18 Аркан: Луна

      Знойная жара отступала только ближе к ночи, но пока в эти вечерние часы, когда стрелки часов замерли где‑то между семью и восемью, Сеул всё ещё задыхался. Июль в самом разгаре. Солнце уже склонилось к горизонту, но не спешило отдавать небо прохладе: оно висело низко, багровое и тяжёлое, обливая улицы последним раскалённым светом. Асфальт плавился, витрины магазинов отражали слепящие блики, а воздух стоял густой, неподвижный, как пар в бане.       Чонгук сидел в тесной фотобудке. Пространство, рассчитанное максимум на двоих, теперь вмещало троих. Было жарко, мало места, а ещё этот новый парфюм Минджон… Удушливый коктейль из приторной розы и чего‑то химозно‑сладкого, будто жвачка с клубничным сиропом. Он оседал на языке противной сахарной плёнкой, смешивался с запахом разогретого пластика и пота, от этого подкатывала тошнота. «Вот какого, спрашивается, дьявола я попёрся с Тэхёном и Минджон гулять?»       Чонгук вытер тыльной стороной ладони лоб и бросил завистливый взгляд вдаль, будто мог сквозь стены увидеть, как Чимин сейчас вместе с Хосоком у Мины дома холодное пиво пьют, смеются, а над ними тихо гудит кондиционер, даря спасительную прохладу. А он тут плавится в этой коробке чёртовой: спина прилипает к жёсткому сиденью, футболка промокла насквозь, а впереди ещё неизвестно сколько минут этой пытки.       Где‑то вдалеке загудел вечерний транспорт, донеслись приглушённые голоса прохожих, люди выходили на улицы, надеясь поймать первые дуновения вечерней свежести. Но здесь, в фотобудке, духота стояла прежняя, ещё и Минджон, видимо, щедро набрызгалась перед выходом. — Ну, давай, Гукки! Улыбнись! — щебетала Минджон, ничуть не замечая его мучений. Она поправила прядь волос. Он сжал зубы, попытался растянуть губы в улыбке, но вышла болезненная гримаса. В окне фотобудки мелькнули силуэты парочек, спешащих к набережной. Там, наверное, уже веяло речной прохладой… Чонгук вздохнул и отвернулся.       Чимина и Хосока пригласила Ри. Естественно, Хоби‑хён пошёл. Весь довольный был, когда собирался, Чонгук это даже из другой комнаты почувствовал. Ещё так ехидно (ну, на взгляд Чонгука) хвастался днём, стоя в дверях с рюкзаком на плече: — А мы с Чимином к девчонкам идём, — протянул Хосок с нарочитой небрежностью, подмигнул и добавил: — К Ри. Представляешь?       Чонгук только буркнул что‑то невнятное и отвернулся к окну. В груди защемило от острой зависти. Он тоже хотел к Мине. Хотел так, что кости ломались. Представить, как она улыбается ему, как чуть наклоняет голову, слушая его рассказ, как её глаза на мгновение задерживаются на нём чуть дольше обычного… Он сжал кулаки, пытаясь отогнать эти мысли. Бесполезно. Они возвращались снова, будто прилипли намертво. А четыре дня назад, после клуба, Чимин серьёзно сел напротив и «вправил» Чонгуку мозг. Не крича, не ругаясь, спокойно, но твёрдо, будто объяснял что‑то очевидное маленькому ребёнку: — Слушай, — начал он, сложив руки на столе и глядя прямо в глаза. — В чужую голову не залезешь. Ты не знаешь, что на самом деле думала Мина, когда это говорила. Рассуждать, что ты для неё просто развлечение глупо и бессмысленно. Эти догадки тебя только мучают. Лучше бы ты вообще об этом не думал. — Он сделал небольшую паузу, внимательно посмотрел на Чонгука и продолжил: — И ещё. Обрати внимание на Минджон. Вы же помирились, да? Зачем сходился с ней, если она тебе не нужна? Ты её мучаешь своим отстранённым видом. Зачем сходился с ней, если она тебе не нужна? — повторил Чимин уже тише, но не менее твёрдо.       Чонгук промолчал. В глубине души он был с этим согласен: да, он мучает Минджон, это правда. Но вот с тем, что нужно перестать думать о Мине, он категорически не мог согласиться. Хотя в чём‑то Чимин прав. В теории Чонгук понимал: лучше сосредоточиться на том, что есть, а не гоняться за туманными намёками.       Самое мудрое, что он сделал — это не съехался с Минджон. Хоть в чём‑то хватило ума. Та снова хотела заехать в его квартиру, но он отказался, говоря, что они только помирились и лучше пока пожить отдельно. На деле он оставлял себе островок безопасности, где после тяжёлого дня можно побыть в тишине. Хотя спокойствие было только на словах. На самом деле он закурил… Снова. Пепел падал на пол балкона, а Чонгук смотрел на огни города внизу, пытаясь успокоить мысли, которые крутились по кругу.       От размышлений его оторвала Минджон. Она подбежала к нему с огромной сладкой ватой, пушистой, липкой, по запаху вроде как виноград. Вата почти заслоняла её лицо, а глаза светились неподдельным восторгом. — Смотри, что Тэ купил! — девушка радостно подпрыгивала, протягивая ему вату. — Попробуй, вкусно! «М‑да. А мог бы и ты купить, твоя же девушка», — мысленно подумал Чонгук, механически отщипывая кусочек. Сахар тут же прилип к пальцам, вата оказалась слишком сладкой, приторной, как всё, что сейчас происходило вокруг.       Для него неудивительно, что на «свидании» с ними Тэхён. В последнее время эта парочка сильно сблизилась. Он замечал, как Тэхён чуть касается локтя Минджон, как они переглядываются, как она смеётся над его шутками чуть громче, чем нужно. А разбираться в этом Чонгук не хотел, хотя нужно было.       Было чёткое ощущение, что это он третий лишний, а не Тэхён.              Чонгук отстал на пару шагов, наблюдая со стороны. Тэхён что‑то рассказывал, размахивая руками, а Минджон хохотала, запрокидывая голову.       Они погуляли ещё полчаса. Жарко. Плохо. Чонгук постоянно отставал от Тэхёна и Минджон, шёл сзади, опустив голову, чтобы не привлекать лишнего внимания. Пот стекал по виску, ветровка душила, а в голове крутилось одно: «Зачем я вообще сюда пришёл?»       Шаг за шагом он всё больше отдалялся не только физически, но и мысленно. В голове уже не было ни душной улицы, ни липкого сахара на пальцах, ни приторного запаха духов Минджон. Он сейчас находился у Мины дома, в прохладной гостиной, где тихо гудел кондиционер, а на низком столике стояли запотевшие бутылки пива. Чимин смеялся, Хосок что‑то оживлённо рассказывал, а Мина, чуть наклонив голову, слушала его и улыбалась той самой улыбкой, которую Чонгук так хорошо знал. Он мысленно сидел с ними, кивал в такт разговору, делал глоток холодного пива и чувствовал, как напряжение дня тает, растворяется в дружеской атмосфере… — Чонгук? Ты в порядке? — голос Минджон ворвался в его грёзы резко, будто щелчок пальцев.       Друзья остановились у машины Чонгука. Он и сам не заметил, как они пришли на парковку. Улицы, витрины, прохожие слились в размытое пятно, пока он витал где‑то далеко. — Поедем домой? — повторила Минджон, глядя на Чонгука с лёгким недоумением. «Какой домой? Куда домой?» — пронеслось у него в голове. Чонгук тряхнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение, вернуться в реальность. Взгляд скользнул по Тэхёну, тот стоял чуть в стороне, разглядывал что‑то в телефоне, будто нарочито не вмешиваясь. — Я отвезу тебя в общежитие и Тэхёна завезу домой. Потом поеду сам, — сказал Чонгук, открывая машину. Голос прозвучал ровно, почти отстранённо, будто говорил кто‑то другой.       Минджон на мгновение замерла. Улыбка чуть дрогнула, но тут же вернулась на место. Она кивнула и, не говоря больше ни слова, села на заднее сиденье. Тэхён молча устроился рядом. Чонгук захлопнул дверь, обошёл машину и сел за руль.       Он быстро развёз всех по домам. Тэхёна первого, так как тот жил ближе. Тот, уже открывая дверь, бросил через плечо шутку про предохранение и хохотнул: — Смотри там, Гук, не увлекайся! — подмигнул он и вышел из машины.       Чонгук только хмыкнул в ответ, не поднимая глаз. Кондиционер в машине пахал как проклятый, воздух был ледяным, почти режущим после душной улицы, но Чонгук всё равно чувствовал, как на виске пульсирует вена.       Дорога до общежития Минджон заняла минут десять. Она молчала всю дорогу, но стоило машине остановиться, как она повернулась к нему, улыбнулась и подалась вперёд.       Естественно, Минджон лезла с поцелуями. Хотя и Чонгук сам был не против, по крайней мере, в тот момент. Поэтому где‑то полчаса после того, как привёз её к общежитию, он целовался с ней, прислонившись к машине под тусклым светом фонаря.       Её губы были тёплыми, настойчивыми, руки скользили по его плечам, но… Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на моменте, на её прикосновениях, на том, как она чуть вздохнула, когда он провёл рукой по её спине. Чонгук на мгновение замер, отстранился. Минджон открыла глаза, в них читалось недоумение. — Что‑то не так? — тихо спросила она, чуть нахмурившись. — Всё нормально, — он заставил себя улыбнуться, но вышло как‑то криво. — Просто… жарко. День был длинный.       Она кивнула, но в её взгляде промелькнуло что‑то… Не обида, скорее грусть. Она поправила прядь волос, отступила на шаг. — Тогда… спокойной ночи, — сказала она чуть тише, чем обычно. — Спокойной ночи, — повторил Чонгук, глядя, как Минджон идёт к дверям общежития.       Он дождался, пока она войдёт внутрь, и только тогда сел обратно в машину. Руки на руле слегка дрожали. Он провёл ладонью по лицу, выдохнул.       Кондиционер всё ещё гудел, обдавая холодным воздухом, но Чонгук вдруг почувствовал, как по спине стекает капля пота, медленно, щекочуще, оставляя за собой влажную дорожку. Он поморщился, опустил стекло до упора. В салон ворвался вечерний воздух, влажный, душный, пропитанный запахом разогретого асфальта и далёких цветов с клумб у общежития. Но он был живым. Не то что стерильный холод кондиционера. Чонгук глубоко вдохнул, задержал дыхание на пару секунд, потом медленно выпустил воздух.             Нужно было развеяться. Нужно было подумать.

