Новая старая жизнь

Каким-то непостижимым образом жизнь в Форксе, словно упругая резина, стала откатываться назад, к своим привычным, хотя и изрядно потрёпанным, берегам. Не сразу, не без шероховатостей, но течение её вернулось в знакомое русло. Возвращение Джейкоба, Лии и Сета в стаю не было громким или праздничным. Это была тихая, почти церемониальная вещь. Они пришли на границу резервации, где их ждали Сэм, Пол и остальные. Никаких слов оправданий не потребовалось. Сэм, как Альфа, увидел в их мыслях правду: яростную преданность, боль, принятие невозможного. Импринтинг Джейкоба был высшим законом, и теперь он распространял свою защиту не только на Ренесми, но и на её семью. Линия фронта стёрлась. Они кивнули друг другу — не как друзья, вернувшиеся с прогулки, а как солдаты, пережившие одно окопное безумие и теперь вынужденные делить окоп дальше. Но они были вместе. Стая снова была целой. Джейк изменился. В нём не осталось той пожирающей ярости, что разъедала его изнутри. Была глубокая, спокойная серьёзность, новое, взрослое основание. Он много времени проводил у Калленов, но теперь это не было бегством или предательством. Это была его обязанность, его судьба. И когда он возвращался к своим, в его глазах уже не бушевала буря, а лежала тихая, непоколебимая уверенность. Камелия, как и раньше, была своим человеком и там, и тут. Но теперь её «нейтральная территория» расширилась и включила в себя дом Пола по умолчанию. Она проводила дни, делая уроки за его кухонным столом под его приглядом, который теперь был не надзором, а просто присутствием. Вечерами они собирались у Эмили, и дом снова наполнялся привычным гамом. Джаред, чьи шутки стали немного менее бесшабашными, но оттого не менее смешными, разыгрывал Сета, изображая, как тот в волчьем облике пытался поймать бабочку. Эмбри снова вёл с Кам долгие беседы, но теперь они касались не только книг, а и странных философских вопросов о природе судьбы и любви. Квилл учил её различать не только следы, но и настроение леса по шелесту листьев. Даже Лия, хоть и с её фирменной колкостью, могла теперь вставить в разговор замечание, которое заставляло всех смеяться, а не замирать. И в центре этого восстанавливающегося мира были они с Полом. Нежность между ними расцвела заново, но теперь она была другой — более зрелой, более осознанной, прошедшей через огонь и выстоявшей. Они не просто целовались — они узнавали друг друга заново. Каждый поцелуй, каждое прикосновение было молчаливым вопросом и ответом: «Ты всё ещё здесь?» — «Да. Всегда». Они могли часами лежать на потёртом диване в его гостиной, она — прижавшись спиной к его груди, он — обняв её, его губы касались её виска, шеи, плеча. Его руки, грубые и сильные, могли с лёгкостью сломать камень, но на её коже они двигались с почтительной, благоговейной нежностью. Он вдыхал её запах, как целебный бальзам, способный залечить любую тревогу. Однажды, когда они так лежали, и в комнате уже стемнело, он нарушил тишину, прошептав ей в самое ухо: — Я не могу представить своей жизни без тебя. Ни единой её секунды. Это не было поэтическим преувеличением. Для оборотня, чья жизнь была чётко разделена на «до» и «после» импринтинга, это была простая, непреложная истина. Вся его вселенная теперь вращалась вокруг точки, где билось её сердце. — Когда ты ушла тогда… — он замолчал, и она почувствовала, как напряглись его руки вокруг неё. — Это было как… как отрезали часть моего собственного тела. И не просто часть. Самую важную. Ту, что даёт воздух. Я дышал, но это было бесполезно. Я существовал, но это не имело смысла. Она перевернулась к нему лицом в полумраке, касаясь