотрела на Розали, на эту женщину, которая так отчаянно хотела ребёнка и получила племянницу, чьё будущее было туманным облаком, и которая выбрала просто любить её без оглядки. В эту минуту Ренесми подняла голову и посмотрела прямо на них. Она улыбнулась — тёплой, человеческой улыбкой, в которой не было ничего вампирского. Потом поднялась и подошла, её шаги были лёгкими и уверенными. Она подошла к Кам и, без тени сомнения, обняла её за талию, прижавшись головой к её плечу. — Не бойся, тётя Кам, — прошептала она, и её голосок был таким родным, таким своим, что у Камелии навернулись слёзы. И снова, как тогда, в голове у Ками мелькнул образ — её собственное лицо, полное смятения и решимости, увиденное глазами ещё не рождённого существа. Ренесми отдавала эти воспоминания, как подарки, как напоминания о связи. Камелия обняла её в ответ, чувствуя под пальцами не хрупкие косточки ребёнка, а уже крепкие, формирующиеся мышцы маленького взрослого. Страх никуда не делся. Он тихо сидел в углу её сердца, холодный камешек предчувствия. Но поверх него легло что-то другое — принятие. Принятие этого чуда, этой аномалии, этой девочки-кометы, чья жизнь сгорала так ярко и так быстро. Они не могли её остановить. Они могли только лететь рядом, освещаемые её светом, пока он был с ними. И, как сказала Розали, этого сейчас было достаточно.

***

Дом Эмили пах свежей выпечкой и травами. Камелия сидела за кухонным столом, помешивая остывающий чай, и смотрела, как её подруга, чуть склонив голову, перебирает сушёные листья. Живот Эмили уже заметно округлился — маленькая, но гордая выпуклость под просторным свитером, которую та носила с тихим, светящимся изнутри счастьем. — Он сегодня пинался, — сказала Эмили, улыбаясь своим мыслям. — Сэм чуть с ума не сошёл от восторга. Приложил ухо к животу и слушал целый час, как будто там симфония играет. Камелия улыбнулась, но в улыбке была лёгкая грусть. Она смотрела на Эмили, на её спокойное, умиротворённое лицо, и думала о том, как странно устроена жизнь. Несколько месяцев назад они стояли на пороге войны, а теперь сидят на кухне, обсуждают детские пинания и рецепты пирогов. Мир вернулся в своё русло, даже если это русло было странным и извилистым. — Ты когда-нибудь думала, что мы будем здесь? — спросила Камелия, обводя рукой уютную кухню. — Что всё это… станет нормой? Эмили подняла на неё глаза, и в их глубине мелькнула понимающая искра. — Каждый день, — ответила она тихо. — Каждое утро я просыпаюсь и боюсь, что это сон. А потом Сэм приносит кофе, или Лия ворчит на Джареда за очередную глупую шутку, или ты заходишь с книгой в руках… и я понимаю — это реальность. Наша реальность. Странная, страшная, но наша. Они замолчали, прислушиваясь к тишине дома. Где-то на заднем дворе ветер шелестел листьями. А потом этот ветер принёс далёкий, низкий звук — вой, почти неслышный, но узнаваемый. Оборотни возвращались с патруля. Эмили улыбнулась шире и положила руку на живот. — Слышишь? Папа возвращается. Через полчаса дом наполнился шумом и топотом. Сэм первым ворвался на кухню, его лицо светилось улыбкой, хотя под глазами залегла усталость. Он поцеловал Эмили в макушку и прижался лбом к её животу, что-то шепча. За ним ввалились остальные — Джаред, шумно комментирующий что-то, Эмбри с лёгкой усмешкой, Квилл, который отряхивал куртку от листьев. И Пол. Камелия встретилась с ним взглядом, и мир вокруг будто приглушился. Он подошёл к ней, не говоря ни слова, и просто притянул к себе, уткнувшись носом в её волосы. Она чувствовала его запах — лес, дым и что-то особенное, только его. Его руки обнимали её крепко, надёжно, как всегда. — Устал? — прошептала она ему в грудь. — Теперь нет, — ответил он так же тихо, и она почувствовала вибрацию его голоса у своего виска. Они не задержались надолго. Перекусили тем, что приготовила Эмили, обменялись парой шуток