***

      Не был он развлечением. Эта мысль царапала изнутри, не давала покоя, но Мина упорно отталкивала её, прятала подальше, как прячут старую рану под слоем бинтов.       Чонгук не был развлечением… Тогда почему она сказала это? Почему произнесла те слова так холодно, так бесповоротно? «Чан прав. Чан во всём и всегда прав» — мысленно повторила Мина, сжимая пальцами край стола. Чан — её лучший друг, он знает её не хуже, чем она знает себя, а может, даже лучше. Даже тогда, в мае, когда она с Минхо чуть не разнесла кухню в общежитии мемберов. Мина помнила тот день до мелочей: она кричала на Чана и Чанбина, чтобы они не лезли. А Чан… он не отвернулся.       Горечь оседала на языке, не давая вздохнуть полной грудью. Она знала, что перегнула палку, но слова уже прозвучали, холодные, резкие, бесповоротные.       Настроения сидеть с ребятами не было. Да и не её это были гости. Хосок пришёл к Ри и прихватил с собой Чимина. Это была идея Ри попить пива, поболтать, расслабиться. Смех доносился из гостиной, но Мина не присоединилась.       Она машинально открыла ноутбук, уставилась на экран. Пальцы сами потянулись к клавиатуре привычно, почти рефлекторно, начать составлять расписание для мемберов. Но уже через пару секунд остановилась. Курсор замер над документом, а потом она резко закрыла вкладку. Зачем? Всё и так уже составлено, выверено до минуты, расписано на неделю вперёд.       Мина закрыла ноутбук, откинулась на спинку стула. Она вздохнула и потянулась за телефоном. Позвонила Сынмину. От Чана слушать нотации не хотелось. Хёнджина видеть тоже сейчас не хотелось, и грузить его своими проблемами было бы несправедливо. Выбор был: или Сынмин, или Чанбин. — Привет, — она закусила заусенец, стараясь говорить как можно непринуждённее. — Привет, — сонно ответил Сынмин. — Ты что, спишь? Время только восемь, — она нахмурилась, взглянув на часы. — Да задремал, — ответил Сынмин. — Что случилось? — Я не могу просто тебе набрать? — она рассмеялась, но смех получился натянутым. — Теперь, когда ты снова наш менеджер, мне страшно, когда ты звонишь, — хмыкнул Сынмин. — Всё нормально, Сынмо. Пошли покушаем где‑нибудь. Помнишь, мы ели на берегу Хангана, в той закусочной? С сагепсалем. — Да, пошли. Почему нет, — голос Сынмина чуть оживился. — Если Бинни дома, его тоже возьми, а то обидится. — Сейчас, — Мина услышала, как Сынмин встал, отошёл от телефона. — Чанбин, Мина предлагает пойти покушать. Ты пойдёшь? — Я всегда говорил и буду говорить, что лучше менеджера, чем Мина не найти! — крикнул Чанбин в трубку, и Мина невольно улыбнулась. — Конечно, я пойду. Нуна, ты самая лучшая!       Мина прижала телефон к уху, чувствуя, как в груди что‑то оттаивает. Всего пара фраз и уже стало чуть легче. — Тогда встречаемся через полчаса у ворот, — сказала она. — И… спасибо. — За что? — удивился Сынмин. — Просто, — она выдохнула. — Просто спасибо, что вы есть.       Она положила трубку, ещё раз взглянула на фото. Встала, поправила волосы перед зеркалом. Надела любимую куртку, проверила, взяла ли кошелёк. Выходя из комнаты, бросила взгляд на ноутбук. Тот стоял закрытый, спокойный, не требующий внимания.       В коридоре Мина на мгновение остановилась. Из гостиной доносился смех, кто‑то включил музыку. Она улыбнулась уголками рта и тихо направилась к выходу.

***

      Самгёпсаль. Жар от гриля касался лиц, в воздухе витал аромат жареного мяса. Чанбин довольно облизывался, глядя на кусочки свиной грудинки: они шипели и потрескивали на гриле, время от времени выплескивая капли жира в огонь, а те вспыхивали крошечными язычками.       Сынмин с лёгким хлопком открыл бутылку соджу, звук прозвучал отчётливо на фоне гула других столиков. Парень разлил прозрачную жидкость по маленьким рюмкам.       А старая аджума хлопотала у стола и то и дело подкладывала что‑нибудь к трапезе: свежие листья салата, кимчи, мисочки с соусами. — Сынок, — она обратилась к Чанбину, вытирая руки о передник, — может, ещё кимчи? Чанбин поднял глаза от гриля и улыбнулся: — Спасибо, аджума. — Да не за что, — махнула та рукой. — Ты такой упитанный, что хочется тебе ещё добавку дать. — Вы его не балуйте, — улыбнулась Мина. Старая аджума заметно удивилась: европейка говорила на чистейшем корейском. — Он у нас хорошо питается, — добавила Мина, и в её голосе прозвучала лёгкая гордость. Аджума рассмеялась, покачала головой и снова потянулась к тарелке с кимчи: — Ну раз так, всё равно надо ещё подложить. Для хорошего аппетита! — И всё‑таки, — Сынмин посмотрел на подругу и откинулся на стуле, поправляя кепку, — что случилось? — Должно что‑то случиться, чтобы собраться с друзьями? — Мина налила соджу по рюмкам. — Мы тебя тыщу лет знаем, — Чанбин жевал кусочек свинины, который только снял с гриля. Потом ткнул в сторону Мины палочками. — Признавайся. Это из‑за Минхо‑хёна? Или из‑за другого известного нам всем хёна? — Скорее первое вытекает во второе, — Мина схватила палочками кусочек с гриля и поднесла его к губам Сынмина. — Честно говоря, — Чанбин взял рюмку и покрутил её в руках, разглядывая остатки соджу на дне, — я так и не понял, что к чему вообще. Ну как не понял… Мы‑то все стали свидетелями вашей с Минхо‑хёном ссоры. Но я никак не состыковываю Чонгук‑хёна сюда.       Мина вздохнула, аккуратно положила палочки рядом с тарелкой и на мгновение отвела взгляд в сторону, будто заново переживая тот момент. Затем взяла кусочек маринованной редьки и тихо ответила: — Бин, ты же понимаешь, что после того, что случилось у вас в общежитии между мной и Минхо, мои отношения с Чонгуком закончились? — А у вас они вообще были? — Сынмин сфотографировал стол, сделал пару мелких корректировок в кадре и поднял телефон, чтобы снять ещё один ракурс. — В «Бабл» для стэй. Ну, я про отношения с Чонгук‑хёном. Насколько я знаю и понимаю, у вас в тот вечер было первое свидание. Следовательно, никаких отношений между вами не было. — Спасибо, Сынмин, — Мина закатила глаза, но уголки её губ чуть дрогнули в едва заметной улыбке. — Нуна, держи, — Чанбин протянул ей лист салата, в который положил кимчи и кусочек грудинки. Она приняла импровизированный ролл, аккуратно свернула его пальцами и съела, коротко кивнув в знак благодарности. — Ну а что? По факту говорю, — Сынмин открыл им ещё одну бутылку соджу. Лёгкий хлопок прозвучал на фоне шипения гриля и приглушённых разговоров других посетителей. — А как вы вообще начали общаться‑то? — Чанбин протянул младшему рюмку и попутно подцепил палочками ещё один кусочек мяса с гриля. — В ноябре прошлого года на дне рождения познакомились, — ответила Мина, слегка улыбнувшись воспоминаниям. — Потом он добавился в инст. Так и стали… общаться. — А ещё на прошлой неделе мы ходили с Ри и Чэрён в клуб, — Мина посмотрела на Сынмина, слегка покрутив в руках рюмку. — Это я знаю, — Чанбин откинулся на стуле, рассеянно глядя на другие столики, и машинально подцепил палочками кусочек кимчи. — И я сказала Чонгуку, что он развлечение, — Мина опустила глаза в рюмку, её пальцы слегка сжали край фарфора. — Ты что сделала?! — Сынмин резко подвинулся ближе, брови его удивлённо поднялись. — Чан меня уже отчитал, — она подняла глаза на друзей, на мгновение закусив губу, а затем слабо улыбнулась. — Так что… можете не начинать. — И что Чан сказал? — Чанбин посмотрел на подругу, слегка наклонив голову. — Сказал, что всегда знал мою тёмную сторону, но в этом случае я превзошла саму себя. — Мина вздохнула и поправила рукав кофты, взгляд на мгновение скользнул к реке. В воздухе ощущалась летняя жара, а вдалеке виднелись огни на другом берегу Хангана. — М‑да… — протянул Сынмин, почесал затылок и вытер ладонью лоб — на улице было душно, несмотря на ночь. — Слушайте, я вообще не хотела вас грузить этим. И сама знаю, что виновата. — Мина опустила глаза, сжала пальцами край салфетки, потом снова посмотрела на друзей. — Знаю, ты не просила совета. Но всё же дам. — Сынмин налил всем ещё порцию соджу, поставил рюмку перед Миной и слегка постучал пальцами по краю стола. — Просто поговори с Чонгук‑хёном. Он имеет право хотя бы знать, что случилось. — Сынмин выпрямился, скрестил руки на груди и посмотрел на подругу серьёзно, но без осуждения. — Айщ… — Мина поморщилась, отставила рюмку в сторону и провела ладонью по лбу, будто пытаясь отогнать неприятную мысль. — Ты совсем что ли? — Нуна, ты, конечно, извини. — Чанбин кашлянул в кулак, слегка наклонился вперёд и опёрся локтями о стол. — Но ты же сама проходила подобную ситуацию. — Что ты имеешь в виду? — Она нахмурилась и чокнулась с Сынмином, звук стекла прозвучал коротко и резко. Её взгляд метнулся к Чанбину, ожидая продолжения. — Лино‑хён так же с тобой поступил. Ушёл, ничего не сказал. Вернётся — не вернётся, ты сидела в декрете, ждала, а он начал встречаться с Юнми. Ты даже об этом не знала и узнала от… не помню, как её зовут. — Чанбин провёл рукой по волосам, на мгновение опустил глаза, а потом снова поднял их на Мину, стараясь уловить её реакцию. — От Миён из финотдела. — закончила за него Мина. — Согласен с хёном, — Ким кивнул коротко и решительно, одновременно проводя ладонью по волосам. Он слегка откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и чуть приподнял подбородок — жест, выдававший его готовность поддержать разговор. — Что ещё расскажешь? — Про Наён вы знаете? — Мина прищурилась, слегка наклонив голову влево. — Какая ещё Наён? — Чанбин закинул в рот кусочек мяса, на секунду замер с приоткрытыми губами, будто пытаясь вспомнить, затем шумно прожевал и отложил палочки. — Из пиар‑отдела, — уточнила Мина, чуть повысив тон и подавшись вперёд, словно хотела убедиться, что до него точно дошло. — Ну Чхве Наён? — Сынмин нахмурился, постучал указательным пальцем по нижней губе и на пару секунд уставился в потолок. Затем резко выпрямился, щёлкнул пальцами и ткнул ими в сторону Мины. — Блондинка такая? — Чан с ней общается. Вы разве не замечали? — Мина обвела взглядом друзей. — Нет, не замечали… Да и хён бы сказал, — Сынмин задумался, машинально покрутил в пальцах край салфетки, разорванной на тонкие полоски. — А ты с Мунбёль виделась хоть раз? — Джинни пока не знакомил, — Мина пожала плечами, слегка откинулась на стуле и скрестила руки на груди. — А вас? — Я знаю, что Чэрен и Йенни их обоих видели, — Чанбин налил ещё соджу, аккуратно наполняя маленькие стаканы до краёв. Движения его были размеренными, почти ритуальными. Он поставил бутылку на стол, провёл большим пальцем по её горлышку и поднял свой стакан, предлагая молчаливый тост. — За новости, какие бы они ни были.       