его щеки. — Я тоже не могу представить свою жизнь без этого, — сказала она тихо. — Без твоей упрямой головы, без этих рук, которые умеют и дрова колоть, и так держать. Без твоего… твоего чёртова благородства, которое сводит с ума, но за которое я люблю тебя ещё больше. Он рассмеялся тихим, счастливым смехом, которого она не слышала от него давно, и притянул её к себе, целуя уже не нежно, а с какой-то жадной, животной радостью, словно заново утверждая своё право быть рядом. Всё было почти как прежде. Но «почти» было важным словом. Потому что теперь в их общем мире была пустая комната в доме Чарли, где жила тень Беллы. Был дом Калленов, где спала чудо-девочка, а её мать лежала в состоянии между жизнью и смертью. Была новая, хрупкая связь между стаей и кланом, держащаяся на любви оборотня к вампирскому ребёнку. Но здесь, в этой комнате, на этом старом диване, под звуки его сердца и её дыхания, было просто их. Их новая старая жизнь, которая, пройдя через раскол и боль, стала только прочнее. Он держал её так крепко, будто больше никогда не собирался отпускать. И она знала — что бы ни принесло будущее, какие бы бури ни бушевали на горизонте, эта гавань, этот якорь в лице упрямого, яростно нежного оборотня, будет с ней. Потому что и она не могла представить своей жизни без него. Ни одной её секунды. Новость пришла от Джейкоба. Он пришёл к Полу не как враг или чужак, а как брат по стае, несущий тяжёлую весть, которая касалась их всех. Они сидели на крыльце дома Пола, а Камелия, сердце которой уже несколько недель жило в ожидании этого часа, стояла в дверном проёме, не дыша. — Она проснулась, — сказал Джейкоб, и в его голосе не было радости. Было скорее… благоговейное ужасание. — Вчера ночью. Карлайл всё это время был с ней. Процесс… он был не такой, как у других. Дольше, сложнее. Но она… она открыла глаза. Пол сидел неподвижно, его лицо было каменной маской. — И? — односложно спросил он. — Она стала собой. Точнее, усиленной версией себя. Но глаза… — Джейкоб сглотнул. — Красные. Новорождённые. Она в полном контроле Карлайла и Эдварда, её жажда… они управляют ей. Но она новорождённая, Пол. Со всей их силой и голодом. Камелия не выдержала. Она выскочила на крыльцо, её глаза горели. — Я должна поехать к ней! Сейчас же! Оба оборотились к ней, и в их взглядах была одинаковая, железная решимость. — Нет, — сказали они почти хором. — Она моя сестра! — выкрикнула Ками, и её голос задрожал. Именно Пол встал и взял её за плечи, заставив посмотреть на себя. — Она была твоей сестрой, Кам. Сейчас она вампир. Новорождённый вампир. Самый опасный вид. Её инстинкты будут сильнее любых воспоминаний. Один запах твоей крови, один звук твоего сердца… Эдвард и Карлайл — лучшие из возможных наставников, но они не боги. Они могут не успеть. Я не позволю тебе рисковать. — Но она же не нападёт на меня! Это же Белла! — её голос сорвался на крик. Джейкоб покачал голову, его лицо было печальным. — Я её видел, Кам. Она… она не та. Она прекрасна, как кошмар. И она смотрит на мир новыми глазами. Голодными глазами. А ты для неё… ты еда. Пока что. Пока не пройдёт первая, самая острая фаза. Месяцы, может быть, годы. Слова Джейкоба били, как молотом. Камелия отступила, обняв себя. Месяцы. Годы. Её сестра была жива, но стала невидимой стеной, колючей проволокой, океаном жажды между ними. Пол не отпускал её плечи, его взгляд смягчился. — Подожди. Дай ей время. Дай им время её обучить. Карлайл найдёт способ. А пока… — он посмотрел на Джейкоба, и между ними пробежало молчаливое соглашение. — Ты остаёшься здесь. В безопасности. И девушка, скрепя сердце, сдалась. Потому что они были правы. И