Аркан 19: Солнце

      Спальня в тёмных тонах была тихой. Было слышно только размеренное дыхание хозяина. Холодный край простыни скользнул по запястью. Чонгук во сне дёрнул рукой, будто пытался нащупать что-то, чего рядом не было. На секунду он замер, даже дышать стал тише.       Чонгук резко открыл глаза. В комнате было тихо, только тикали часы на тумбочке. Воздух в спальне был тёплым. Зимой окна плотно закрыты, отопление работало на полную мощность. — Чёрт возьми, — Чонгук протёр глаза кулаками, поморщился от ощущения сухости в глазах после сна. Он сел на кровати, провёл рукой по взъерошенным волосам и тихо выругался: — Да какого хрена? Полгода. Прошло полгода, Чонгук. — он посмотрел на одеяло. Организм сыграл с ним в злую шутку. — Совсем уже докатился... дрочить по утрам.       Он замер, пытаясь собраться с мыслями. Сон ещё держался где‑то на краю сознания. Яркие горячие образы, её дыхание ему в шею, ощущение, будто он зажмурится, и Мина будет тут в его кровати, голая, шепчущая всякую грязь. Во сне всё было правильно, страстно, будто не существовало ни вины, ни последствий.       А потом реальность навалилась резко, без предупреждения. Перед глазами вспыхнуло не то, что он хотел видеть, а то, от чего не мог спрятаться: лицо Минджон, бледное, застывшее, будто кто‑то выключил в нём весь свет. Чонгук сжал край простыни, чувствуя, как ткань врезается в пальцы. Горячий, тягучий сон и тот ледяной вечер столкнулись где‑то внутри, и от этого столкновения стало нечем дышать. — Это что вообще такое? — тихо спросил Тэхён. Голос звучал холодно, без тени эмоций. — Она пришла в гости. Увидела что не должна была… — глухо ответил Чонгук. — Чонгук… Это что вообще такое? — тихо повторил свой вопрос Тэхён. — Это мы так расставались, — глухо ответил Чонгук. — Я рассказал ей, что чувствую к Мине. Что люблю её. Итог вы видите сами. — Чонгук… можно было бы мягче.       Чимин посмотрел на младшего.       Чонгук хмыкнул и снова уставился в пол. Никакой реакции. Ни боли, ни гнева, ни сожаления. Только пустота в глазах. — Она замужем! — резко бросил Тэхён, его голос резал как нож. — Эта грёбаная сука замужем, Чонгук. Ей плевать на тебя! А твоя девушка, с которой ты пять лет был... пять! — он расставил ладонь, показывая пять, — Чонгук, пять лет! Она сейчас в больнице с порезанными руками. Из‑за тебя! — Я вчера ночевал у неё, — произнёс Чонгук всё тем же безжизненным голосом. — После того как отвез тебя и Минджон домой. — Браво! — Тэхён хлопнул в ладоши с язвительной усмешкой. — Олень ты тупой! И что? Чонгук ты… — он сделал шаг вперёд, наклонился к Чонгуку, — …сидишь тут, перепачканный кровью Минджон, и даже не понимаешь, насколько ты жалок. Из-за какой-то… — Закрой рот. Не смей о ней так говорить. — прошипел Чонгук, но без силы, без огня, просто рефлекторный протест, как у сломанного механизма. — Да мне плевать, что ты там шепчешь! — взорвался Тэхён, больше не сдерживаясь. — Ты что, до сих пор не понял? Ты для неё никто. Временный эпизод. Случайный попутчик. Она даже не вспомнит твоего имени, когда завтра будет кормить ребёнка. А Минджон… — он сжал кулаки, — …она резала вены, думая о тебе. О тебе, Чонгук! А ты сейчас сидишь тут и бормочешь что‑то про ночевки. — Я люблю её, — повторил Чонгук, как заведённая кукла. — Любишь? — Тэхён расхохотался. Коротко, жёстко, без тени веселья. — Ты не любишь. Ты одержим. Ты влюбился в свою фантазию, а потом притащил её в реальный мир и удивился, что она не совпадает с картинкой в твоей голове. Ты разрушил жизнь Минджон ради призрака. Ради тени. Ради того, что никогда не было твоим. — Ты не знаешь, о чём говоришь… — Да что тут знать?! — перебил Тэхён резко, почти выкрикнул. — Она шлюха, вот и всё. Перед тобой хвостом крутит, а как Минхо вернётся, бежит к нему под бок. Вы оба лохи. Ты и он. Думаешь, ты ей нужен? Да ты ей до лампочки. Или хочешь быть запасным вариантом? Ждать, пока муж уедет и прыгать к ней в постель? Серьёзно? Ты это называешь любовью? Ха! Ты просто марионетка. Она дёргает за ниточки, а ты пляшешь.       Чонгук резко вскинул голову. В его глазах на миг вспыхнул огонь: ярость, боль, унижение. Он сжал кулаки так, что засохшая корка на руках треснула, кровь потекла по запястьям. — Заткнись… — выдохнул он хрипло. — Не смей… так о ней… — А что? Правда глаза колет? — Тэхён шагнул ближе, смотрел прямо в лицо. — Она тебя использует. И ты это знаешь. Но боишься признать. Потому что тогда придётся признать, что ты всё разрушил. Из‑за иллюзии. Из‑за лжи. Из‑за неё.       Чонгук замер. Огонь в глазах погас так же быстро, как вспыхнул. Плечи опустились. Он снова уставился в пол. Руки безвольно повисли вдоль тела. — Она… любит меня, — прошептал он, но уже без веры. Просто привычка повторять. — Нет, Чонгук, — отрезал Тэхён жёстко. — Не любит. И никогда не любила. Ты просто удобный вариант. Пока нет лучшего.       Чимин молчал. Не вмешивался. Не смягчал. Просто стоял и смотрел, как Чонгук медленно, механически, как робот, вытирает кровь с рук салфеткой, которую Чимин машинально положил рядом.       Чонгук продолжал вытирать кровь.       Медленно.       Целенаправленно.       Он не думал о Мине. Запретил сам себе. Переломал самого себя, а теперь этот сон. Настроение было испорчено на весь оставшийся день. Скоро день рождения Хоби-Хёна. Тоже будущая головная боль, особенно учитывая его отношения с Ри. «Это пройдёт. Просто ещё один день. Ещё один шаг вперёд». — твердил он себе.