Все трое выпили. — Есть ещё одна новость, — аккуратно начал Сынмин, слегка сцепил пальцы в замок и положил руки на стол. Он избегал смотреть Мине прямо в глаза, вместо этого изучал узор на деревянной поверхности, будто там можно было найти нужные слова. — Не знаю, как ты отнесёшься… — Говори уже! — Мина толкнула его в плечо. Не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы вывести из задумчивости. Её брови приподнялись, а губы сложились в нетерпеливую полуулыбку. Она подалась вперёд, поставив локти на стол и подперев подбородок кулаками — я вся внимание. — У Минхо‑хёна появилась девушка, — Сынмин выдохнул, наконец поднял глаза на Мину и слегка пожал плечами. — Ну, как девушка… Они общаются. Даже на свидания ходили на прошлой неделе, — он замолчал, внимательно следя за реакцией подруги, и непроизвольно сжал край стола, будто готовясь к любой реакции — от смеха до возмущения. — Ух ты! — Мина рассмеялась, откинув голову назад. Её смех прозвучал звонко и неожиданно громко, так что пара посетителей за соседними столиками обернулась. Она провела ладонью по волосам, слегка взъерошив пряди у виска, и вытерла выступившую от смеха слезинку в уголке глаза.       Чанбин и Сынмин переглянулись коротко, почти незаметно. В этом взгляде читалось что‑то вроде: «Ну вот, началось». Чанбин слегка приподнял бровь и едва заметно кивнул в сторону Мины, а Сынмин в ответ чуть пожал плечами, уголки его губ дрогнули в сдержанной улыбке. — И правда новости, — Мина выдохнула, всё ещё улыбаясь, но уже более сдержанно. Её пальцы машинально забарабанили по краю стакана: три быстрых удара, пауза, снова три удара. Взгляд скользнул по лицам друзей, словно оценивая их реакцию. — Так давайте выпьем ещё по одной. И тогда я скажу, что думаю, — она подняла свой стакан, слегка качнув им в сторону собеседников, и подмигнула Чанбину. Тот молча взял бутылку соджу, аккуратно разлил по стаканам. На этот раз чуть щедрее, чем раньше. Когда он долил до края стакана Мины, капля жидкости скатилась по стеклу. Чанбин машинально стёр её салфеткой. Сынмин поднял свой стакан, слегка стукнул им о стаканы друзей. Негромкий, но чёткий звон раздался над столом. — За неожиданные новости, — произнёс он тихо, но с явной иронией в голосе.       Все трое сделали по небольшому глотку. Мина шумно выдохнула, поставила стакан и провела тыльной стороной ладони по губам. Её глаза загорелись азартом, а пальцы непроизвольно сжали край скатерти. Она явно готовилась выложить свои мысли, и, судя по выражению лица, они были далеко не банальными. — Поэтому мы и советуем тебе поговорить с Чонгук‑хёном, — Чанбин посмотрел на старшую подругу, слегка наклонив голову. Его пальцы коротко постучали по краю стакана. — Нет, ребятки, — Мина покачала головой, скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула. — Именно из‑за этого разговора и не будет. Как вы себе это представляете? — она резко опустила руки на стол с лёгким стуком. — У Минхо появилась пассия. Непонятно, как надолго. Дай Бог, конечно, чтобы всё получилось, — её взгляд на мгновение смягчился, голос стал тише. — Я желаю ему только добра. — Она вздохнула, провела рукой по волосам и снова посмотрела на друзей, уже с горечью в глазах: — У него появилась пассия, и я, итак наломав дров, побегу опять к Чонгуку? Хватит с него меня.       Чанбин и Сынмин переглянулись. Сынмин прикусил губу, Чанбин тихо выдохнул и провёл ладонью по лицу. — Ты не против? — Сынмин посмотрел на менеджера. — Я только за, Сынмо, — Мина улыбнулась, откинулась на стуле и скрестила руки на груди. — Если Минхо влюбится, это будет замечательной новостью. — Она кивнула, словно подтверждая собственные слова, и добавила с лёгкой шутливой интонацией: — Главное, чтобы он нас на свадьбу позвал, а? Сынмин негромко рассмеялся, расслабил плечи и наконец сделал глоток соджу. — Так и что сказали Чэрён с Йенни по поводу Мунбёль? — Мина взяла кусок мяса палочками и окунула его в соус, не отрывая взгляда от Чанбина. — Ну, Чэрён ты знаешь, — начал Чанбин, откинувшись на стуле. Он усмехнулся и махнул рукой. — Ей все нравятся. Увидит кого‑то и сразу: «Ой, какой милый!» Она уже, наверное, полгорода в свои «милые» записала. Сынмин хмыкнул, но промолчал, ожидая продолжения. — А Йенни настроен достаточно настороженно, — Чанбин слегка подался вперёд, голос стал тише. — Сказал, что она слишком тихая для Хёнджина. Мол, он шумный, энергичный, а она… как будто из другого мира. «Не вижу между ними искры», — так и сказал. Мина замерла, палочки повисли в воздухе. — Что значит «слишком тихая»? — Мина резко положила палочки на край тарелки, её брови сошлись на переносице, а голос прозвучал резче, чем раньше. — Ну, он… грубо высказался, — Чанбин слегка поморщился, будто ему было неловко повторять чужие слова, затем потёр затылок и бросил короткий взгляд на Сынмина, словно ища поддержки. — Сказал… «серая мышь». — Надо её увидеть лично, — Мина нахмурилась ещё сильнее, машинально сжала край скатерти пальцами. — А потом… Что, если она обидит Хёнджина? Он ведь такой открытый, доверчивый… Вдруг она этим воспользуется? — Ты включаешь режим злой лучшей подруги? — Сынмин рассмеялся и шутливо поднял руки в защитном жесте. — Спокойно, Мина! Может, она хорошая, просто стесняется. Чанбин усмехнулся и покачал головой. — Да ладно, Мин, не драматизируй. Хёнджин сам за себя постоять может. К тому же он не дурак. Раз с ней общается, значит, что‑то в ней нашёл. Мина скрестила руки на груди, но уголки губ чуть дрогнули. Она явно пыталась сдержать улыбку. — Я не драматизирую. Я просто… беспокоюсь. Он наш друг. Мы все за него переживаем. Сынмин подмигнул. — Вот именно: все. Так что давай не будем заранее вешать ярлыки. Лучше как‑нибудь встретимся с ней все вместе и сами составим мнение. — Сынмин подозвал аджуму, слегка поднял руку и кивнул в сторону кассы. — Можете принести счёт? — Конечно, сынок. — Женщина потрепала его по плечу, улыбнулась и поправила фартук, бросив короткий взгляд на компанию. — Давайте сфотографируемся. Пошлём в наш чат. — Сынмин улыбнулся и сделал селфи, поднял телефон повыше, чтобы в кадр попали все трое. — Так и напишем: «Смотрите кто тут у нас». — Сынмин, Минхо увидит же. — Мина рассмеялась, прикрыла рот ладонью и слегка качнула головой, её глаза блеснули в свете подвесных фонариков. — Так он знает, что ты нас пригласила. — Парень пожал плечами, опустил телефон в карман и провёл рукой по волосам. — Тебя проводить до дома? — Нет, я пешком сама прогуляюсь.

***

      Дома Ри уже проводила Хосока и Чимина и спала на диване. Кухня на удивление была убрана: ни грязной посуды, ни разбросанных продуктов, только оставшийся едва уловимый аромат ужина витал в воздухе.       Мина хмыкнула, окинув взглядом безупречный порядок, и тихо направилась к себе, стараясь не шуметь. В коридоре она на мгновение замерла перед зеркалом: поправила растрёпанные волосы, слегка улыбнулась своему отражению. В спальне было темно и прохладно, гудел кондиционер.       Мина медленно откинулась на подушки, вытянула уставшие ноги, глубоко вздохнула. В голове ещё крутились обрывки разговоров, смех друзей, звуки музыки из кафе… Но постепенно мысли становились всё более размытыми.       Разбудил звонок в 4 часа утра. Резкий звук ворвался в сон. Мина вздрогнула, с трудом разомкнула тяжёлые от сна веки и на ощупь схватила телефон с тумбочки, даже не посмотрела, кто звонит. — Алло? — её голос звучал хрипло, сонный и слегка раздражённый. Она потерла глаза, пытаясь прийти в себя. — Привет, — Чонгук говорил заплетающимся языком, его слова сливались в одно целое. В трубке слышался гул ночной улицы и отдалённый шум проезжающих машин. — Я на парковке… у твоего дома. Спустись, пожалуйста. Мина резко села на кровати, сон мгновенно улетучился. — Чонгук? Что случилось? Ты в порядке? — она спустила ноги на пол и нашарила тапочки. — Я… я не могу сам подняться, — он шумно выдохнул. — Просто… выйди, ладно? Мне… нужна помощь.       Он сидел, съёжившись, как побитый щенок, в углу парковки, там, где раньше, когда они ещё часто общались, он ставил свою машинку. Сгорбленная фигура почти сливалась с темнотой, лишь слабый отблеск фонаря падал на его лицо.       В правой руке он сжимал бутылку «Егермейстера» наполовину пустую, с запотевшими стенками. Пальцы слегка дрожали, оставляя влажные следы на стекле. Время от времени парень подносил бутылку к губам, делал короткий глоток и снова опускал её на колено, продолжая что‑то бормотать себе под нос неразборчиво, прерывисто, то ли слова, то ли просто звуки.       На нём была кожаная куртка, слишком тяжёлая и жаркая для такой летней душной ночи. Воротник был поднят, рукава закатаны до локтей, а молния застегнута почти до подбородка, будто он пытался отгородиться от всего мира. Ткань местами помялась, на плече виднелось тёмное пятно — то ли вода, то ли что‑то ещё.       Волосы Чонгука были растрёпаны, чёлка прилипла ко лбу, несмотря на ночную прохладу. Глаза смотрели куда‑то в пустоту, не фокусируясь ни на чём конкретном. Иногда он резко вздрагивал, будто пытаясь стряхнуть с себя тяжёлые мысли, но тут же снова застывал в прежней позе.       Воздух вокруг был густым и влажным, пахло разогретым асфальтом и отдаленно выхлопными газами. Всё существо парня излучало одиночество и уязвимость. Совсем не похоже на того уверенного Чонгука, которого знала Мина.       Она замерла на мгновение, увидев его таким. Затем сделала шаг вперёд, осторожно, будто боясь спугнуть, и тихо позвала: — Чонгук…       Он медленно поднял голову. Взгляд на секунду сфокусировался на девушке, в нём промелькнуло что‑то вроде облегчения, но тут же снова утонуло в той глубине, в которой Чонгук сейчас находился. — Я вот напился, — он поднял бутылку вверх, демонстрируя Мине. Стекло слегка дрожало в руке, капли конденсата скатывались по поверхности. — Из‑за тебя. Потому что я для тебя… игрушка, — он фыркнул, и в этом звуке смешались горечь и обида. Его голос срывался, интонации скакали: то резко повышались, то падали почти до шёпота.       Мина подошла ближе, осторожно опустилась рядом с парнем на корточки. В ноздри ударил резкий запах алкоголя, смешанный с ноткой травяного ликёра. Она мягко положила ладонь ему на плечо. Чонгук чуть дёрнулся, но не отстранился. — Пойдём ко мне, — тихо сказала Мина, стараясь говорить ровно и спокойно, чтобы не спровоцировать новую вспышку эмоций. — Воу, сколько же ты выпил? — она осторожно взяла бутылку из руки парня, прикинула вес. Почти половина ушла. Её брови невольно сошлись на переносице. — Чонгук, зачем?       Он повернул к ней лицо. В тусклом свете фонаря было видно, как покраснели глаза, а под ними залегли тени. Чонгук попытался усмехнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — А зачем ещё? Ты же меня не замечаешь. Ну, то есть замечаешь, когда надо что‑то от меня. А так… — он махнул рукой, чуть не потеряв равновесие, и хрипло рассмеялся. — А так я просто… фон. — Вставай. Сейчас не время это обсуждать. Ты не в том состоянии. Поговорим завтра, когда придёшь в себя.       Чонгук посмотрел на свою руку, потом на неё. В его взгляде мелькнуло что‑то вроде сопротивления, но сил спорить не было. Он ухватился за протянутую ладонь. Пальцы были холодными и слегка влажными. С помощью Мины он неуклюже поднялся на ноги. Покачнулся, оперся о стену. — Ладно… — пробормотал он, опустив голову. — Пойдём.       Мина обхватила парня за талию, поддерживая, и медленно повела к подъезду. Он шёл неровно, спотыкался на каждом шагу, но всё же двигался вперёд. Дождь усилился, капли падали чаще, размывая контуры вокруг. Где‑то вдали проехала машина, осветив пару на мгновение фарами и снова наступила полутьма летней ночи.       