потому что страх потерять её снова, теперь уже навсегда и от её же руки, был сильнее нетерпения. С этого дня Лэйхот стал частым, почти постоянным гостем в доме Чарли. Он приходил не только за Кам, а просто… находился рядом. Помогал по хозяйству, сидел с Чарли перед телевизором, пил его кофе без единой гримасы. Чарли, всё больше сближавшийся с Сью, смотрел на Пола с молчаливым одобрением. Парень был грубоват, но надёжен как скала. И Чарли, чувствовавший, что с Беллой творится что-то очень плохое, но не получавший внятных ответов, находил странное утешение в этом твёрдом присутствии рядом с младшей дочерью. Ему сказали, что у Беллы какая-то болезнь. Что её перевезли в специализированную клинику, что связь ограничена. Ложь была горькой пилюлей, но Чарли, с его полицейским чутьём, предпочитал глотать её, чем копать и узнать страшную правду: что его дочь мертва. А что была вампиром… это было даже за гранью его способности к отрицанию. И Камелия видела, как он иногда замирал, глядя на старую фотографию Беллы, как его рука дрожала, наливая утренний кофе. Ей хотелось кричать, рассказать всё, но она знала — это убьёт его. Или заставит поверить в невозможное, что хуже любой смерти. Так что она молчала, и это молчание давило на её грудь тяжёлым камнем. Только рядом с Полом она могла дышать. Он стал её якорем в этом море лжи и ожидания. Он часто оставался ночевать, не в её комнате, а на диване в гостиной — жест уважения к Чарли, который всё же был шерифом. Но по ночам, когда дом затихал, Камелия пробиралась к нему, и он просто держал её, пока она тихо плакала от бессилия и тоски. Он не говорил пустых утешений. Он просто был. Его сила, его тепло, его сердцебиение под её щекой — это было единственное, что не было ложью. Утром он будил её, подбрасывал в школу на своём грузовике, целовал в лоб перед выходом — быстро, почти незаметно, но так, что это согревало её на весь день. Потом он уезжал в резервацию, к своим обязанностям в стае, к своим тревогам, а она оставалась в мире людей, где все думали, что её сестра просто тяжело болеет, а она сама носила в себе знание о вампире с глазами цвета крови и о маленькой племяннице, которая видела чужие воспоминания. Жизнь продолжалась. Учёба, друзья, подготовка к колледжу. Но всё это было теперь фоном. Главным было это тягучее, мучительное ожидание. И тихие, тёмные ночи на диване, где её держали крепкие руки, напоминая, что даже когда мир рушится, а правду нельзя сказать, есть островок тишины и преданности. Имя которому — Пол. И пока он рядом, она сможет пережить даже это. Даже мысль о том, что её сестра, живая и мёртвая одновременно, находится за стеной, которую она не в силах преодолеть.

***

Месяц пролетел в странном, подвешенном состоянии. Жизнь будто нарисовала два параллельных мира, и Камелия существовала в обоих. В одном — школа, домашние задания с Полом за кухонным столом, спокойные вечера у Чарли, где он всё чаще обсуждал с Сью планы на ремонт ванной. В другом — тихое, томительное ожидание вестей от Джейкоба, редкие, осторожные сводки о том, как Белла учится контролировать жажду, как растёт не по дням, а по часам Ренесми. И вот в один из таких серых, дождливых дней Джейкоб заскочил к ним, пока Пол был в лесу с остальными. Он казался... другим. Не тревожным, а каким-то умиротворённо-виноватым. Они сидели с Камелией на крыльце её дома, как в старые, добрые времена, до любви, до вампиров, до всей этой мистической круговерти. — Помнишь, как мы с тобой пытались построить плот на ручье, а он развалился, как только мы на него залезли? — Джейкоб вдруг сказал, и на его губах промелькнула тень старой, беззаботной