***

      Ёнмин сидел в студии Чана, нахмурившись. Сначала появилась Лиён и уже почти год отравляла, именно что отравляла ему жизнь. Ёнбок-хён больше играл с ней, а не с ним и Хёнджин-хён тоже. Ну ладно, Лиён хотя бы нравилась ему, а вот то, что два месяца назад Кюрин откуда-то, она ему так и не объяснила откуда, принесла эту Сору... И теперь Чан-хён часто держал этот лысый комок на руках. Джисон-хён вообще не отлипал от этой Соры. А еще и папа с мамой разводятся. Что это такое, он, естественно, не понимал, но чувствовал что-то не очень хорошее.              Ёнмин осмотрелся по сторонам. Каждый был чем-то занят. Внимание привлек Бинни-хён, который сидел за столом и смотрел в монитор компьютера. Ёнмин спрыгнул с дивана, бросил обиженный взгляд на Чана, которого любил больше всех, и пошёл к Чанбину. Взял того за колено и стал взбираться на руки. — Почему вы все с этой лысой башкой так возитесь? — спросил он у Чанбина. — Ну как почему? Сора — дочка Джисона, она ещё маленькая. С тобой мы тоже возились, когда ты был вот таким. Чан тоже носил тебя на руках. — Ёнмин, ты же взрослый парень, — вмешался Чан, посмотрев на него. — Сора ещё маленькая, ей нужно больше заботы. — Я тоже маленький, мне всего пять, — тихо сказал он и уткнулся в шею Чанбина. Так теплее. И спокойнее. Из звукозаписывающей кабинки вышел Минхо. — Вчера, когда ты не хотел ложиться спать, — он подошёл ближе и слегка улыбнулся, — ты говорил, что ты уже взрослый. — Папа! — Ёнмин поднял глаза на отца. Почему папа вспоминает это именно сейчас? Разве он не видит, как мне грустно? — Что? — Минхо слегка пожал плечами. — Я просто вспомнил. — Ну вас! — Ёнмин махнул рукой. — Всех. В студию вошла Кюрин, забирая этот неприятный комок с рук Чана. — Ёнмин-а, что хмурый такой? — Она погладила мальчика по волосам. — Кюрин, я не люблю, когда трогают мои волосы. — Он поморщился. — Ёнмин, она Нуна для тебя. — Нахмурился Минхо. — Всё в порядке. — Кюрин улыбнулась. — Джисонни, мы с Сор-и поехали домой. — Давайте. — Джисон чмокнул девушку в лоб и чмокнул комок. Ёнмина тряхнуло. — Фу. — Он посмотрел на Чанбина. — Не хочу быть взрослым, придется целоваться. — Ты в последнее время такой не тактильный. — Минхо подошел к сыну, сидящему на руках у Чанбина. — Раньше ты и маму постоянно целовал. — Маму нельзя целовать, она же моя мама, — важно заметил мальчик. — Так сказала Лиён. Сказала, что нельзя целовать родителей. — Что ещё тебе Лиён сказала? — спросил Чан, слегка наклонившись к Ёнмину. — Что вы со мной не играете, потому что я балбес. И что папа с мамой разводятся из-за меня. А я даже не знаю, что такое разводиться, — он поднял глаза на Минхо, в его взгляде читалась искренняя тревога. — Откуда эта шестилетняя девочка знает такие вещи, как развод? — нахмурился Джисон, переглянувшись с Кюрин. — Она дочь Ри, — закатил глаза Чан. — А Ри любит обсуждать личную жизнь со всеми подряд. Видимо, Лиён что-то услышала и перекрутила.       Минхо присел на корточки перед Ёнмином, взял его за руки и посмотрел прямо в глаза: — Сынок, развод - это когда мы с твоей мамой перестанем считаться мужем и женой. Но это никак не повлияет ни на наше с ней общение, ни на то, как мы относимся к тебе. Поверь, Ёнмин, ты совершенно не виноват в том, что происходит между нами с твоей мамой. Мы оба тебя очень любим, и это никогда не изменится.       Ёнмин закусил губу, обдумывая слова отца. В его глазах всё ещё читалась неуверенность. — А Сора ещё слишком маленькая и требует внимания больше, чем ты, — добавил Чан, присаживаясь рядом. — Ты пока один парень среди этой женской компании. Лиён - девочка, хоть и старше тебя, а Сора ещё совсем малышка, но тоже девочка. Ты должен понимать, что девчата требуют внимания к себе. Но это не значит, что мы стали любить тебя меньше. — Правда? — тихо спросил Ёнмин, переводя взгляд с отца на Чана.       Не выдержав, мальчик расплакался и полез обнимать своего самого любимого хёна. Чан тут же обнял его в ответ, слегка покачивая: — Ну всё, тише, тише, — Чан похлопал его по спине. — Всё хорошо, слышишь? Ты у нас самый лучший.       В этот момент в студию вошла Мина, хмурясь и листая папку в руках: — Чанбин, то, что ты послал в юридический отдел, не подходит для… — она подняла глаза, увидела плачущего сына и резко замолчала. — Что у вас тут происходит? Минхо, я тебя на полчаса с Ёнмином оставила! Всего на полчаса! И ты довёл сына до слёз? — Я? — Минхо указательным пальцем показал на себя, искренне удивлённый. — Я здесь ни при чём от слова совсем. Мы как раз объясняли ему что происходит и успокаивали.       Мина вздохнула, подошла ближе и присела рядом с Ёнмином. Она осторожно погладила его по волосам. На этот раз мальчик не отстранился: — Ёнмин, не забывай: через сорок минут у тебя танцы. Мне тебя отвести или пусть папа это сделает? Мальчик всё ещё прижимался к Чану, но тихо ответил: — Хён… — он слегка повернул голову к Чану. — Пусть хён отведёт.       Мина улыбнулась, но улыбка вышла чуть дрожащей. И почему-то именно в эту секунду, от того, как Ёнмин доверчиво прильнул к Чану, в груди что-то дёрнулось, и её швырнуло назад, в июль. Не в какое-то одно яркое воспоминание, а в целую волну ощущений: запах разогретого зала, вибрация пола под ногами, гул толпы, который будто жил отдельно от людей, сам по себе.       Концерт. Второй концерт тура Run It, Сеул, Корея.       Арена гудела ещё до того, как погас свет. Тысячи голосов сливались в один сплошной живой шум, который пробирался даже сквозь толстые стены за сценой. Чан и все мемберы были рады наконец увидеть стей: эти знакомые лица в первых рядах, плакаты, которые они узнавали ещё издали, и этот особенный, ни с чем не сравнимый восторг, когда толпа подхватывает первую строчку ещё до того, как прозвучит бит. Сегодня второй день второго концерта, и в воздухе витало это редкое чувство: всё наконец-то идёт как надо, будто сама удача решила встать рядом и не отходить ни на шаг.       Мина бегала вокруг организаторов, щёлкала пальцами, отдавала короткие чёткие команды, и каждый, кто попадался ей на пути, тут же становился частью её безупречно отлаженного механизма. В одной руке планшет с таймингом, в другой наушник, прижатый к уху, чтобы не пропустить ни слова из потока сообщений. Её каблуки отбивали по бетонному полу ритм, который, казалось, задавал темп всей этой суете. Она успевала всё: проверить, что экраны настроены, убедиться, что у мемберов на сцене вода именно той температуры, которую они любят, и даже заметить, что у одного из техников развязался шнурок. И тут же крикнуть, чтобы завязал.       Минхо то и дело поглядывал на жену, пока его готовили к сцене: гримерша ловко подправляла ему макияж, стилист поправлял детали костюма, а он едва заметно искал в этой бешеной круговерти её фигуру. — Мина, а где твой кулон? — спросил Сынмин, подходя к менеджеру и на секунду выныривая из предконцертной лихорадки. Его голос прозвучал неожиданно тихо на фоне общего шума, и именно поэтому она его услышала.       Мина только сейчас заметила, что на ней нет лягушки с изумрудом. Того самого кулона, который Чан подарил ей шесть лет назад. — Ой, не знаю… — выдохнула она, и в этом «не знаю» вдруг прорвалась та самая уязвимость, которую она прятала за скоростью и уверенностью. Пальцы скользнули по голой коже, будто надеясь, что кулон всё-таки окажется на месте, просто она его не заметила. — Я его… наверное, в гримёрке оставила. Или в машине. Или… — она запнулась, оглядываясь вокруг, будто он мог просто упасть где-то рядом на пол, среди кабелей и коробок. — Держи. — Чан протянул ей лягушку. — Не теряй больше. — А где ты ее нашел? — В офисе. — ответил Чан, пожимая плечами.       Минхо слушал их в пол уха, но все равно нахмурился. Мина никогда не расставалась с этим кулоном. И не могла просто так забыть его в офисе. Слишком хорошо он знал свою жену.       Но Бан Чан соврал. Мина никогда об этом не узнает. Никогда. Что эту самую лягушку ему отдал Чонгук буквально час назад, перед тем как зайти в зал на концерт: — Передай ей, пожалуйста. Но не говори, что она была у меня. — он протянул кулон. — А что этот кулон делал у тебя? — Чан нахмурился, он знал, что подаренный им когда-то подарок Мина не снимала, а если снимала, то только дома. — Случайно взял. — сказал Чонгук, слегка краснея, потому что знал, что тогда поступил некрасиво. Украл. — Не говори ей, пожалуйста. — Ладно, Хён. — Чан все равно ничего не понимал. Но и лезть в эти дебри не хотелось перед концертом.