Чонгук практически висел на Мине, тяжело опираясь на её плечо. Так они поднялись на этаж. В квартире она помогла ему снять куртку. Под ней оказалась простая чёрная майка. Самая обычная, без принтов или надписей. — Мина, всё в порядке? — донеслось из зала. Это была Ри, видимо, разбуженная скрипом двери. — Ри… — Чонгук вдруг сфокусировался, его взгляд на мгновение стал осмысленным. — А Ри знает, что Хоби‑хён по ней тащится? — Не знает, и мы ей не скажем, — тихо, но твёрдо ответила Мина, потянув Чонгука в сторону спальни. — Пошли. — Чтобы ты опять меня на пол скинула? Не хочу, — он упёрся ногой в пол, словно ребёнок, которого заставляют идти спать. — Ляжешь со мной, пошли, — Мина настойчиво повела его дальше. — Мина! — снова позвала Ри громче. — Всё нормально, спи! — громко ответила Мина, не оборачиваясь. — С тобой? Прям в кровать? — Чонгук остановился у двери спальни, глядя на Мину с наивным недоверием. — Я могу и на пол лечь с тобой, если хочешь, — Мина вздохнула, но в уголках губ дрогнула улыбка. Она довела парня до кровати, аккуратно усадила и опустилась рядом на колени, чтобы помочь разуться. — И штаны надо снять, — он надул губы, как ребёнок, и слегка покачнулся. — Расстегни сначала, — Мина не смогла сдержать лёгкой улыбки, глядя на его беспомощность. Она осторожно расстегнула пуговицу и потянула молнию вниз. — Давай помогу.       Чонгук послушно поднял ноги, позволяя снять обувь, потом слегка приподнялся, чтобы Мина стянула штаны. Движения его были замедленными и неуклюжими, он то и дело покачивался, будто балансируя на краю сна. — Мне надо голову вымыть. — сказал Чонгук, опираясь на Мину. — Пожалуйста. Иначе не усну. — Пойдем. — Мина кивнула, подхватила Чонгука под локоть. Парень едва держался на ногах, будто из него разом вынули все силы. — Только быстро, ладно? А то ты прямо тут уснёшь, и я тебя не дотащу.       Они медленно двинулись по коридору к ванной. Свет там был приглушённый, тёплый, и от этого комната казалась почти нереальной, будто из другого мира, где не бывает тревог и громких ссор, только тишина и забота.       Мина усадила Чонгука на невысокий табурет у раковины, на коротком обычно Ёнмин или Лиззи чистили зубы, а сама быстро отрегулировала температуру воды, проверила ладонью, чтобы не была слишком горячей. — Закрой глаза, — тихо сказала она, наклоняясь к нему. — И не шевелись.       Чонгук послушно зажмурился, его ресницы дрожали, будто ему уже снилось что-то, пока он ещё был здесь. Мина намочила полотенце, аккуратно протёрла парню лоб, щёки, шею, сняла с него усталость, словно стирала невидимую пыль. — Нужно, чтобы ты наклонился под кран. — сказала Мина, ища глазами свой шампунь на полке. Парень чуть ли не положил голову в раковину.       Чонгук вздрогнул от первых прохладных капель, но тут же расслабился, Мина налила шампунь на руки и начала мягко массировать кожу головы. Пенистая белая шапка быстро покрыла тёмные волосы Чонгука, он снова вздрогнул, когда капля скользнула по виску. — Прости, — пробормотал он, голос звучал сонно и немного виновато. — Я сегодня вообще ни на что не годен. — Ничего, — прошептала Мина, продолжая мягко втирать пену, скользя пальцами по его волосам, убирая с лица прилипшие мокрые пряди.       Чонгук что-то невнятно промычал в ответ, и на секунду ей показалось, что он вот-вот уснёт прямо так, сидя на табурете. Мина аккуратно наклонила его голову чуть вперёд, смывая пену тёплой водой. Капли стекали по шее, собирались в маленькие ручейки и падали на кафель тихими редкими ударами, будто отсчитывали секунды тишины, которых им так не хватало. Когда волосы стали чистыми, Мина схватила с вешалки мягкое полотенце и бережно обернула его вокруг головы Чонгука, как тюрбан. — Садись ровно, я вытру волосы и пойдем спать. — сказала она, выключая воду.       Чонгук послушно выпрямился, но плечи его всё равно поникли, а голова чуть клонилась вперёд, будто шея больше не держала вес. Он зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони, и посмотрел на Мину мутноватым взглядом, в котором смешивались усталость и лёгкая растерянность. — Прости, что столько хлопот… — снова пробормотал он. Слова чуть заплетались, будто язык не поспевал за мыслями. — Я сам мог… ну, вроде как… — Мог, — мягко согласилась Мина, не споря. Она знала: сейчас спорить бесполезно. Он был не столько уставшим, сколько оглушённым собственным состоянием. — Ты прям как мама, — пробормотал Чонгук. И в этой фразе не было ни насмешки, ни обиды, только какая-то детская беспомощная благодарность. — Я и есть мама, у меня сыну четыре года, — усмехнулась Мина, раскручивая тюрбан из полотенца. В её голосе скользнула лёгкая ирония, но за ней пряталась усталость, смешанная с привычной тёплой заботой. — Забыл? — Ёнмин-а… — Чонгук улыбнулся своим мыслям, не открывая глаз. Улыбка вышла немного кривой, но искренней, будто одно это имя вдруг сделало мир чуть понятнее. — А где он? — У Минхо. — спокойно ответила Мина. Она мягко провела ладонью по влажным волосам Чонгука, убирая прилипшую прядь со лба. — Ну вот, почти сухой, — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос звучал буднично, без лишней драмы. — А теперь давай-ка поднимайся.       Чонгук замер, будто эти слова на секунду стёрли из головы всю пьяную муть. — Почему? — спросил он, а в голосе уже не было сонливости, только острое колючее непонимание. Он приподнялся, цепляясь пальцами за край раковины, будто эта опора была нужна, чтобы удержать равновесие не только тела, но и мыслей. — Ты… ты запрещала им видеться? Мина на секунду прикусила губу. — Так было нужно. Давай не будем об этом. Пошли ложится.       Чонгук снова замер, будто пытался прочесть по её лицу то, что она не хотела говорить вслух. Пальцы всё ещё сжимали край раковины крепко, до побеления костяшек. — «Нужно» — это не ответ, Мина, — тихо, но твёрдо сказал он. В голосе прорезалась привычная настойчивость, та самая, из-за которой люди обычно делали, как он просил. Но сейчас он не приказывал. Он просил понять. — Ты не из тех, кто просто так что-то запрещает. Тем более сыну.       Мина опустила глаза, разглядывая узор на кафеле, будто он вдруг стал самым важным в мире. — Сейчас не время, Чонгук, — повторила она, и голос прозвучал чуть резче, чем хотелось бы. — Ты едва стоишь. Давай ты сначала ляжешь, а потом… потом я всё расскажу. Если надо.       Он хотел возразить. Она видела это по тому, как дёрнулся уголок его рта, как напряглись плечи. Но потом он медленно разжал пальцы, и хватка с края раковины ослабла. Он не сдался, просто уступил. Они прошли до спальни. И Мина мягко подтолкнула Чонгука к кровати. — Ложись. — А ты? — он приоткрыл один глаз, пытаясь сфокусироваться. — И я ложусь. — Ты красивая, — сказал Чонгук, глядя на Мину чуть расфокусированным, но неожиданно искренним взглядом. Его голос прозвучал тихо и непривычно мягко. — Ты тоже ничего, но трезвый нравишься мне больше, — Мина улыбнулась, стараясь сохранить лёгкость в голосе, и аккуратно поправила плед, которым укрыла его до пояса. — Я тебе нравлюсь? — Чонгук не отступал, его глаза теперь смотрели на неё с какой‑то детской настойчивостью, почти мольбой. Он слегка приподнялся на локте, но тут же покачнулся и снова опёрся на подушку. — Чонгук… — Мина вздохнула, невольно отводя взгляд. Она села на край кровати, сложила руки на коленях, пытаясь подобрать слова, которые не ранят и не дадут ложной надежды. — Нет, ты ответь, — он повторил упрямо, чуть нахмурившись. — Правда нравишься. Я давно… — он запнулся, подыскивая фразу, — …давно это чувствую.       Мина помолчала, глядя на его растерянное лицо. В этот момент он казался таким уязвимым, совсем не похожим на привычного самоуверенного Чонгука. Она медленно выдохнула и тихо сказала: — Нравишься, Чонгук, — она легла рядом осторожно, чтобы не потревожить его. — Но хорошо, что ты завтра ничего не вспомнишь.       Чонгук замер на мгновение, будто не веря услышанному. Затем его губы дрогнули в слабой сонной улыбке. Он чуть повернулся к девушке, не открывая глаз. — Почему… Почему хорошо? — пробормотал он, уже наполовину погружаясь в сон. — Потому что завтра тебе будет больно. И твоя боль — это я, — тихо ответила Мина, глядя в потолок. Её голос звучал едва слышно, почти шёпотом, но в нём слышалась горькая уверенность.       Чонгук слегка нахмурился во сне, будто эти слова проникли даже сквозь пелену алкоголя и усталости. Он чуть подвинулся ближе, инстинктивно ища тепла и опоры. — Не надо… — пробормотал он. — Не делай так. Не отталкивай заранее.       Мина сглотнула комок в горле. Она повернулась к нему, рассматривая черты лица в тусклом свете, пробивающемся из коридора. В этот момент он выглядел таким беззащитным… — Я не отталкиваю, — она осторожно коснулась его плеча. — Просто… я не хочу сделать тебе больно. Как сделала однажды.       Чонгук открыл глаза. Они казались мутными от алкоголя, но в них проступило что‑то глубокое и осознанное. Медленно, будто проверяя, позволит ли она, он обнял Мину, сначала неуверенно, затем крепче, прижимая к себе. — Мина, — прошептал он, уткнувшись носом в её волосы. — Моя Мина… — он глубоко вдохнул, словно впитывая её запах. — Ммм… груша. То, что я люблю. Я так скучал по груше…       Мина замерла на мгновение, чувствуя тепло его тела, неровное дыхание у виска, тяжесть руки на спине. Внутри всё сжалось: смесь вины, нежности и чего‑то ещё, что она долго прятала. — Чонгук… — её голос дрогнул. — Ты сейчас не совсем понимаешь, что говоришь. — Я сегодня с Минджон целовался, — он произнёс это тихо, почти виновато, не отпуская её. — Мы же встречаемся с ней. Так вот… вообще не то. С тобой по‑другому, — он слегка отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и его взгляд, несмотря на опьянение, казался пронзительно честным. — Когда я с ней — это как… будто по привычке. А с тобой… у меня внутри всё переворачивается. Даже когда ты просто рядом стоишь.       Мина глубоко вздохнула. В груди всё сжалось: от его слов, от этой болезненной искренности, от тяжести ситуации, в которой они оказались. Она провела рукой по его волосам мягко, почти невесомо. — Давай спать? — тихо предложила она. — Завтра будет новый день. — Поцелуй и лягу, — он приподнялся на локтях, глядя на неё с какой‑то детской, почти отчаянной надеждой. — Один. Пожалуйста.       Она медленно наклонилась к нему. На мгновение замерла в паре сантиметров от его лица, давая себе последний шанс остановиться. Но вместо этого осторожно коснулась губами его лба легко, почти по‑матерински. — Спи, Чонгук, — прошептала Мина, снова опускаясь рядом и слегка приобнимая его за плечи.       Он на секунду замер, будто не до конца приняв такой ответ, но усталость и алкоголь взяли своё. Чонгук медленно опустился на подушку, повернулся к Мине лицом и глубоко вздохнул. Его рука машинально нашла её ладонь и слегка сжала. — Ты не уйдёшь? — пробормотал он, уже почти засыпая. — Не уйду, — тихо ответила Мина.       Чонгук наконец расслабился, дыхание стало ровным и глубоким. Через несколько минут он уже тихо посапывал, всё ещё держа девушку за руку.