с Джаредом, который снова пытался подколоть Пола по поводу его «ручного» поведения. Но Камелия чувствовала — они оба хотят побыть вдвоём. Просто быть. Без лишних глаз и ушей. Дорога до дома Пола была короткой. Он вёл машину одной рукой, второй держа её ладонь, и время от времени подносил к губам, касаясь пальцев лёгким поцелуем. Они не говорили — слова были лишними. Просто тишина, полная доверия и тепла. Дома Пол хотел просто лечь спать, уставший после долгого дня. Но она настояла. И именно на этот раз и именно с этим упрямством, которое он так любил в ней. — Киномарафон, — сказала она, вытаскивая из его шкафа старый, потёртый плед. — Сегодня никаких разговоров о стае, о патрулях, о вампирах. Только мы и кино. Ты обещал. Он посмотрел на неё — на её сияющие глаза, на тёплую улыбку — и сдался. Всегда сдавался. Для неё. И только для неё. Они устроились на старом, продавленном диване, закутавшись в один плед на двоих. На маленьком экране старого телевизора шла какая-то комедия — они выбрали её наугад. Пол обнимал её, прижимая к себе, и она чувствовала, как постепенно напряжение уходит из его мышц. Камелия принесла наспех сделанные сэндвичи и горячий чай, и они ели, почти не отрываясь друг от друга, перекидываясь короткими, ничего не значащими фразами. — Смотри, он сейчас упадёт, — шептала она, когда на экране герой поскользнулся на банановой кожуре. — Он не упадёт, — отвечал Пол с лёгкой усмешкой. — У него в контракте написано — должен выжить до конца фильма. Она тихо рассмеялась, прижимаясь щекой к его груди. Её пальцы чертили узоры на его футболке. Они не заметили, когда фильм кончился и начался следующий. Не заметили, как за окном наступила глубокая ночь. Они просто были. Вместе. И этого было достаточно. Камелия уснула первой, прижавшись к нему, чувствуя, как его рука обнимает её за плечи. Ей снился тёплый, солнечный сон, полный летнего ветра и смеха. Она проснулась от того, что он двигался. Он не пытался разбудить её, просто хотел устроиться удобнее, но его движения потревожили её сон. Она открыла глаза и встретилась с его взглядом в темноте. — Кам, иди в кровать, — хрипло прошептал он. — Здесь неудобно. Тебе будет больно спать на диване. — Не хочу одна, — пробормотала она сонно, и в её голосе было столько беззащитной, детской просьбы, что у него сжалось сердце. Он усмехнулся, тихо и с какой-то нежностью, и в следующее мгновение она почувствовала, что мир перевернулся. Он легко, будто она ничего не весила, поднял её на руки и понёс в спальню. Она обвила руками его шею, прижимаясь к его груди. Сердце его стучало быстро, сильно, и этот звук был для неё колыбельной. Он осторожно опустил её на свою широкую кровать и, наклонившись, поцеловал в лоб. — Спи, — мягко сказал он. — Я здесь. Он хотел отодвинуться, но её руки не отпускали. Она потянула его за собой, и он, уступая, лёг рядом. Они лежали в темноте, и она слушала его дыхание. Чувствовала, как напряжение снова возвращается в его мышцы. Не то, от усталости. Другое. Горячее. Она перевернулась к нему лицом и провела ладонью по его щеке. Коснулась губ — мягко, почти робко. Он замер, и она почувствовала, как он задержал дыхание. — Пол… — прошептала она. — Кам, не надо, — ответил он, и голос его был хриплым. — Мы говорили об этом. Я не могу. Ещё не время. — Я люблю тебя, — сказала она. Просто, без тени сомнения. — Я люблю тебя всей душой. Ты моё сердце, моя стая, мой дом. Я хочу быть с тобой. Навсегда. Душой и телом. Я готова. Я хочу этого. Хочу тебя. Всего. Пожалуйста. Её слова повисли в воздухе, тёплые и искренние. Она не просила, не умоляла. Она просто сказала правду. И в этой правде, в её тихой, уверенной решимости, было что-то, что сломало в нём последний барьер. Пол закрыл глаза, и его дыхание стало прерывистым. В его голове — или где-то глубже, в той части его существа, которая была волком, — пронеслось