***

      С июля прошло семь месяцев. Бракоразводный процесс подходил к концу. Осталась всего одна формальность.       Конечно, разговор о разводе дался Мине и Минхо с огромным трудом. Они поговорили в августе, когда у неё был отпуск. Предварительно отправив сына к родителям, Ри к Хосоку, а Лиён к Феликсу. Будто заранее хотели оградить всех, кто им дорог, от этого тяжёлого вечера. Купили виски, две бутылки, как будто заранее знали, что одной не хватит. Сели друг напротив друга за кухонным столом, на котором ещё стояла чашка с остывшим чаем, забытая Ри с утра.       Этот разговор был долгим, со слезами, с неловкими паузами, когда слова будто застревали в горле. Были и поцелуи, как и всегда у них: отчаянные, будто в попытке вернуть то, что уже рассыпалось. Он тогда взял её за руки крепко, до лёгкого покалывания в пальцах, и сказал: «Мы просто больше не можем делать друг другу больно». А она кивнула, потому что спорить не было сил. Оба прекрасно понимали, что если потянуть ещё хоть немного, будет только хуже для них обоих и для тех, кто рядом.       О разводе Ёнмину долго не говорили. Мина, как часто случалось в трудные времена, отстранилась от всех. Она по-прежнему находилась рядом, участвовала в повседневных делах, общалась с близкими, но держалась на расстоянии. Ей совершенно не хотелось грузить их своими внутренними проблемами. Вместо этого она просто делала вид, что всё в порядке: делала кофе, когда кто‑то приходил, кивала в ответ на вопросы, улыбалась коротко, без особого блеска в глазах.       Друзья продолжали жить своей жизнью, и это хоть немного отвлекало. Их заботы, планы, мелкие радости — всё это создавало какой‑то фоновый шум, за которым можно было ненадолго спрятаться от собственных мыслей.       Малышка Чэрён-и уехала в тур с группой, и Айен заметно погрустнел. Он ходил задумчивый, чаще молчал, но старался не показывать, насколько ему не хватает девушки. «Такая вот работа», — только и говорил он, пожимая плечами.       Ри по-прежнему жила в квартире Мины, а та не настаивала на её отъезде. За последнее время соседка стала вести себя ответственнее: следила за порядком, убирала за собой, старалась быть внимательнее. Правда, привычка говорить всё, что приходит в голову в присутствии детей, пока никуда не делась.       Время от времени к Ри заходил Хосок. Иногда он приходил один, иногда приводил кого‑то из ребят из группы. Чонгук, впрочем, никогда не появлялся. После Рождества Хосок стал заглядывать чаще. Потому что они сошлись. А ещё Хёнджин часто стал приводить Мунбёль.       Мина таких, как Мунбёль, не особо жаловала. Её настораживала эта показная милота, слишком уж нарочитая, будто рассчитанная на внешний эффект. Что-то в этой мягкости выводило Мину из себя: казалось, за ней скрывается расчётливость или, что ещё хуже, пустота.       Но приходилось мириться. Во-первых, Мунбёль была рядом с Хёнджином, а он, несмотря на все свои закидоны, оставался лучшим другом Мины. Во-вторых, она прекрасно понимала: её личные симпатии тут ни при чём. Если Хёнджин выбрал именно эту девушку, значит, увидел что-то, чего другие не замечают. И, возможно, это «что-то» куда важнее внешней картинки. Поэтому Мина лишь слегка кривила губы, когда Мунбёль мягко улыбалась и говорила тихим голосом, и отводила взгляд, чтобы не выдать раздражения. Она молчала, кивала и напоминала себе: главное — счастье друга. Остальное — мелочи.       А потом, в ноябре, на свет появилась милая девочка по имени Сора. Джисон был на седьмом небе от счастья. Всё-таки дочка, это ведь так много значит. Он сиял, рассказывал всем какая она крошечная и какая удивительно спокойная, и не уставал показывать её фотографии.       Мина искренне радовалась за друзей, но держалась чуть отстранённо. Она поздравляла, улыбалась, говорила нужные слова, но в глубине души не могла полностью разделить их восторг. Что-то внутри неё оставалось на расстоянии, словно она наблюдала за всем со стороны.       Жизнь вроде бы наладилась. Бытовые дела шли своим чередом, отношения с окружающими постепенно выравнивались, атмосфера в кругу друзей стала спокойнее и теплее. Но чего-то всё равно не хватало. Конечно, Мина знала, чего именно. В глубине души она всё время думала: «Вот бы хоть раз Хосок привёл его с собой, хоть разочек…». Но сделать с этим она уже ничего не могла. Сама виновата и сама это признавала.       Она сознательно избегала всего, что могло напомнить о Чонгуке: не смотрела новости, не спрашивала у Хосока о нём, не интересовалась у других мемберов, которых тот иногда приводил. Старалась не ловить взглядом знакомые лица на экранах, не прислушиваться к разговорам, где могло прозвучать его имя.       «Меньше знаешь — крепче спишь» — напоминала она себе. И в этом была доля правды: некоторые жизненные мудрости, привезённые из России, действительно оказались мудрыми. Они помогали держать дистанцию, не бередить старые раны и двигаться дальше, пусть и с лёгкой горечью в сердце.       Но жизнь такая злая штука... Идёшь в торговый центр, и вот он - огромный баннер с Чонгуком. Смотрит со стены прямо в глаза. Едешь на работу — снова баннер, будто специально на каждом углу. Включишь радио — обязательно что-нибудь да прозвучит: то песня, то отрывок интервью, то просто упоминание в какой-нибудь передаче.       Чан сочувственно смотрел на Мину в очередной раз, когда из динамиков кафе зазвучала знакомая мелодия. Он не говорил ничего, просто бросал взгляд, полный понимания, и чуть заметно кивал.       С Ёнмином стало в разы труднее. Он всё больше и больше понимал, взрослел на глазах. У него начал проявляться характер: он твёрдо отстаивал свои предпочтения, учился говорить «нет», чётко обозначал, что ему нравится, а что нет. Мальчик постепенно осваивал понятие личных границ. Иногда это проявлялось в упрямстве, иногда в неожиданной рассудительности. Он уже не был тем малышом, который во всём слушался старших: теперь он думал, анализировал и принимал собственные решения. Мина замечала эти перемены и одновременно гордилась сыном, и немного терялась.