***

      Пробуждение вышло резким. Ри с грохотом распахнула окна. В комнату ворвался свежий утренний воздух.       Чонгук прижимался слишком близко, от его тепла становилось жарко. Мина осторожно попыталась отодвинуться, но он что‑то пробормотал во сне и крепче прижался к ней. «А ещё он такой сладкий, когда спит» — мелькнуло в голове. — Что ты делаешь? — прошептала Мина. — Проветриваю, — Ри пожала плечами. — Поеду сейчас за малой. Вечером хочу поговорить с тобой, — она коротко кивнула на парня, уже направляясь к двери.       Спать дальше не получилось. Мина лежала, уставившись в потолок, и пыталась разобраться в себе, решить, что делать дальше. Мысли крутились в голове, наскакивая друг на друга.       Она повернулась к Чонгуку. Осторожно смахнула со лба прядь волос, упавшую на глаза. Он спал, слегка приоткрыв рот. Лицо опухло после вчерашнего, под глазами тёмные круги, от него слабо пахло перегаром.       Мина замерла на секунду, задержав руку в воздухе, будто сама испугалась этого внезапного, почти нежного жеста. Потом всё-таки провела пальцами по его лбу, убирая прядь. Действовала тихо, чтобы не разбудить. Ей хотелось запомнить Чонгука вот таким.       Но запах перегара, горьковатый и навязчивый, тут же вернул её в реальность. Она чуть поморщилась, села, подтянув колени к груди, и снова уставилась в потолок. Утренний свет теперь казался не свежим, а безжалостно ярким. Он выхватывал из полумрака каждую деталь: смятое одеяло, брошенную на стул кофту, цепочку на её тумбочке, тень от подоконника, ложившуюся поперёк комнаты, словно граница между «вчера» и «сегодня».       Чонгук снова что-то невнятно пробормотал, повернулся, потянулся к теплу, которого уже не было, и на секунду Мина почувствовала укол вины. Она ведь не должна была позволять себе эти мысли про «сладкого, когда спит». Не должна была вообще подпускать его так близко, даже во сне. Но вчера у неё просто не осталось сил держать дистанцию.       Она встала, стараясь не скрипеть половицами, подошла к распахнутому окну. Холодный воздух ударил в лицо, заставил вздрогнуть и наконец-то собраться. Мина глубоко вдохнула, будто пыталась этим вдохом смыть с себя остатки ночи. — Ты о чём думаешь? — голос Чонгука прозвучал неожиданно хрипло. Она обернулась. Он приподнялся на локте, щурясь от света, и выглядел сейчас до нелепого растерянным, как человек, который проснулся не там, где собирался, и не с теми мыслями, с которыми хотел бы начать день.       На прикроватной тумбочке лежала подвеска Мины. Чонгук протянул руку и взял лягушку. Девушка помедлила, подбирая слова. Хотелось сказать что-то лёгкое, будничное, чтобы сгладить неловкость. Но врать не хотелось. — Думаю, что день будет длинным, — наконец ответила она, слегка улыбнувшись, но улыбка вышла натянутой. — Я не должен был приезжать. И, если честно, я думаю, что всё это вообще пора заканчивать. У тебя семья, которую, по всей видимости, ты не хочешь бросить. — он рассматривал лягушку и так и так.       Мина резко опустила футболку, которую держала в руках, та скользнула на край стула, будто хозяйке вдруг стало не до порядка. Девушка не ожидала, что он скажет это вот так, прямо, без подготовки, когда между ними ещё витал запах вчерашнего и утренней неловкости. — Согласна. Ты не должен был пить и приезжать ко мне. У тебя есть Минджон.       Мина сама не поняла, зачем сказала это. Слова сорвались с языка раньше, чем она успела их остановить. Будто хотела оттолкнуть его не грубостью, а самой очевидной правдой, чтобы он сам увидел, насколько всё запутано.       Чонгук замер с полуподнятой рукой, будто собирался потереть лицо, но так и не довёл движение до конца. Его плечи словно стали чуть уже, будто он вжался в себя, стараясь занять как можно меньше места. — Да, — тихо согласился он, глядя не на Мину, а куда-то в угол, где тень от шторы ложилась на пол неровным клином. — Есть. И я… я не пытаюсь это стереть. Не пытаюсь сделать вид, что её нет. Просто вчера… вчера мне было так пусто, что я не знал, куда себя деть. — Ты не имеешь права приходить ко мне, когда тебе пусто, — прошептала Мина. И в этом шёпоте не было злости, только боль от того, как легко он мог эту пустоту заполнить её присутствием. — Потому что я не склад для чужих тяжёлых дней. У меня тоже есть свои границы. Свой сын. Своя жизнь.       Чонгук наконец поднял на неё глаза, и в них не было ни обиды, ни попытки спорить. Только признание: да, ты права. Он одевался машинально, не смотря на девушку, потом остановился и покрутил лягушку в руках. — Это всё? — спросил он не смотря на Мину. — Всё. — она кивнула. И он ушёл…

***

      Ри вернулась домой, ведя двоих детей. В квартире было чисто. И тихо. — Мама, а Мина дома? — Лиён спросила у матери, пихая Ёнмина, чтобы тот быстрее разувался. — Да, наверное. Идите в детскую. — сказала Ри, снимая обувь. Она прошла на кухню и замерла в проходе. Мина сидела на барном стуле и пила вино.       По лицу было видно, что она долго плакала: веки припухли, под глазами залегли тёмные круги, а волосы, обычно аккуратно собранные, выбивались из небрежного пучка. — И какой повод? — Ри опустилась рядом на барный стул, потянулась к тарелке и ловко схватила кусочек сыра. — Мы приняли решение, что больше не будем общаться, — тихо сказала Мина и сделала глоток вина, стараясь не смотреть на подругу. Её пальцы слегка дрожали, сжимая ножку бокала. — Правильно сделали, — Ри взяла из рук подруги бокал, пригубила и тут же скривилась. — Фу! Белое сухое! Кислятина! Я всегда за тебя, ты это знаешь. Но в этой ситуации… У него начались отношения, он напился, припёрся к тебе посреди ночи. Чем ты лучше Юнми? — Ким НаРи! — глаза Мины вспыхнули, она резко подняла голову, и в её взгляде мелькнула обида. — Уже 29 лет, — усмехнулась Ри, вернула бокал и скрестила руки на груди. — Мина, посмотри правде в глаза. Ты не можешь требовать от него верности и честности, если сама поступаешь так же. Он человек, а не спасательный круг.       Мина сжала губы, отвернулась к окну. За стеклом уже темнело, в окнах соседних домов загорались огни. Она медленно покрутила бокал в руках, наблюдая, как свет от лампы преломляется в стекле. — Что ты хочешь от него? Ты ему сказала, что он тебе не нужен. Хотя я тебе ещё тогда сказала, что ты поступила глупо. Нужно было рассказать про ситуацию с Минхо.       Мина помолчала, нервно проведя пальцем по краю бокала. Взгляд её скользнул к окну, потом снова вернулся к Ри. — Я подала на развод, — тихо сказала она. — Ты что? — Ри резко выпрямилась, брови её взлетели вверх. — Сегодня позвонила Наён из юридического отдела JYP, она сказала, что подготовит документы, — Мина опустила взгляд, разглядывая свои ногти, будто там были ответы на все вопросы. — Хватит. Чан был прав. Давно нужно было это сделать. А сегодняшняя ситуация с Чонгуком… Просто конечная остановка во всём этом.       Ри на мгновение замерла, потом вскочила со стула, обошла стол и крепко обняла Мину. — Ты молодец, — прошептала она, слегка похлопывая подругу по спине.       Мина не выдержала. Плечи её задрожали, слёзы покатились по щекам. Ри отстранилась, взяла Мину за руки и заглянула ей в глаза. — Дай себе время окончательно прийти в себя, — мягко сказала она, поглаживая рыжие волосы подруги. — И дай ему разобраться всё же… И с Минджон.       Мина шмыгнула носом, вытерла слёзы рукавом и кивнула. — А мне Хосок признался сегодня, — неожиданно добавила Ри, чуть улыбнувшись. — Правда? — Мина подняла глаза, и на её лице впервые за вечер появилась искренняя улыбка. — Да, — Ри откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. — Представляешь? — И что думаешь? — Мина вытерла последние слёзы и внимательно посмотрела на подругу. — Что пора заканчивать свой прайм, — Ри рассмеялась, тряхнула головой и отпила вина, тут же скривилась. — Ну и вкус у тебя. Сейчас, подожди. Она встала, подошла к холодильнику, достала оттуда бутылку виски и торжественно водрузила её на стол. — У нас двое детей в квартире, а мы напьёмся? — Мина не выдержала и рассмеялась, вытирая остатки слёз. — Ну, премии матерей года наши, я считаю, — Ри подмигнула, ловко откупоривая бутылку. — Раз уж мы всё равно пошли по пути радикальных решений, то почему бы и нет? Мина рассмеялась громче, покачала головой и подвинула к себе стакан. — Мам! Мам! — Ёнмин вбежал в кухню, его маленькие ножки громко застучали по полу. Он замер на пороге, широко распахнув глаза, когда заметил слёзы на лице матери. — Мам? Почему ты плачешь? — ребёнок бросился к ней, ловко забрался на колени и принялся неловко, по‑детски вытирать слёзы своими крошечными пальчиками.       Мина судорожно вздохнула, пытаясь взять себя в руки. Она улыбнулась сыну сначала дрожащей неуверенной улыбкой, а потом чуть шире, когда увидела искреннюю тревогу в его больших глазах. — Как папа? — она провела рукой по его взъерошенным кудрям, стараясь говорить ровно. — Мы круто провели время! — Ёнмин тут же забыл про слёзы, оживился и начал размахивать руками, рассказывая. — Папа, Хёны и я ходили в парк, катались на каруселях, а Чан‑хён сегодня купил мне большую машину! Очень‑очень большую! С пультом управления! Я буду как взрослый! — Вау, — Мина не смогла сдержать искреннего восхищения. Она погладила кудри сына, притянула его к себе и крепко обняла, уткнувшись носом в макушку. Запах детского шампуня и тепла родного тела на мгновение заглушил все тревоги. — Ты уже такой взрослый, Ёнмин‑а… — Мам, а я видел Нуну Мунбёль. Но она мне не понравилась, — он сморщил нос и даже слегка передёрнул плечами, будто от холода. — Хёнджин‑хён с ней целовался, ты представляешь? Фу‑у!       