знакомое: ДА. НАША. СЕЙЧАС. НАВСЕГДА. Он сдался. Не потому, что не мог сопротивляться. А потому, что больше не хотел. — Кам… — выдохнул он, и в этом одном слове было столько всего. Сдались оба — человек и зверь. И тогда он поцеловал её. Не так, как раньше — сдержанно, бережно. А так, как хотел все эти долгие, мучительные месяцы. Глубоко, жадно, словно утоляя голод. Его язык нашёл её язык, и она ответила ему с той же страстью, растворяясь в этом поцелуе, теряя себя в нём. Её пальцы вцепились в его волосы, притягивая его ближе, будто боялась, что он исчезнет. Он не исчезал. Он был здесь, весь, без остатка. Его руки скользнули под её футболку — ту самую, его, которую она надела на ночь. Его тёплые ладони исследовали её кожу, гладили спину, талию, живот. Каждое его прикосновение было как электричество, прожигающее её насквозь. Она выгибалась ему навстречу, бессознательно, не в силах контролировать собственное тело. Поцелуи становились более жадными, более напористыми. Он оторвался от её губ, только чтобы проложить дорожку из поцелуев по её шее, вниз, к ключице. Она запрокинула голову, открывая ему доступ, и из её губ вырвался тихий, мелодичный стон. Он замер на мгновение, слушая этот звук, и в груди его разлилось горячее, победное чувство. — Ты не представляешь, как я хотел тебя, — прошептал он, и голос его был низким, почти рычащим. — Каждую секунду. Каждый день. Я сходил с ума. — Я тоже, — выдохнула она, и её пальцы гладили его голову, перебирали его жёсткие волосы, касались затылка, спускаясь к шее. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Он снова накрыл её губы своими, и в этом поцелуе была уже не просто страсть, а обещание. Его руки нащупали край футболки, и она помогла ему стянуть её через голову. Прохладный воздух коснулся её кожи, но тут же сменился жаром его губ — он целовал её грудь, мягко, почти благоговейно. Каждое касание его языка, его губ было как взрыв ощущений. Он мял её грудь ладонями, гладил, дразнил соски, то посасывая их, то вылизывая, доводя её до исступления. Она кусала губу, чтобы не закричать слишком громко, но тихие, отрывистые стоны всё равно срывались с её губ. — Кам, Кам, Кам… — шептал он, словно имя её было молитвой. Он спускался всё ниже, целуя её живот, её бёдра, его руки гладили её ноги, раздвигая их, открывая её ему. Она почувствовала его дыхание у самого сокровенного места, и от осознания того, что он собирается сделать, у неё перехватило дух. — Ты уверена? — прошептал он, поднимая на неё глаза. В них горел тёмный, горячий огонь. — Да, — выдохнула она, встречая его взгляд. — Делай что хочешь. И он сделал. Его язык коснулся её, сначала осторожно, пробуя, исследуя, а потом — более уверенно, глубоко, мокро. Она вскрикнула, её пальцы вцепились в его волосы, прижимая его к себе ещё ближе. Мир вокруг исчез. Остались только его губы, его язык, его горячее дыхание, ласкающее её самое чувствительное место. Его руки лежали на её бёдрах, придерживая её, когда она извивалась и выгибалась ему навстречу. Он был настойчивым, но не грубым. Его язык дразнил её, находил всё новые точки, от которых у неё темнело в глазах. Он чувствовал, как она дрожит, как её тело становится горячее, как её дыхание сбивается, как она почти плачет от удовольствия, шепча его имя. — Пол… Пол, я сейчас… — выдохнула она, и её голос сорвался, перешёл в долгий, протяжный крик. Она кончила на его языке, и он не остановился, не отстранился, а продолжал, ведя её через пик наслаждения, пока она не рухнула на кровать, обессиленная, но горячая, как огонь. Он поднялся над ней, и в его глазах был не только голод, но и нежность. Благоговение перед ней. Перед моментом. Он накрыл её собой, целуя её лицо, её влажную от слёз щёку, её губы. Она ощутила его член, твёрдый и горячий, у своего входа, и у неё перехватило дыхание. Он был большим. Намного