улыбки. Камелия улыбнулась в ответ, на мгновение ощутив тепло того далёкого лета. — А ты тогда сказал, что это я слишком сильно прыгнула. — А ты кричала, что я криво связал брёвна. Наверное, мы оба были правы. Он замолчал, глядя на моросящий дождь. Потом вздохнул, и улыбка сошла с его лица. — Я сделал одну грёбаную глупость, Кам. Такую, за которую мне, наверное, всю жизнь будет стыдно. И за которую Пол уже отчитал меня так, что уши до сих пор горят. Камелия насторожилась. — Что ты натворил? — Каллены... они собирались уехать. Белла, Эдвард, Ренесми. Всей семьёй. Чтобы... чтобы Чарли никогда не узнал правды. Чтобы он мог думать, что Белла просто уехала, начала новую жизнь где-то далеко. Может, даже поверил бы, что она... что она умерла со временем, естественно. Это был их план. Чистый, безопасный. Он провёл рукой по лицу. — А я... я не выдержал. Это казалось таким несправедливым. По отношению к нему. По отношению к... к памяти о той Белле, которая его любила. И я поступил эгоистично. Я пришёл к нему. И... я обратился. Прямо перед ним. Камэлия замерла, её чашка чуть не выпала из рук. — Ты... что? Перед Чарли? Он... он всё видел? Джейкоб кивнул, не глядя на неё. — Да. От начала до конца. Он видел, как я превращаюсь в волка. А потом обратно. Я ничего не объяснял. Просто показал. И сказал, что Белла... что с ней случилось нечто подобное. Что она не умерла. Что она... другая. Но жива. И что она его любит и хочет его видеть, но боится. — Боже правый, Джейк... — прошептала Камелия. Шок сменился волной горячей ярости. — Как ты мог! Ты взвалил на него это! Он... он мог сойти с ума! У него могло сердце не выдержать! — Я знаю! — отрезал Блэк, и в его глазах вспыхнуло отчаяние. — Пол сказал то же самое. Буквально теми же словами. И он был прав. Я думал только о том, чтобы снять эту ложь, этот груз с Беллы и с себя. Не подумал о нём. Это был самый эгоистичный поступок в моей жизни. Они сидели в тяжёлом молчании, нарушаемом лишь стуком капель по крыше. Камелия пыталась представить лицо отца в тот момент. Ужас? Неверие? А потом... понимание? То самое понимание, которого он, кажется, подсознательно искал все эти недели? Именно в этот момент у неё в кармане зазвонил телефон. Незнакомый номер. Словно подчиняясь какому-то внутреннему предчувствию, она ответила. — Кам? — голос в трубке был знакомым и чужим одновременно. Мелодичным, чистым, как колокольчик, но с той самой ледяной, совершенной интонацией, которой не бывает у людей. — Белла... — выдохнула Камэлия, и мир вокруг поплыл. — Привези папу, — сказала Белла без предисловий. Её голос звучал твёрдо, но в нём слышалась неуверенность, почти робость. — В дом Калленов. Сейчас. Всё... всё в порядке. Я в контроле. Джейкоб сказал... он сказал, что папа уже кое-что знает. — А... а что мы скажем ему про Ренесми? — автоматически спросила Кам, её мозг отчаянно пытался найти хоть какую-то опору. На той стороне провода на секунду воцарилась тишина. — Скажем... что мы с Эдвардом её удочерили. Пока я была... больна. Это будет достаточно близко к правде. Разговор закончился. Камелия опустила телефон, глядя на Джейкоба широко раскрытыми глазами. — Она... она зовёт нас. Меня и Чарли. Джейкоб просто кивнул, как будто ожидал этого. — Я останусь здесь. Мне там сейчас... не место. Пол скоро вернётся, он знает. Камелия вскочила и влетела в дом. Чарли сидел в кресле с газетой, но она видела, что он не читает, а смотрит в одну точку. Его лицо было усталым и очень, очень старым. — Папа, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Поехали. Белла ждёт. Он медленно поднял на неё глаза. В них не было шока или непонимания. Была