Мина на мгновение замерла, потом тихо рассмеялась, стараясь скрыть за смехом неожиданную неловкость. Она ещё крепче прижала сына к себе, поцеловала в висок. — Да, представляю, — мягко сказала она, гладя его по спине. — И что, она совсем‑совсем тебе не понравилась? — Совсем! — энергично закивал Ёнмин, размахивая руками. — У неё волосы липкие, как карамель, которая упала на пол. И она всё время смеялась громко‑громко, будто в мегафон. А Хёнджин‑хён ей улыбался… — он сделал паузу, нахмурил брови, подбирая слова. — Не так, как мне, когда я что‑то смешное делаю. По‑другому. Неправильно. — Ты не первый, кому она не понравилась, — Мина чмокнула сына и опустила на стул рядом с собой. — Бери сыр. Или ты не голодный? — Онни! Онни! — в кухню вбежала Лиён и, не теряя времени, ловко забралась к Мине на руки. — У меня для тебя секрет есть. — Так, ну‑ка, — Ри подхватила дочь за талию, пытаясь аккуратно снять её с коленей Мины. — Ты не видишь? Ей тяжело. — Мам! — Лиён нахмурилась, упёрлась руками в плечи Ри и решительно заявила: — Мне нужно поговорить с Онни! Я должна рассказать про аджуму! — Какую аджуму? — Ри посмотрела на дочь, слегка приподняв бровь. Мина и Ёнмин тоже повернулись к девочке, заинтересованно ожидая ответа. — Ёнмин‑а, говори. Ты ведь знаешь, — надулась Лиён, её щёки округлились, и она вдруг стала похожа на сердитого Феликса. — Папа попросил не говорить, — Ёнмин взял кусочек сыра, задумчиво надкусил его и уставился в стол. — Говорите уже кто‑нибудь! — Ри посадила дочь рядом с мальчиком, скрестила руки на груди и строго посмотрела на обоих. — Папа гуляет с аджумой какой‑то, — пискнул Ёнмин, ковыряя ногтем край стола. — Ну Ёнмин! — Лиён возмущённо толкнула друга в плечо. — Ничего ты не понимаешь, нам, девочкам, подробности нужны! Она повернулась к Мине, заговорщицки понизила голос и затараторила: — В общем, дядя Минхо общается с какой‑то тётенькой. Я даже видела, как они за руки держались! Папа говорил с Хёнджин‑оппой, и я случайно услышала, что у дяди Минхо, похоже, что‑то налаживается. Она такая… с кудрями. Она вчера вечером у папы сидела.       Мина не выдержала и рассмеялась сначала тихо, потом всё громче, пока не закатилась от смеха, чуть не пролив вино из бокала. — Вот вы, конечно, детективы… Дети‑шпионы, ей‑богу! — она вытерла выступившие от смеха слёзы, сделала глоток виски и посмотрела на детей. — Ёнмин‑а, я знаю, что твой папа гуляет с другой девушкой. Это нормально. У меня ведь тоже был Чонгук. — Ну вы с Хёном за руки не держались, — Ёнмин серьёзно заглянул в глаза мамы, склонив голову набок. — А вы два сплетника! — Ри шутливо дала подзатыльник дочке, но в её глазах плясали смешинки. — Ты сама такая! — Лиён вскинула подбородок, глядя на мать с обезоруживающей прямотой. — Твой характер, — усмехнулась Мина, поглядывая на подругу и её миниатюрную копию. — Прямо одно лицо. — Вы голодные? — Ри посмотрела на детей, слегка склонив голову набок. — Меня Чонин‑хён накормил, — Ёнмин гордо выпрямился и ткнул Лиён в бок, потому что та опять лезла к его волосам, пытаясь заплести из них косичку. — Мы ели кимчи‑ччигэ! Очень острое, но мне понравилось! — Хоть кто‑то из ребят кормит тебя нормально, — Мина улыбнулась сыну, ласково проведя рукой по его макушке. — И что ещё было? — Рис, кимчи и суп с водорослями, — Ёнмин загнул пальцы, вспоминая. — А ещё Чонин‑хён дал мне кусочек сладкого пирожка на десерт. — Вот это обед! — Ри подмигнула мальчику. — Прямо как в ресторане. — Да, — Ёнмин важно кивнул. — Чонин‑хён сказал, что когда я вырасту, он научит меня готовить кимчи‑ччигэ. — О, тогда ты станешь главным поваром в семье, — рассмеялась Мина. — А ты? Маленькая Ли, — Ри повернулась к дочери, аккуратно поправила хвостики, выбившиеся из резинки. — Ты‑то что ела? — Папа меня кормил, я не голодная, — Лиён важно кивнула, потом вдруг хитро прищурилась и добавила: — Но я бы съела шоколадку.       Ри громко рассмеялась, покачала головой и шутливо пригрозила: — Тогда брысь отсюда, — она легко спустила дочь на пол, а потом и Ёнмина. — Нечего уши греть.       Ри разлила виски в бокалы, кинула туда по кусочку льда. Достала из сумки шоколадку, спрятанную специально от Ёнмина. Мина не держала шоколад в доме из‑за аллергии сына. — Хосок и ты… — Мина дёрнула бровью, с любопытством глядя на подругу. — Он позвонил днём, — Ри слегка покраснела. Мина видела такую картину почти впервые: чтобы Ри стеснялась — это было из ряда вон. — Пригласил попить кофе… Ну, я согласилась. — Ага. И что? — Мина откусила кусочек шоколада, закусывая виски. — Ну, мы попили кофе, и он сказал, что я очень ему нравлюсь и что он хочет попробовать… Отношения, в общем. Он такой правильный. На свидание пригласил, представляешь? — Где‑то я это уже видела… — Мина усмехнулась, покрутила бокал в руках. — Мой совет: держись от мемберов SKZ подальше. Особенно после первого свидания. — Я не ты, — Ри слегка пихнула подругу в плечо. — И мужа у меня нет. И с кем там «спать»? У меня даже намёка ни на кого нет. — Ну, у тебя ещё шесть вариантов есть, — подмигнула Мина. — Два из восьми ты уже опробовала, так что статистика обнадеживает. — Да ну тебя! — Ри рассмеялась, но румянец на её щеках стал ещё ярче. — Ладно, вернёмся к Хоби. Послезавтра пойду на свидание. Посидишь с Лиён? — Естественно, посижу, — Мина улыбнулась, подняла бокал. — А насчёт Чонгука… — Ри вдруг стала серьёзной, поставила бокал на стол и посмотрела подруге прямо в глаза. — Дай вам обоим время. Всё будет хорошо, я тебе обещаю. — Боже, Ри… — Мина вздохнула, на мгновение прикрыла глаза, а потом вдруг порывисто обняла подругу. — Как мы вообще подружились? Ты же мне нос разбила когда‑то! — А нечего было на моего Чанни заглядывать, — Ри рассмеялась, обнимая Мину в ответ. — Ты лучшая, — Мина чмокнула её в щёку. — Без тебя я бы, наверное, совсем пропала. — А Кюрин? Твоя же подружка, — Ри слегка отстранилась, приподняв бровь. — Почему вы не общаетесь?       Мина заметно помрачнела, покрутила бокал в руках, глядя, как льдинки медленно тают в янтарной жидкости. — Ты знаешь, что мы с ней сейчас не общаемся, — тихо сказала она. — Думаю, это просто… гормоны. Или усталость… Я подожду. Может, потом всё наладится. — Что за Мунбёль? — Ри отпила виски, пытаясь сменить тему на менее болезненную. — Ты про неё что‑то слышала? — Девушка Хёнджина, — Мина вздохнула. — Помнишь, я говорила про цветочницу? Вот она. Я её не видела вживую, но ребята говорят, что она… слишком тихая. Совсем не в его стиле. — Посмотрим, что из этого выйдет, — Ри пожала плечами, стараясь звучать оптимистично. — Да, может быть, — Мина кивнула, но в её голосе всё ещё звучало сомнение. — Просто… Я его знаю. Ему быстро становится скучно, если нет искры. — А ты подружилась с Чэрён, — Мина слегка улыбнулась, пытаясь перевести разговор на более лёгкую тему. — Я заметила, вы в последнее время часто болтаете. — Да, она потрясающая, — лицо Ри озарилось тёплой улыбкой. — Такая открытая, лёгкая. Я понимаю, почему Айен с ней уже столько лет. С ней так просто общаться. — Чэрён — это Чэрён. Птичка, — Мина отпила виски, задумчиво улыбнулась. — Она у меня с синицей ассоциируется: такая же лёгкая, порхающая, весёлая. — Верно, — Ри кивнула, покрутила бокал в руках. — Похожа. А Кюрин слишком серьёзная. — Кюрин просто беременная, — Мина слегка пожала плечами. — Нет, она всегда такой была. Все семь лет, что я её знаю, — Ри усмехнулась. — Ну, ты тоже не ангелочек, — Мина улыбнулась, слегка толкнула подругу в плечо. — Поэтому Кюрин так к тебе и относится. Но она очень добрая девушка. Джисон её любит, остальное мне лично не важно. — Ты слишком любишь ребят, — Ри сморщилась, но в глазах плясали смешинки. — Они моя семья, как и ты, — Мина подняла бокал. — И я не могу просто взять и отстраниться от них из‑за развода. — Ты в последнее время много общаешься с Сынмином и Чанбином, — Ри внимательно посмотрела на подругу. — Ну а с кем общаться? — Мина вздохнула, провела пальцем по краю бокала. — Чана не хочу грузить, он и без этого слишком много знает про наши отношения с Минхо. Джисон — лучший друг Минхо, мне с ним неловко. Феликс в последнее время очень сильно погрузился в вашу малую. Хёнджин с Мунбёль постоянно, а Айен с Чэрён… Вот и получается, что Бинни и Сынмин — мои свободные уши. Да и с ними легко: Сынмин умеет слушать, а Чанбин всегда найдёт, чем рассмешить. — А ещё они оба надёжные, — добавила Ри. — Это главное. — Надёжные. И, как показывает практика, ты тоже, — Мина смотрит на Ри, её взгляд становится особенно тёплым и искренним. — Спасибо тебе за нашу дружбу. За то, что ты всегда рядом: и когда я рыдаю в три ручья, и когда пытаюсь делать вид, что всё под контролем. За то, что не даёшь мне утонуть в этом всём.       Ри на мгновение замерла, потом слегка сжала руку подруги поверх стола. В её глазах мелькнуло что‑то уязвимое. Та редкая искренность, которую она показывала лишь самым близким. — За нас, — тихо произнесла Ри, поднимая бокал. — Пусть мы не всегда гладко идём по жизни, но зато мы точно знаем: каждая поддержит другую, что бы ни случилось. — И пусть говорят, что женской дружбы не бывает, — Мина слегка улыбнулась и перевела строчку из русской песни.       Вечер опускался на Сеул медленно, забирая с собой жару и тяжесть дня. Небо над городом постепенно меняло цвет от ярко‑голубого к приглушённому сиреневому, а потом и к глубокому индиго. Первые огни зажглись на небоскрёбах района Каннам: неоновые вывески вспыхнули одна за другой, словно кто‑то невидимый щёлкал гигантским выключателем. Внизу, на улицах, загорелись фонари, их тёплый жёлтый свет мягко ложился на тротуары, создавая островки уюта среди наступающей темноты.