***

— Нуна, — Хёнджин откинулся на диване, закинув руку за голову. — Скоро день рождения у Йенни. Мы будем что‑нибудь делать? — Не знаю, Джинни, — Мина не отрывала взгляда от монитора компьютера, пальцы быстро стучали по клавиатуре. — Что будете делать вы — ваше дело, но меня не ждите. Мне некогда. — Она на мгновение подняла глаза, затем снова уткнулась в экран. — Увы, нужно разобраться с дизайном к вашему камбэку. — Он будет только в апреле, — Хёнджин приподнялся на локте, пристально глядя на неё. — Сейчас январь. — Работа, — она пожала плечами, не прекращая печатать. — И к тому же вряд ли Чонни захочет праздновать без Чэрён.       Хёнджин шумно выдохнул, сел прямо и слегка наклонился вперёд: — Дело не в работе, а в том, что ты не хочешь проводить с нами время. Ты последние полгода вообще ни с кем не хочешь его проводить. Как начался развод, так ты совсем отдалилась.       Мина замерла, пальцы остановились над клавиатурой. Она медленно повернулась к Хёнджину: — Причём здесь это? — Притом, что у тебя «дом — работа, работа — дом». Ты в общежитии почти не появляешься, а если и приходишь, то приводишь Ёнмина к Минхо и всё. Тут же уходишь. Будто боишься остаться с нами наедине. — Хёнджин, — Мина устало потёрла глаза руками. — Твой лучший друг, приятно познакомиться, — с лёгкой иронией произнёс он. — Когда ты последний раз вообще приходила к нам в гости? Только мы к тебе по отдельности и ходим. — Он встал, подошёл ближе и опёрся рукой о край стола. — Мы же волнуемся за тебя. — Джинни, сейчас, правда, не самый подходящий момент для… — начала Мина, но не успела закончить.       В этот момент дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул Ёнбок: — Мина, там Сынмин тебя зовёт, у него конфликт с личным менеджером.       Мина перевела взгляд с Ёнбока на Хёнджина и слегка развела руками: — Видишь? — сказала она с едва заметной улыбкой. — Менеджмент не ждёт.       Хёнджин вздохнул, провёл рукой по волосам и покачал головой: — Ладно, нуна. Но мы ещё вернёмся к этому разговору. Ты не сможешь вечно прятаться за работой.