лишь глубокая, неизмеримая усталость и что-то вроде... обречённого принятия. Он кивнул, не задавая вопросов, и пошёл за курткой. Поездка до дома Калленов прошла в гробовом молчании. Чарли смотрел в окно на мелькающие сосны, его руки лежали на коленях сжатыми кулаками. Когда они подъехали, на крыльце никого не было. Всё было тихо и пустынно, как всегда. Они вышли из машины, и в этот момент дверь открылась. На пороге стояла Белла. Камелия сдержала вздох. Она была... нереальной. Совершенная, как статуя из самого белого мрамора. В простом платье, с гладкими, блестящими каштановыми волосами. Чарли замер на месте. Он смотрел на дочь, и по его лицу текли слёзы. Беззвучные. Он не делал шага вперёд, не отступал. Просто смотрел. — Папа... — голос Беллы дрогнул, нарушив ледяное совершенство. — Прости меня. И тогда Чарли сделал шаг. Один. Потом другой. Он подошёл к ней, медленно, будто сквозь толщу воды, и осторожно, так осторожно, как будто боялся разбить, обнял её. Он плакал, прижимаясь лицом к её холодной, твёрдой как камень шее. — Моя девочка, — хрипло прошептал он. Белла закрыла глаза. Она не дышала, её сердце не билось, но она обнимала отца так, как будто от этого зависела её вторая, вечная жизнь. Камелия стояла в стороне, сжимая кулаки, чтобы не разрыдаться. Она видела, как в глубине зала мелькнула фигура Эдварда, держащего на руках Ренесми. Девочка смотрела большими, умными глазами на сцену на крыльце. Потом всё переместилось внутрь. Чарли сидел на диване, держа руку Беллы в своих тёплых, жилистых ладонях. Он смотрел на её лицо, на алые глаза, и Кам видела, как в его взгляде шла борьба — между тем, что он видел, и тем, во что он мог заставить себя поверить. — Джейкоб... он показал мне... — начал Чарли, и его голос был хриплым. — Я знаю, папа, — быстро сказала Белла. — И я так сожалею, что тебе пришлось это увидеть. Что ты вообще оказался втянут во всё это. — Ты ведь ни в каких животных не превращаешься? — спросил он, и в его голосе была мольба. — Нет. Я изменилась. Навсегда. Тут Эдвард осторожно приблизился, держа Ренесми. Девочка потянула ручки к Белле. — А это... — спросил Чарли, и в его глазах вспыхнула искорка чего-то старого, дедушеского. — Это Ренесми, — сказала Белла, беря ребёнка на руки. Её движение было плавным и сверхъестественно грациозным. — Мы... мы с Эдвардом её удочерили. Пока я была... в отъезде. Она теперь наша. Чарли смотрел на ребёнка, на его идеальные черты, на слишком осознанный взгляд. Он посмотрел на Эдварда, на его неземную, застывшую красоту, на Беллу. Он видел пазл. Все кусочки были перед ним. И Камелия видела, как в его глазах что-то щёлкнуло. Не полное понимание, не признание вампиров. Но принятие. Принятие того, что его дочь теперь часть мира, настолько странного и страшного, что его проще принять как данность, чем пытаться осмыслить. Он предпочёл поверить в сказку про удочерение, в редкую болезнь, изменившую цвет глаз, потому что альтернатива — потерять её снова — была невыносима. Он протянул палец, и Ренесми ухватилась за него своей маленькой, но удивительно сильной ручкой. Чарли улыбнулся. Слабый, дрожащий, но настоящий. — У неё твои глаза, Белла и это нужно знать, — просто сказал он. И в этот момент Камелия Свон поняла, что худшее, возможно, позади. Правда не была рассказана, но ложь кончилась. Была только эта новая, странная, хрупкая реальность, где её отец держал за руку вампиршу-дочь, а в гостиной стоял оборотень в облике человека, который всё это начал, и вампир, державший на руках гибридное дитя. И это было... семья. Уродливая, сломанная, невероятная, но семья. И для начала этого было достаточно.