***

      Минджон стояла посреди квартиры Чонгука, будто пытаясь уловить сам воздух этого места. Тихий, чуть терпкий от запаха дерева и чего‑то едва уловимо мужского, вроде дорогого одеколона, который давно выветрился, но всё ещё держался в складках штор.              Она медленно обвела взглядом комнату: строгий минимализм, ни лишней детали, ни намёка на хаос. Только чистые линии, приглушённые тона, пара книг на полке, сложенных ровно, корешок к корешку.       Её взгляд снова притянул журнальный столик — не из‑за формы или дерева, а из‑за того, что на нём лежало. Золотая подвеска в форме лягушки с изумрудом по центру. Камень не кричал, не сверкал вызывающе, а мягко переливался в свете лампы, будто хранил в себе кусочек тенистого пруда, где лягушки прячутся в прохладе.       Минджон протянула руку медленно, будто боялась спугнуть момент, и взяла подвеску. Металл оказался тёплым, словно ещё помнил чьё‑то прикосновение. Она покрутила её в пальцах, чувствуя, как золото скользит по коже, а края подвески чуть врезаются в подушечки. Не больно, а так, что это напоминало: вещь настоящая, не случайная, у неё есть история. На задней стороне была гравировка: «От Чана, лучшей Мине».       Буквы были выведены тонкой аккуратной вязью, не машинной, а ручной работы, такой, какую делают в маленьких ювелирных лавках, где мастер не торопится и вкладывает в каждую линию чуть больше, чем просто труд. Минджон провела по ним ногтем, будто хотела прочесть не глазами, а пальцами, почувствовать, с какой силой нажимал тот, кто заказывал эту надпись. «Лучшей Мине…»       Она тихо выдохнула, и этот выдох прозвучал в тишине комнаты почти как всхлип, хотя плакать не хотелось. Хотелось просто постоять, удержать в пальцах этот кусочек чужого прошлого и понять, как он сюда попал. Почему лежит здесь, на столике Чонгука, а не у той самой «лучшей Мины», которой он предназначался?       Минджон осторожно положила подвеску обратно, точно на то же место, будто если сдвинуть её хоть на миллиметр, нарушится какой‑то хрупкий баланс.             Пальцы чуть дрогнули, и она тут же спрятала руки в карманы, чтобы скрыть эту дрожь. Она знала, кто эта «лучшая Мина». От Чана… Всё было ясно как белый день. Было ли больно? Да, было. Острой, тягучей болью, которая не режет, а медленно разъедает изнутри. Капля за каплей. Пять лет отношений. Она ждала его из армии.       Последние полгода подозрения копились, как пыль в углах квартиры, невидимые, пока не проведёшь рукой и не увидишь, сколько их на самом деле. Вот он задерживается, отвечает односложно, будто каждое слово приходится выдирать клещами. Вот в марте, апреле, мае пропадает на выходные: «Дела. Работа. Устал». Она кивала, верила, оправдывала, потому что пять лет — это не просто срок, это вплетённые в быт привычки: она знает, какой кофе он пьёт по утрам, как морщится от слишком сладкого, как прячет левую руку, когда волнуется. Это знание делает ложь особенно тяжёлой: ты видишь человека насквозь и всё равно не хочешь видеть то, что прямо перед глазами.       А теперь вот эта подвеска с лягушкой и изумрудом стала тем самым последним кусочком, который встал на место с сухим окончательным щелчком. И сразу стали понятны все мелочи, которые раньше казались просто странностями: почему он не хотел целоваться, будто боялся, что поцелуй раскроет его тайну. Почему в те выходные в апреле у него на воротнике осталась едва уловимая чужая парфюмерная нота, тонкая, сладковатая, не её запах. Почему в телефоне он сразу блокировал экран, стоило ей подойти ближе.       Минджон прошлась дальше, до кухни. Всё было как и раньше: тёмный гарнитур, строгие матовые фасады, будто специально созданные, чтобы на них не оставалось следов, барный холодильник с едва слышным ровным гулом.       Всё как и раньше… Только не всё. Внутри у самого Чонгука всё было не так. Не снаружи, не в расстановке мебели, не в цвете штор, а именно внутри, в том, что он чувствовал.       Чонгук вышел из спальни, держа обе вещи на вытянутой руке, будто это не куртки, а улики, которые он сам не знал, как трактовать. На лице привычная полуулыбка, та самая, что всегда появлялась, когда ему хотелось сгладить углы, не вдаваясь в объяснения. — Какая лучше? — бросил он небрежно, встряхнув ветровку, чтобы ткань легла ровнее. Но в этом жесте проскользнуло что-то дёрганое, неестественно резкое. — В джинсовке вроде полегче, но на улице ветер…       Он не смотрел прямо на неё. Минджон застыла у дверного проёма между гостиной и кухней. В груди всё сжалось в тугой холодный узел, и этот вопрос «какая лучше?» вдруг показался ей до абсурда нелепым. Как будто можно было выбрать правильную куртку и этим исправить всё остальное.       Она хотела сказать что-то резкое, что-то, что ударило бы точно в цель, чтобы он, наконец, перестал прятаться за бытовыми мелочами. Но слова застряли в горле, горькие и тяжёлые, как ком из невысказанных упрёков. Вместо этого она только чуть повела плечом. Жест вышел сухим, почти механическим. — Без разницы, — голос прозвучал ровно, пугающе ровно, будто она говорила не о куртках, а о чём-то совсем незначительном. — Тебе виднее. А что за подвеска? — невзначай спросила она, будто вопрос сам сорвался с языка, и тут же пожалела об этом: слишком уж громко прозвучала в этой стерильной тишине простая бытовая фраза. — Чья она?       Чонгук замер с наполовину застёгнутой джинсовкой, пальцы так и повисли над пуговицей. На долю секунды в его взгляде мелькнуло что-то похожее на испуг. Тот самый, какой бывает, когда ловят на мелкой, но стыдной лжи. — Да так… — протянул он, отводя глаза к окну, где по стеклу медленно сползала одинокая дождевая капля. — Подарок. Старый. Ещё с какого-то мероприятия. — Тебе подарок? — спросила она всё так же не глядя, и шагнула ближе к столику, будто если подойти ещё на полшага, подвеска сама расскажет ей то, что Чонгук не хочет произносить. — Я посмотрю? Ты же не против? — Минджон, — он в мгновение оказался рядом, чуть ли не перегородил ей путь, голос прозвучал твёрже, чем нужно. — Не трогай мои вещи, пожалуйста. — Это ведь не твоя подвеска, — Минджон наконец посмотрела на него прямо, и в этом взгляде не было ни мольбы, ни надежды, что он сейчас всё объяснит и станет легче. Только сухая, злая ясность. — Чья она, Чонгук?       Он дёрнул плечом, будто хотел сбросить с себя этот вопрос, как тяжёлую промокшую куртку. Но не сбросил. Только застыл, и на секунду в его лице проступила та самая усталость, которую он обычно прятал за шутками и полуулыбками. — Ты её уже брала в руки, да? — он нервно усмехнулся, провёл языком по внутренней стороне нижней губы. Этот привычный, почти незаметный жест, который раньше казался ей просто милым тиком, а теперь выглядел как попытка выиграть время. — Ну, взяла и взяла. Чего теперь? — Там написано: «От Чана — лучшей Мине». — Минджон не повысила голос, но каждое слово прозвучало, как удар по гладкой поверхности льда: ровно, чётко и от каждого расходились трещины. — Лично я знаю одного Чана, который может дарить такое только одной Мине, Чонгук. Это лидер Stray Kids. А Мина их менеджер. Что эта подвеска делает у тебя в квартире? Чонгук сжал губы, будто пытался удержать внутри что-то, что вот-вот прорвётся наружу. — Да какая разница, чья она, — пробормотал он, и в этом «какая разница» было столько фальши. — Просто вещь. Лежала тут. Я даже не помню, как она тут оказалась. — Не помнишь? — она чуть наклонила голову. — Ты не помнишь, как в твоей квартире оказалась дорогая подвеска с гравировкой для другой женщины? Ты серьёзно? — Да ладно, Минджон, хватит… — бормочет он, отводя глаза куда-то в сторону, будто ищет в комнате хоть что-то, за что можно зацепиться, лишь бы не смотреть на неё. — Это просто вещь. Просто лежала. Я закинул и забыл. — Забыл?! — она почти выкрикивает это слово, и оно звенит в тишине квартиры, как разбитое стекло. — Ты забыл про подарок с надписью «лучшей Мине»? Который даже не ты подарил. А Чан! Что эта грёбаная золотая лягушка делает в твоей квартире, Чонгук?!       Она резко дёргает рукой, и с узкой полки у входа летит стопка журналов: они рассыпаются по полу веером, глянцевые страницы скользят по гладкому полу. Но Минджон будто и не замечает. — Ты стоишь тут, отводишь глаза, бормочешь «просто вещь», будто я не вижу, как у тебя пальцы подрагивают! — она делает шаг вперёд, голос срывается не в плач, а в жёсткий колючий крик. — Ты не можешь забыть про вещь, которую тебе сунули в руки с чужой историей! Ты не мог просто «закинуть и забыть» то, что кричит о том, что ты был где-то, где тебе не место! Где ты был вчера, как от меня уехал? Где ты был, Чонгук? Отвечай правду! — она почти выкрикивает эти слова, и в них уже нет места для полутонов, для осторожных намёков. Только голая рваная потребность услышать хоть что-то, что не будет очередной отговоркой.       Чонгук вздрагивает, будто от удара, и, наконец, смотрит на неё прямо, впервые за весь разговор. В его взгляде нет злости, нет даже раздражения. — Минджон… — начинает он, но голос садится. — У неё, да? У этой Мины! — она не даёт ему договорить, потому что если он сейчас снова начнёт подбирать слова, она просто не выдержит. —Ты поехал к ней. Или она приехала к тебе. Или вы где-то встретились. там, где мне не место. Скажи хоть это. Хоть одну чёртову правду за весь этот год!       Но он молчал. Отошел к окну, держа в руках подвеску. Будто этот кулон может хоть чуть-чуть удержать его. — Она?! Серьёзно, Чонгук? Она замужем! — кричала Минджон. — Подвеска! Я вспомнила! Я видела её на ней неделю назад, когда мы пошли в клуб. Это её подвеска, Чонгук! — она резко шагнула к нему, будто хотела схватиться за плечи и встряхнуть, заставить посмотреть ей прямо в глаза. — Ты засыпаешь, думая о ней, просыпаешься, думая о ней. Чонгук! Когда мы в последний раз занимались сексом, ты назвал меня её именем!       Чонгук вздрогнул, но на этот раз не стал отводить взгляд. Он глубоко вдохнул, и в этой тишине, нарушаемой только её прерывистым дыханием и стуком дождя по стеклу, каждое движение казалось оглушительно громким. Он, наконец, произнёс то, что так долго пытался скрыть, и слова легли в комнату тяжёлым, непоправимым грузом: — Ты права, Минджон. Я действительно думаю о ней постоянно.       Минджон отшатнулась, будто он ударил её не словом, а чем‑то материальным — кулаком, тяжёлой вазой, краем столика. Её лицо исказилось от боли, руки задрожали мелкой нервной дрожью, пальцы сжимались и разжимались, будто искали, за что ухватиться, чтобы не упасть.       