***

      Намджун собирался уже идти домой. Он уже накинул куртку, перекинул через плечо сумку с ноутбуком и проверял что‑то в телефоне. Но сегодняшнее настроение макнэ не давало покоя: Чонгук сидел в углу, уткнувшись в экран планшета, и слишком резко отвечал на любые вопросы, даже на самые безобидные. — Поговори с ним, хён, — шепнул Намджун Джину и хлопнул его по плечу чуть сильнее обычного, будто пытаясь передать заодно и свою озабоченность. — Я бы сам поговорил, но Суа просто ждёт внизу. Она уже прислала три сообщения подряд с эмодзи часов и вопросительных знаков. Он показал экран телефона. Там действительно красовались сообщения с часами, вопросительными знаками и одним подмигивающим смайликом. Намджун вздохнул, поправил воротник куртки.       За последние полгода все в группе видели и понимали, что к чему. Замечали, как Чонгук вдруг замолкает посреди шутки, как задерживается в студии дольше всех, как иногда смотрит в одну точку, будто не здесь. Понимали, почему у него может скакать настроение: то он хохочет громче всех, то вдруг становится тихим и замкнутым, словно внутри него идёт какой‑то невидимый спор.       Джин бросил взгляд на Чонгука: тот машинально крутил в пальцах стилус, постукивал им по колену в неровном ритме: то быстро, то замирает, то снова быстро. Рядом на столе стояла наполовину пустая банка энергетика, пара смятых салфеток и блокнот с набросками текста, где одни строки были перечёркнуты так яростно, что бумага прорвалась. — Иди уже, — Джин пихнул лидера группы в плечо, стараясь придать голосу лёгкости, но в глазах читалась серьёзность. — Я разберусь.       Намджун на секунду задержался, посмотрел на Чонгука, потом на Джина, кивнул и тихо сказал: — Только не дави. Он сейчас как натянутая струна. — Знаю, — кивнул Джин. — Всё будет нормально.       Дверь за Намджуном закрылась, и в студии стало ещё тише. Только гудел кондиционер, да где‑то вдалеке доносились приглушённые звуки города: гул машин, редкие сигналы, далёкая музыка из соседнего здания. Джин пододвинул стул поближе к Чонгуку, сел так, чтобы не нависать, а быть на одном уровне. — Ну, рассказывай, — Джин посмотрел на друга, откинулся на спинку старого офисного кресла, которое скрипнуло под его весом и чуть не завалилось назад, но он вовремя упёрся ногой в пол. Поправил рукав толстовки, скрестил руки на груди, но взгляд остался мягким, выжидающим. — Ничего, — буркнул младший, не поднимая глаз. — Ой, ты это Тэ рассказывай, — Джин скривился, покачал головой, побарабанил пальцами по подлокотнику. — Давай уже, говори. Мы же не первый год знакомы. Я тебя в школу возил. — Ничего не случилось. — буркнул Чонгук. — Нет настроения просто. — С Тэхёном поругался? — Нет, — Чонгук мотнул головой, дёрнул плечом и сжал край дивана. — Значит, всё-таки Мина. — Мина, — словно смаковал её имя Чонгук. Он замолчал на несколько секунд, глубоко вдохнул, выдохнул, провёл ладонью по лицу. Пальцы слегка дрожали. — Она мне приснилась сегодня. — И из-за этого на тебе лица нет весь день? — Джин приподнял бровь, но голос остался ровным, без насмешки. Он чуть наклонился вперёд, поставил локти на колени. — Сон был эротического характера. Мне тридцать лет, Джин, — Чонгук посмотрел на него, резко повернул голову так, что волосы упали на глаза. Он откинул их резким движением. — А я проснулся со стояком, как школьник в пубертате. При том, что я совершенно не думал про неё всё это время. — Ну, ты себя пытаешься убедить, что не думаешь о ней или меня? — Джин чуть приподнял бровь, откинулся на спинку кресла, но не скрестил руки, оставил их расслабленно на подлокотниках, чтобы не создавать барьера.       Чонгук шумно выдохнул, провёл ладонью по лицу, потом запустил пальцы в волосы, взлохматив их ещё сильнее. — Да я правда не думал! — его голос чуть сорвался на повышенные тона, но он тут же сбавил громкость, оглянулся на дверь, будто кто‑то мог подслушать. — Месяц… Нет, два месяца вообще ни одной мысли. Даже в соцсетях её не искал. Песни писал, в спортзал ходил каждый день, с ребятами тусовался, отвлекался, как мог. А сегодня… Этот сон… Будто всё заново.       Он сжал губы, уставился в пол. Нога снова начала нервно дёргаться: быстрый, прерывистый ритм. Чонгук поднял глаза, в них читалась смесь раздражения и растерянности. — И что теперь? Я взрослый мужик, а веду себя как подросток. Это унизительно. — Унизительно — это если бы ты начал ей звонить посреди ночи или караулить у дома, — Джин слегка усмехнулся, но тут же стал серьёзнее. — Я скучаю, — честно признался Чонгук скорее себе, чем Джину. Он опустил взгляд на свои руки, начал непроизвольно крутить браслет на запястье. — Чонгук... — старший тяжело вздохнул, провёл ладонью по волосам. За все те годы, что он знал младшего, Джин впервые видел его таким уязвимым, потерянным. Он видел подобное у Намджуна и Суа, которые уже не первый год вместе: как Намджун мучился, пока не решился признаться в чувствах. Видел у Юнги и Исыль, которые поженились полтора года назад: Юнги неделями ходил мрачнее тучи, пока не выговорился. Но даже за пять лет отношений Чонгука и Минджон Джин не видел, чтобы Чонгука так «разносило».       Он чуть подался вперёд, снова поставил локти на колени, посмотрел Чонгуку прямо в глаза: — Слушай, — голос Джина стал тише, но твёрже. — То, что ты чувствуешь — это нормально. Не надо стыдиться. Ты не робот. И не камень.       Чонгук поднял взгляд. В его глазах блеснула искра, но не гнева, а скорее отчаянной надежды. Он сглотнул, пальцы на браслете замерли. — Она замужняя женщина, у неё сын, — говорит Чонгук. Его пальцы машинально продолжают крутить браслет на запястье, взгляд устремлён куда‑то в угол студии, туда, где на стене висит старая афиша их первого концерта. Он слегка качает головой, будто отгоняет наваждение. — Ну, уже не совсем замужняя, — поправляет его Джин и смотрит Чонгуку прямо в глаза. — Не смотри на меня так. Хосок рассказал, что она ещё в июле подала на развод. — Почему мне не рассказали? — Чонгук резко поднимает голову, в голосе звучит обида. Он сжимает кулак, потом разжимает, на коже остаются следы от ногтей. — А зачем? — Джин пожимает плечами. — Мы всей группой решили не ворошить прошлое. Зачем бередить рану, если ты вроде бы начал двигаться дальше?       Чонгук молчит, хмурится, проводит рукой по лицу. — Но я не двигался дальше, — тихо говорит он, почти шёпотом. — Чонгук, последнее, чего бы мне хотелось — чтобы тебе было больно.       Он сделал небольшую паузу, внимательно следя за реакцией Чонгука: тот замер, пальцы перестали крутить браслет, взгляд стал напряжённым, будто он готовился к удару. — Нет никаких шансов на то, что вы начнёте общаться, и она опять не сделает тебе больно, — продолжил Джин мягко. — Может, она и подаёт на развод, может, там всё сложно… Но прошлое никуда не делось. Ты помнишь, как она исчезла без объяснений?       Чонгук сглотнул, кивнул едва заметно. Его плечи чуть опустились, будто на них легла невидимая тяжесть. — Но решать тебе, не мне, — Джин слегка наклонился вперёд, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Я просто хочу, чтобы ты подумал обо всём трезво. — Я думаю трезво. — буркнул он. — Но Мина всё ещё здесь, — Джин мягко указал пальцем на висок Чонгука. — В голове. В сердце. И пока ты не разберёшься с этим, ты не сможешь быть честным ни с ней, ни с собой.       Чонгук кивнул. Его пальцы снова начали нервно теребить край футболки. — Ты прав, — наконец произнёс он.       Джин встал с кресла и направился к кофе‑машине в углу студии. По пути он машинально поднял с пола забытый медиатор, положил его на стол рядом с ноутбуком. Достал одноразовый стаканчик, поставил под носик кофемашины, нажал кнопку. Аппарат зашумел, зашипел, наполняя помещение ароматом свежесваренного кофе. — Я не могу сказать плохо про Мину, — продолжил Джин, наблюдая, как тёмная жидкость наполняет стакан. — Она добрая, сильная, независимая. Я уважаю её как успешного менеджера сильной группы. Уважаю как мать. — Он взял стакан, подул на поверхность кофе, сделал небольшой глоток. — Она красивая женщина. Но вот тут у неё, — он снова указал пальцем на висок, — каша.       Он отошёл от кофемашины, прислонился к стене рядом с плакатом их последнего альбома, сделал ещё глоток. Чонгук молча слушал, не отрывая взгляда от своих рук. Он машинально провёл пальцем по царапине на колене джинсов, старой, ещё с прошлого тура. — Слушай: давай начистоту, — Джин улыбается, но взгляд остаётся серьёзным. Он делает ещё глоток кофе, ставит стакан на полку рядом с усилителем. — Стоит тебе увидеть её, сильно ли ты будешь думать о обо всем остальном?       Чонгук замирает. Его пальцы застывают на краю футболки, дыхание на мгновение сбивается. Он отводит взгляд к окну. На улице уже совсем темно, только огни города мигают, отражаясь в стекле. — Не знаю, — тихо отвечает он после долгой паузы. — Вот в этом‑то и проблема. Когда я думаю о Мине… — он замолкает, сжимает губы, потом всё‑таки договаривает: — Всё остальное как будто размывается...       Джин кивает, не перебивает. Он отходит от стены, делает пару шагов по студии, останавливается у пульта, проводит рукой по кнопкам и фейдерам, будто настраивает что‑то невидимое. — Значит, ты уже знаешь ответ, — говорит он спокойно. — Вопрос не в том, что выбрать: забыть или позвонить. Вопрос в том, сможешь ли ты жить с этим выбором. И сможешь ли быть честным с самим собой.