больше, чем её пальцы. Но не страшным. — Я буду медленно, — прошептал он, касаясь губами её лба. — Если будет больно, скажи. Я остановлюсь. Слышишь? Она кивнула, не в силах говорить. Его пальцы скользнули вниз, туда, где его язык оставил её влажной и горячей. Один палец, потом два. Он растягивал её медленно, давая привыкнуть, целуя её, чтобы отвлечь от дискомфорта. — Ты такая тугая, такая горячая, — простонал он, чувствуя, как его пальцы скользят в ней, как она сжимается вокруг него. Он вводил их медленно, глубоко, смазывая её своим соком, ощущая, как она становится всё более влажной, всё более готовой. Когда он убрал пальцы и она почувствовала головку его члена у своего входа, она затаила дыхание. — Смотри на меня, — потребовал он мягко. — Только на меня. Она посмотрела в его глаза, и он начал входить. Медленно. Сначала только головка — она была влажной и горячей, и он вошёл в неё почти без сопротивления. Она выдохнула, чувствуя, как он заполняет её, мягко, постепенно. — Хорошо? — прошептал он, застыв. — Да… да, продолжай, — выдохнула она, и в голосе её была мольба. Он вошёл глубже, и она почувствовала, как он растягивает её, как она принимает его. Это было немного больно, но не слишком. Это было… правильно. Он был в ней, часть её, и от этого ей хотелось плакать — от счастья, от полноты. — О боже, — простонал он, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как она принимает его целиком. Его лоб покрылся бисеринками пота, его мышцы дрожали от усилия сдерживаться. — Кам, ты… ты не представляешь… Он начал двигаться. Медленно, не глубоко, давая ей привыкнуть к его габаритам. Каждый толчок был сладкой мукой. Он чувствовал, как она обхватывает его, влажная и податливая, и его внутренний волк был в экстазе, повторяя одно: да, да, да, наша, наша, наша. Она стонала, её голос был мелодичным, как музыка для его ушей. Он наклонялся, целовал её грудь, её шею, её губы, ускоряя темп, входя в неё всё глубже и глубже. И вскоре она кончила снова, вскрикнув и выгнувшись ему навстречу, её тело содрогнулось, сжимая его, почти выбивая контроль из его рук. Он сдерживался из последних сил, давая ей прочувствовать каждое мгновение. — Я сейчас… — выдохнул он, его движения стали отрывистыми, резкими. — Боже, Кам, я… Он кончил с громким, почти звериным рыком, и его тело содрогнулось в последнем, сильном толчке. Он оставался в ней, чувствуя, как её тело пульсирует вокруг него, чувствуя, как она дрожит от наслаждения. Несколько мгновений они лежали неподвижно, ловя дыхание. Его голова покоилась у её плеча, его дыхание щекотало её кожу. Она гладила его по голове, чувствуя, как он затихает, успокаивается, возвращается из того дикого состояния, в которое его повергла страсть. Наконец он осторожно вышел из неё и упал рядом, притягивая к себе. Он снял презерватив и куда-то его закинул — она даже не смотрела, просто уткнулась носом в его грудь. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я люблю тебя больше всего на свете. Больше стаи, больше себя. Ты моя жизнь, Кам. Моя душа. Она подняла голову и поцеловала его. Нежно, медленно, обещая всё, что могла. — И ты моя душа, — ответила она. — Тысячу раз. Навсегда. Он укутал её в одеяло, прижался спиной к её спине, обнимая её так, будто боялся отпустить. И они лежали, слушая дыхание друг друга, два сердца, бьющихся в унисон, две души, которые наконец соединились в самое важное, что есть в их мире. Позже она уснёт у него на груди, и он не сомкнёт глаз, просто глядя на неё, на её спокойное лицо, на её длинные ресницы, и понимая, что именно ради этого он и жив. Что именно она, эта хрупкая, упрямая, бесконечно смелая девушка, была тем единственным, что имело значение в его вечной, движущейся по спирали жизни. Он поцеловал её в макушку и прошептал в тишину ночи: — Ты моё чудо. Ты и есть мой импринтинг. Мой выбор. Моя судьба. Всегда.