Она резко повернулась, метнулась к столику, схватила маникюрные ножницы, металлические, с закруглёнными кончиками, такие безобидные в обычной жизни, такие страшные сейчас. В порыве отчаяния она рванула рукав блузки вверх, обнажая предплечье, и этот жест был не про хладнокровное намерение, а про абсолютную потерю контроля, будто ей нужно было показать эту уязвимость, эту открытость, чтобы он, наконец, увидел, до какой степени она разбита. — Смотри! Смотри, что ты со мной делаешь!       Чонгук бросился к девушке. Движения были резкими, неуклюжими от паники, он пытался выхватить ножницы, не причинив ей вреда, не задев дрожащую кожу: — Минджон, остановись! Отдай их! Пожалуйста! — Нет! — она отпрянула, прижимая ножницы к предплечью, не вдавливая, но и не убирая, держа как последнюю точку опоры, как рычаг, который должен заставить его остаться. Глаза её были полны слёз, но в них читалась отчаянная, почти безумная решимость. — Ты не можешь так со мной поступить! Ты не можешь меня бросить! Если ты сейчас уйдёшь, я… я сделаю это! Ты будешь виноват! Ты понимаешь?! Ты будешь виноват во всём! — Минджон… Пожалуйста, опусти ножницы. Давай поговорим. Спокойно. Без этого. — Мне не о чем с тобой говорить! — она всхлипнула, слёзы текли по её щекам. — Ты уже всё сказал. Ты выбрал её! Но я не позволю тебе уйти просто так! Ты останешься здесь. Ты будешь со мной. Или я… — её рука дрожала, ножницы слегка коснулись кожи. Чонгук сделал осторожный шаг вперёд, стараясь говорить как можно спокойнее: — Я не уйду, пока ты держишь ножницы. Но и оставаться так больше не могу. Минджон, послушай меня внимательно: то, что ты сейчас делаешь — это не способ решить проблему. Это только сделает хуже. Нам обоим. — Мне уже хуже некуда! — закричала она. — Ты разрушил мою жизнь! — Нет, — Чонгук сделал ещё один шаг, медленно протягивая руку. — Я не разрушал твою жизнь. Ты сильная, умная, прекрасная женщина. Он говорил медленно, спокойно, не сводя с неё глаз: — Отдай мне ножницы, Минджон. Пожалуйста. Я останусь с тобой, пока ты не успокоишься. Мы вызовем психолога, поговорим с ним вместе. Я помогу тебе найти специалиста, который сможет поддержать тебя. Но только если ты опустишь ножницы.       Минджон провела ножницами по коже глубже, чем в первый раз. Кровь потекла сильнее, капая на пол, оставляя маленькие алые пятна рядом с осколками стекла. Но вместо того, чтобы испугаться, она вдруг резко расхохоталась. Истерично, почти безумно. Её смех звучал как треск битого стекла, как последний аккорд разрушенной симфонии. — Психолог? — переспросила она, задыхаясь от смеха и слёз. — Ты думаешь, это решит проблему? Что какой‑то доктор в белом халате скажет мне: «О, дорогая, не плачь, он просто полюбил другую»? — она покачала головой, её губы дрожали. — Нет, Чонгук. Проблема не во мне. Проблема в тебе. В том, как ты смотришь на меня, как на что‑то привычное. Как на мебель. А на неё… — Голос дрогнул. — На неё ты смотришь так, будто она воздух, без которого ты задохнёшься. Я видела в клубе. Видела, но промолчала. Знаешь, что самое обидное? — прошептала она, и её голос вдруг стал тихим, пугающе спокойным. — Я как дура сидела с ней за одним столиком, пока вы пили. Смотрела внимательно. За ней и за тобой. Она пила виски и улыбалась не тебе. А ты смотрел так, будто бы на ней весь свет клином сошёлся, хотя ничего особенного. Обычная женщина…       Минджон запнулась, подбирая слова, её взгляд стал отстранённым, будто она снова видела ту сцену перед глазами. — Красивая, не спорю, — продолжила она с горькой усмешкой. — Но пустая внутри, Чонгук. Пустая. Она смеялась, и смех был… поверхностный. Как звон бокалов. Красиво, но ничего за этим нет. Ни глубины, ни боли, ни настоящей страсти. Просто картинка. Идеальная картинка, которой ты ослеплён.       Чонгук нахмурился, впервые за весь разговор в нём вспыхнул протест: — Ты не знаешь её, Минджон. Не можешь так говорить. — А ты знаешь? — резко парировала девушка, и в её голосе снова зазвенела ярость. — Ты даже не знаешь её! Сколько вы общаетесь? Год? Мы вместе почти пять лет, Чонгук! Что в ней такого, чего нет во мне? Скажи! — она закричала, её голос дрожал, срываясь на визг. — Я дождалась тебя из армии, Чонгук! — она тыкнула пальцем себе в грудь, глаза блестели от слёз, но в них горела непримиримая обида. — Я! Год звонки, обещания! Всё это было со мной! А не с ней!       Она сделала шаг вперёд, сжимая кулаки, её дыхание стало прерывистым. — У неё муж, Чонгук. Она замужем! У них ребёнок! Блять, сын. Слышишь? Сын! — её голос сорвался на крик, эхо которого отразилось от панорамных окон.       Чонгук стоял неподвижно, с трудом выдерживая её взгляд. Он хотел что‑то сказать, но слова застревали в горле. Минджон не дала ему шанса: — А теперь ты говоришь, что любишь другую. — она покачала головой, её губы дрожали. — Будто я не человек. Будто мои чувства — это что‑то второстепенное. Что можно просто… отодвинуть в сторону.       Она замолчала, тяжело дыша. Её взгляд метался между его лицом и окровавленной рукой. Кровь всё ещё стекала тонкими струйками, пачкая пол. Но сейчас это казалось ей таким же незначительным, как и всё остальное. — Скажи мне, Чонгук, — произнесла она почти шёпотом, — Что в ней такого? Что? Она красивее? Умнее? Страстнее? Или просто… запретная? Потому что она не твоя? Потому что её нельзя получить? Потому что она жена Ли Минхо? — Причём здесь Минхо? — он посмотрел на девушку, нахмурившись. — Минджон, она ничем не лучше и не хуже тебя. Она просто другая. — Чонгук, я повторяю: она замужем! Понимаешь? — её голос дрогнул, но в нём нарастала новая волна ярости.       Лезвия холодно блеснули в свете лампы. Не раздумывая, она провела ими по коже правого предплечья глубже, чем в те разы. Кровь брызнула на и без того окровавленные штаны, оставляя еще более яркие алые пятна, которые быстро расползались, словно жуткие цветы. — Видишь? — она подняла обе руки, демонстрируя кровоточащие раны. Ножницы всё ещё были у неё в правой руке, и она слегка покачивала ими, будто гипнотизируя Чонгука этим движением. — Вот так я чувствую себя каждый раз, когда ты смотришь мимо меня. Каждый раз, когда я ловлю твой взгляд, устремлённый куда‑то вдаль. Я не просто страдаю, я умираю. По кусочкам. По царапинам. По порезам.       Чонгук побледнел, его руки дрожали. Он сделал шаг вперед, но Минджон отшатнулась, выставив перед собой ножницы как оружие. — Не подходи! — выкрикнула она. — Не смей делать вид, что тебе не всё равно! Ты разрушил меня, Чонгук. Разбил на осколки, как эти фоторамки. И теперь стоишь и смотришь, как я истекаю кровью, и даже не знаешь, что сказать. — Я не буду с тобой. Никогда. После этого никогда.       Слова ударили, как пощёчина. Минджон не отшатнулась, она рухнула вперёд, уткнувшись лбом в пол, всё ещё цепляясь за край его брюк. — Нет… нет, нет, нет! — забормотала она, качая головой, словно могла этим отрицанием отменить его слова. — Не уходи, Чонгук, пожалуйста! Я… я исправлюсь! Я перестану резаться, перестану кричать, буду тихой, будешь даже не замечать меня! Только не уходи!       Чонгук дёрнул ногой, но Минджон вцепилась в него мёртвой хваткой, обвила пальцами его щиколотку, прижалась к ней щекой, как к последней надежде. — Отпусти, — его голос звучал холодно, но в горле стоял ком. — Не отпущу! — она подняла на него глаза, полные слёз и отчаяния. — Не отпущу, пока не скажешь, что останешься! Что это была шутка! Что ты всё ещё любишь меня хоть чуть-чуть! — Ты с ума сошла! Ты только что вскрыла себе вены! Ты неадекватная! Мне страшно что будет дальше. — Он говорил жёстко, чеканя каждое слово. — Неправда! — она схватила его за другую ногу, обхватила обеими руками, прижалась лбом к его ботинку. — Неправда! Я нормальная! — Нет! — его голос дрогнул, но он тут же сжал зубы. — Я знал, что так будет, знал же, боялся сделать тебе ещё больнее. Но теперь вижу: я только отсрочил неизбежное. — Тогда сделай больно сейчас! — выкрикнула она, запрокидывая голову. Тушь размазалась чёрными полосами, слёзы текли ручьями, но она не замечала этого. — Ударь меня! Обзови! Скажи, что ненавидишь! Но не уходи вот так! Не оставляй меня одну! — Я уже ушёл, Минджон, — он достал телефон, его пальцы слегка дрожали, но он не позволял себе остановиться. — Просто ты не хотела этого видеть. — Нет! — она рванулась вперёд, обхватила его ноги обеими руками, прижалась всем телом, как будто могла так удержать его душу. — Нет, не звони! Не вызывай никого! Я сейчас встану, я умоюсь, я буду нормальной! Только дай мне ещё один шанс! Один! — Шансов больше не будет, — Чонгук набрал номер и поднёс трубку к уху. — Алло, господин Чхве? У Минджон снова истерика, она порезала руки. Да, скорая понадобится. Жду. — Чонгук, я умоляю… — прошептала она, рыдая в его брюки. — Умоляю! Не бросай меня. Я умоляю… — Господин Чхве, вы это слышите? — продолжил Чонгук в трубку, голос его звучал ровно, почти бесстрастно. — Да, уже два часа. Я жду. Он завершил вызов, затем набрал ещё один номер. — Тэ, это Чонгук. Приезжай ко мне, срочно. Возьми с собой Чимина. Здесь… ситуация вышла из‑под контроля. — Не надо никого! — Минджон вцепилась в его запястье, пытаясь дотянуться до телефона. — Не зови их! Они же всё расскажут! Фанаты узнают! Пресса… — Именно поэтому и надо, — перебил он её жёстко. — Потому что если об этом узнает пресса, будет ещё хуже. А так хотя бы сохранили лицо. И твоё, и моё. — Лицо? — она рассмеялась сквозь слёзы. — Ты думаешь о лице, когда я умираю внутри?! — Ты не умираешь, — он наконец посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде мелькнуло что‑то болезненное. — Ты просто не хочешь жить без меня. А это разные вещи. — Но я не умею по‑другому! — её голос сорвался на хрип. — Я забыла, как дышать без тебя! — Значит, научишься заново, — он осторожно отцепил её пальцы от своей руки. — Потому что я больше не буду твоей опорой. И не буду твоей болью.       Минджон обмякла, опустилась на пол, обхватив колени руками. Её плечи дрожали от беззвучных рыданий.       Через двадцать минут раздался звонок в дверь. Чонгук открыл. На пороге стояли менеджер Минджон и двое медиков. — Забирайте её, — бросил Чонгук менеджеру коротко. — И проследите, чтобы она легла в клинику. На реабилитацию.       Менеджер кивнул, жестом подозвал медиков. Они осторожно приблизились к Минджон. — Нет… — прошептала она, когда один из них мягко взял её за руку. — Чонгук… не отдавай меня им… Но Чонгук уже отвернулся. Он смотрел в окно на огни ночного города, и его лицо было маской безразличия. Хотя внутри всё кричало: «Обернись. Скажи ей хоть слово. Обними». Но он не обернулся. Потому что знал: если сделает это, сломается сам. А дверь за ними закрылась, отрезая от него её последний, заглушённый рыданием крик.