***

— Мина, — Чан подходит к девушке, ловко лавируя между членами стаффа и техников, которые снуют туда‑сюда с коробками оборудования и проводами. В воздухе витает запах разогретого пластика от осветительных приборов и лёгкий аромат кофе из передвижной тележки кейтеринга. — Хёнджин сказал, что ты не хочешь праздновать день рождения Чонина.       Мина, которая как раз проверяла список гостей на планшете, поднимает взгляд. Её брови слегка приподнимаются, а губы сжимаются в тонкую линию. Она поправляет наушник, который чуть съехал, и откладывает планшет на ближайший стол рядом с чашкой остывшего чая и папкой с расписанием. — Вы Айена спросили, хочет ли он сам праздновать? — Мина закатывает глаза, скрещивает руки на груди, слегка постукивает носком туфли по полу, ритмично, нервно. — Ты и без меня знаешь, что Чэрён в туре. Без неё он праздновать не будет. Она для него — центр вселенной в такие дни. Он даже торт выбирает только тот, который она одобрит.       Мина делает шаг вперёд, понижает голос, хотя вокруг слишком шумно, чтобы кто‑то мог подслушать: — И, Крис, кого ты слушаешь? «Драмму Квин» Хёнджина? — в её тоне сквозит лёгкая ирония, но без злости, скорее усталость от бесконечных слухов и домыслов. — Ребята жалуются, что ты отдалилась очень сильно, — Чан кусает губу, неловко переминается с ноги на ногу. — С Минхо вы вообще холодную войну объявили.       Мина резко выпрямляется, сжимает край стола, потом делает вдох и поворачивается к Чану. За окном суетятся рабочие, таскают ящики и декорации. — Не говори ерунды, — отвечает она. — У Минхо своя жизнь, у меня своя. Сейчас развод почти закончился, плюс я сдаю на права. Третий раз. Инструктор уже смотрит на меня с жалостью. Ёнмин на танцы ходит три раза в неделю, я его вожу. Ты сам знаешь, что мне особо некогда веселиться. — Последний раз мы собирались, когда праздновали рождение Соры, — Чан смотрит на подругу. — Мина, если дело в Чонгук‑хёне, ты так и скажи.       Мина замирает на мгновение, её пальцы чуть сжимаются на краю стола. Она резко поворачивается в сторону и бросает: — При чём здесь он? — Потом резко оборачивается к визажистке, которая стоит неподалёку, делая вид, что поправляет косметику на столике. — Юми, ты уши долго греть будешь? Заняться нечем? Та вздрагивает, быстро выпрямляется. — Простите, сомбэ, — Юми коротко кланяется и поспешно уходит, прихватив поднос с кистями и палетками.       Чан проводит её взглядом, потом снова смотрит на Мину. — Кричать на неё было не обязательно, — парень тяжело вздыхает. — Крис, давай не будем, — Мина проводит рукой по лицу заметно усталым жестом. — Я прошу тебя. У меня и так голова квадратная с вашими выступлениями и подготовкой к SKZ Code.       Она берёт планшет со стола, проверяет уведомления, машинально листает список задач. — Я не отдалилась от вас, — продолжает Мина уже спокойнее. — Просто сейчас всё идёт в режиме «выжить и успеть». Когда разберусь с текучкой, смогу больше времени уделять общению. Ладно? — Это не оправдание, — настаивает Чан. — Раньше ты находила время на нас всех. — Потому что раньше я работала в фин. отделе, а всем этим… — она проводит рукой в воздухе, — занималась Кюрин, которая теперь занимается малышкой Сори. Кстати о детях… Ты не заметил, что Ёнмин по‑другому себя ведёт?       Чан задумывается, потирает подбородок. — Ёнмин просто привык, что всё внимание мемберов было только его, — отвечает он. — А теперь Лиён и Сори… Эти девочки сведут его с ума. — Не знаю, как малышка Сора, а вот Лиён — это точно, — Мина слегка хмурится. — Они могут играть, а потом подраться. Ёнмин стал отвечать мне, когда я пытаюсь ему что‑то объяснить, показывает характер. Не рано? Ему всего лишь пять. — Я не отец, я не знаю, — Чан смеётся, но тут же ловит серьёзный взгляд Мины. — Прости. — Надо поговорить с Минхо, — говорит она. — Он может по‑отцовски с ним поговорить. — О чём? И с кем? — к ним подходит Минхо. Он держит в руке бутылку воды. — С Ёнмином, — Мина смотрит на мужа. — Он в последнее время перестал меня слушаться. — Это всё из‑за того, что он ревнует всех нас к Соре, — Минхо пожимает плечами. — Ну и мои родители много ему позволяют. — Поговори с ним. Ты отец. Объясни, что он должен меня слушать. — Мина, так не сработает, — Минхо слегка качает головой и опирается на край стола. — Если я просто скажу: «Слушай маму», это ничего не даст. Нужно разобраться, что его тревожит. Может, он чувствует, что теперь внимания ему достаётся меньше? — Конечно, меньше! Раньше всё было проще: он был единственным ребёнком в центре внимания, а теперь появились Сора и Лиён. — А вы оба не думали, что дело не только в девочках? — Чан смотрит на друзей. — У Минхо отношения. Как Минни относится к Лине? А у тебя, — он поворачивается к Мине, — точнее, у него был хён. А теперь этого хёна нет. — Опять ты про него! — Мина закатывает глаза и лезет в карман кардигана за сигаретой. Затягивается, дует в сторону от Минхо и Чана. — Зачем всё сводить к нему? — Чонгук много значит для нашего сына, — Минхо кивает. — Конечно, мне это не особо нравится, но это факт. — Твоя Лина не так ему важна, — Мина затягивается и опять выдыхает в сторону от парней. — Потому что я не тащу её в общежитие и уж тем более не тащу её, когда беру Ёнмина к себе, — Минхо раздражается. — А Чонгук был вхож в твой дом. Так что, дорогуша, сама виновата. Я поговорю с ним. Но не думаю, что это что‑то поменяет. — Минхо прав, — Чан кивает. — Ты сама мучаешься и сына мучаешь. — Вы что оба хотите? Чтобы я позвонила Чонгуку и сказала: «Привет, слушай, у моего сына башню сносит, ты не мог бы с ним поиграть?» — И не забудь добавить: «Ну и со мной тоже неплохо было бы поиграть», — кривится Минхо. — А то злая ходишь, ещё чуть‑чуть и на людей начнёшь кидаться.       Мина резко разворачивается к Минхо, её пальцы сжимают курилку. — Знаешь что? — её голос звучит тихо, но жёстко. — Это не смешно. И не повод для твоих дешёвых шуток. — Боже, да ты чего такая злая? — Минхо усмехается. — Минхо, — Чан строго смотрит на друга, слегка качает головой.       Минхо замолкает на мгновение, потом вздыхает, проводит рукой по волосам. — Ладно. Прости, — он приобнимает жену за плечи. — В общем, поговорю с сыном. Объясню ему всё как надо. Постараюсь разобраться что его тревожит. — Спасибо, — Мина благодарно смотрит на него, чуть расслабляет плечи. — А теперь вы идёте на репетицию. А я занимаюсь всем этим бардаком, — она кивает в сторону стола с бумагами и планшетом. — Я заберу сегодня малого? — спрашивает Минхо. — Да, конечно! — Мина кивает, на её лице появляется едва заметная улыбка. — Это отличная идея. Ему пойдёт на пользу провести время с тобой. — Договорились, — Минхо слегка улыбается. — Тогда после репетиции я сразу за ним. — Хорошо, — Мина делает последнюю затяжку и убирает клубничную курилку обратно карман.

***

      Чонгук сидел у себя дома, смотря какой-то очередной сериал, который не запомнит. Он не особо даже всматривался в экран. Пил пиво, размышляя обо всем и сразу. На тумбе рядом тускло мигнул экран телефона, звякнул короткий звук уведомления, будто кто‑то щёлкнул ногтем по стеклу. Чонгук закатил глаза, будто уже знал, что это что‑то ненужное, будничное, и лениво потянулся к телефону. А потом замер. Сердце будто споткнулось и сделало лишний удар. Он не верил в то, что видел. Протёр глаза, будто экран мог сыграть с ним злую шутку, исказить буквы, поменять имена. Но нет: там чёрным по белому было написано: @mina_lee_27 «Привет, Чонгук.»       Он нахмурился, чувствуя, как внутри что‑то неприятно шевельнулось. Не радость, не удивление, а странная колючая настороженность. Пальцы сами собой быстро набрали ответ.

@.mk.97

«Привет. Что-то случилось?»

@mina_lee_27 «Ничего не случилось. Просто написала. Нельзя?       Чонгук снова нахмурился. С ней явно что‑то не так: она бы просто так не написала. Да и с чего бы? Они не общались больше полугода, и молчание это было не случайным, а выстроенным, как стена из кирпичей, из недоговорённостей и обид, которые никто не хотел разбирать. Он помедлил, подбирая слова, и, наконец, напечатал:

@.mk.97

«Можно. Только зачем?»

      И тут телефон в его руке ожил, разрываясь звонком. Чонгук ещё больше удивился. Она никогда не звонила первой, даже когда они общались каждый день. Он смотрел на экран, будто тот мог подсказать, что делать, и после третьего гудка всё‑таки поднёс трубку к уху: — Алло.       Мина говорила тихо, почти шёпотом, и на фоне что‑то шуршало, шелестело, будто она лежала, завернувшись в плед, или прижималась щекой к подушке. — Привет. Ещё раз. — Привет. Ты плачешь? — он знал, знал, как она плакала. Мина из тех женщин, плачущих очень тихо. — Мг… — промычала она и всхлипнула. — Зачем? — к чему Чонгук задал этот вопрос, он себе не объяснит никогда. — Не знаю, — прошептала она, и Чонгук почувствовал, как у него сжимается горло, оставляя только острое, почти болезненно колючие желание узнать, что с ней, даже если придётся разворошить то, что они старательно прятали полгода. — Ты одна? — он привстал, щёлкнул пультом, убавляя звук. Сериал сразу стал каким‑то нелепым и совершенно ненужным. В квартире повисла тишина, только гудел в кухне холодильник. — Ага. Ёнмин у Минхо, — голос Мины дрогнул, она хрипло прокашлялась. — Такой балованный в последнее время… Не слушается. Представляешь?       Чонгуку явно не хотелось представлять. Стоило только вообразить эту картину: Ёнмина, который разбрасывает игрушки, тянет Мину за рукав, и он снова окунётся в её мир. И снова будет больно. Той самой въедающейся под кожу болью, что живёт с ним уже месяцами.       Он крепче сжал телефон, будто тот мог удержать его на месте. На столе нагревалось пиво, рядом валялась смятая обёртка от батончика. Он съел его, не чувствуя вкуса. На запястье слабо мигнул фитнес‑браслет: напоминание, что он уже третий день не выходил на пробежку. Чонгук одёрнул рукав, будто стыдясь этой мелкой детали. — Чонгук… — Да, Мина, я тут. — Я соскучилась.       Он застыл. Снова. В голове роились слова, но ни одно не складывалось во что‑то правильное. Хотелось сказать: «я тоже», но этого было слишком мало. Хотелось спросить: «почему только сейчас?», но он знал, этот вопрос только добавит ему боли. — Прости, — послышалось в телефоне. — Я… сломалась, наверное, — она хихикнула, но в этом смешке не было ни капли радости, только надлом, тонкий, как треснувшее стекло. — Окончательно, наверное, сломалась. Я не должна звонить, мы же… договорились тогда, в июле. А ещё ты был у ребят на концерте… Прости, я несу бред. Мне просто так хотелось услышать тебя вот так, по телефону. Не музыку, не видео, а тебя, который говорит со мной по телефону.       Чонгук зажмурился, будто это могло помочь удержать внутри ту волну, что подкатывала к горлу. — Чонгук. Скажи хоть что‑то, — попросила она, и в её голосе было столько уязвимости, что он физически ощутил, как она тянется через линию связи.       Он тяжело вздохнул и сел обратно на диван, будто ноги вдруг перестали держать. Пружины скрипнули, и этот обычный бытовой звук почему‑то сделал больно, еще больше разрушающая психику. — Что тебе сказать? — проговорил он, и собственный голос показался ему чужим, чуть хриплым. — Я не знаю, что можно сказать.       Тишина в трубке стала почти осязаемой. И в этой тишине вдруг прозвучало то, чего он боялся больше всего: — Ты меня ненавидишь? Да? — в её голосе была не злость, а глубочайшее всепоглощающие одиночество и боль. Он снова услышал шорох, будто она перевернулась, подтянула к себе колени, уткнулась лбом в согнутые ноги. — Нет, я тебя не ненавижу, — сказал Чонгук. «Я мог бы сказать, что злюсь, и это было бы проще. Но врать не стану: я никогда тебя не ненавидел» — пронеслось у него в голове, и эта мысль обожгла его своей честностью и правильностью. — Мне не за что тебя ненавидеть. Где Ри? Почему ты одна? — У них свидание с Хосоком. Ты не знаешь? — она шмыгнула носом, и в этом простом движении было столько усталости, что у Чонгука что‑то дрогнуло внутри. — Все где‑то… заняты. А я… Как всегда… Всех оттолкнула.       Чонгук прикрыл глаза и на секунду задержал дыхание, будто это могло помочь удержать слова, которые рвались наружу. — Прости, — снова прошептала она, и он понял, что она извиняется не за звонок, а за то, что вообще существует в этом мире, где всем есть куда идти, а ей вдруг стало некуда. — Не надо, — он провёл ладонью по лицу, стирая напряжение, и постарался, чтобы голос звучал спокойно, ровно, как у человека, который знает, что делать. — Не извиняйся. Не за что. — Я… если я тебя отвлекаю, прости. Ты, наверное, работаешь… Или с Минджон… — Мы расстались с ней на следующий день после того, как я к тебе приезжал тогда. Наверно, ты в курсе, что случилось. Все в индустрии знают. — Нет, — сказала Мина, снова шмыгнув носом. — Не знаю. А что случилось?       Чонгук снова, в который раз замер.       Она не в курсе.       Ребята ей не сказали. «Чан» — пронеслось у него в голове.       Тот, кто мог заткнуть всем рот в компании, чтобы никто даже словом не обмолвился об этом. Чтобы её не цепляли лишними сплетнями, не тыкали в лицо.       Чонгук провёл ладонью по лицу, будто стирая с себя эту неловкость, и постарался говорить ровно, без надрыва. — Да ничего особенного, — отмахнулся он. — Сейчас сделаю себе кофе, подожди, пожалуйста.       Он встал, прижимая телефон к уху, и машинально подобрал со стола смятую обёртку и пустую бутылку из‑под пива. Руки искали хоть какое‑то дело, чтобы не стоять просто так, будто от этого движения станет легче держать разговор. Прошёл на кухню, щёлкнул кнопкой чайника, и этот привычный бытовой звук на секунду перекрыл ту звенящую тишину, которая повисла между ними. — Так что ты меня не отвлекаешь, — добавил он чуть твёрже, будто сам себе напоминал: сейчас главное не про него, не про старые новости, не про то, что все в индустрии знают. Сейчас главное, чтобы она услышала, что он тут, и поверила. — Правда. У меня тут… просто вечер. Тихий. И я рад, что ты позвонила.       В трубке снова послышался тихий всхлип, но уже не такой острый. — Прости, — прошептала она. — Я просто… не хотела лезть в твою жизнь. Думала, ты там с кем‑то, всё у тебя нормально, а я со своими проблемами… — Я тоже соскучился, — вдруг сказал он. Вырвалось. Или он хотел это сказать. Он сам не знал, почему это вылетело из него, будто просто устал держать это за зубами. — Не надо, — быстро сказала она, но голос дрогнул. — Не говори так, а то я сейчас совсем расклеюсь.       Чонгук на секунду прикусил губу, подбирая слова, чтобы не сорваться на что‑то слишком серьёзное, слишком правильное. И вдруг выпалил то, о чём слышал краем уха, но не решался спросить. — Да и так не склеенная. Я слышал, ты на развод подала. — И на права сдаю, — ответила она, и хоть в трубке было слышно, что она плачет, в этих словах прозвучала такая упрямая гордость, будто сдача на права была не про машину, а про то, что она снова может что‑то делать сама, шаг за шагом, без оглядки. — А насчёт развода… Он почти закончился.       Чонгук прикрыл глаза и чуть устало усмехнулся, сам себе удивляясь: как из всей этой тяжести он вдруг выцепил именно это. — Ну всё, красный наш, зелёный общий, да? Ты ж Шумахер не хуже, чем я, — он посмотрел в панорамное окно: за стеклом медленно кружились хлопья, оседая на стекло, на тёмные силуэты соседних домов. Город будто накрывало тонкой белой вуалью, и от этого всё вокруг становилось чуть тише, чуть мягче. — Мина... — Да, Чонгук. — Снег пошёл. Посмотри в окно.       В трубке снова послышался шорох, будто она встала, подошла к окну. — И правда, снег, — прошептала она, и в этом «и правда» было столько облегчения, будто снег смывал с вечера лишнюю тяжесть, прятал острые углы. — Красиво... — Мина, — он допил остывший кофе, поставил кружку на стол с чуть слышным стуком, будто этот маленький звук мог вернуть ему равновесие. — Почему ты плачешь? — Не знаю, — тихо сказала она. — В последнее время часто плачу. Я плакса. — Она хмыкнула, пытаясь обернуть это в шутку, но смех вышел ломким, как тонкая льдинка. — Чонгук… Ты невозможный айдол. Ты знаешь, что ты везде? Я выйти в магазин не могу, везде ты: на плакатах, в роликах, в рекомендациях… Даже на пакете с кофе твое лицо.       Он снова прикусил губу. На этот раз не от неловкости, а от того, как странно и горько это звучало: его вездесущность, которая для миллионов была поводом для восторга, для неё стала ещё одной стеной, ещё одним напоминанием, что их миры теперь существуют на разной громкости. Хотя они из одного мира.       Он сел на диван, пружины привычно скрипнули. — Прости, — тихо сказал парень, будто извинялся не за афиши и не за рекламу, а за весь этот шум, который окружал его и дотягивался даже до её тихой спальни. — Ты везде… — сказала она тихо, будто выдавливала из себя слова по одному, чтобы не рассыпаться. — Так близко и так далеко одновременно. Я глупая. Потому что я правда соскучилась. И очень хотела просто услышать твой голос. Не так, как я постоянно слышу: в рилсах, в рекламе, в магазинах. А вот так. По‑настоящему. А теперь хочется ещё и увидеть... Прости...       Чонгук резко втянул воздух, будто её слова ударили в грудь, и машинально сжал телефон так, что костяшки побелели. Он дёрнулся было встать, просто чтобы сделать хоть что‑то, хоть шаг, хоть движение, которое дало бы ощущение, что он держится. Рука скользнула по спинке дивана, пальцы впились в ткань обивки, словно она могла удержать его на месте. Но он встал и подошел к окну. — Мина... Пожалуйста... остановись, — попросил он хрипло, почти шёпотом, будто если скажет громче, голос сорвётся.       Потому что если она не остановится, он действительно сорвётся. Сорвётся и приедет к ней. Как делал это весь июль, весь август. И даже сентябрь. Приезжал, стоял под окнами её дома. Не заходил. Но сидел упорно на скамейке в осенние дни, кутаясь в куртку, глядя на тусклый свет от фонаря. Потому что хотел подняться. Хотел позвонить в домофон, ворваться в её жизнь, как раньше, когда достаточно было одного взгляда, чтобы всё становилось проще. А если бы он это сделал, вся их договорённость о конце общения пошла бы к чёрту.       Он резко отвернулся от окна, будто вид падающего снега вдруг стал невыносимым, и упёрся лбом в прохладную стену. Пальцы до белизны вцепились в собственный локоть, будто он пытался удержать себя физически, сложить пополам, сжать, чтобы не рвануть к двери, не схватить ключи, не помчаться сквозь метель. — Ты чёртова ведьма, — выдохнул он, и в этом ругательстве не было злости, только отчаяние, горькое и беспомощное, как у человека, который больше не может держать равновесие. — Тебе об этом говорили?       Он не мог позволить себе снова окунуться в неё. Потому что он семь месяцев вытягивал себя. Каждый день. Каждый час. Выстраивал заново расписание, учился отвечать на вопросы мемберов о его состоянии пустой улыбкой. Отрепетированной улыбкой. Заставлял себя не смотреть на её имя в чате, не прокручивать старые голосовые, не вспоминать, как она смеётся, когда Ёнмин делает что‑то нелепое. Семь месяцев он учился не срываться. И сейчас эта выученная дисциплина трещала по швам.       В трубке раздался тихий сдавленный всхлип. Не громкий, не театральный, а тот, что вырывается, когда уже нет сил прятать слёзы. Было слышно, как она хрипит, вбирая в себя воздух, будто каждый вдох даётся с трудом. — Чонгук… пожалуйста, — умоляла она, и голос её ломался на каждом слоге. — Хоть на минуту. Вживую. Не так, как я вижу тебя. Не на телефоне. Прошу...       Он зажмурился, вдавливая лоб в стену, и вдруг резко, до хруста в суставах, встряхнул головой, сбрасывая это напряжение, как собака сбрасывает воду. Потом опустил руку, провёл ладонью по лицу, стирая влагу: то ли пот, то ли слезу, он сам не понял. Пальцы дрогнули, и он сжал их в кулак, вдавливая ногти в ладонь, чтобы эта короткая резкая боль вернула его в реальность. — Не проси, — прошептал он, и голос его звучал глухо, будто слова рождались где‑то глубоко в груди, пробиваясь через тяжесть.       В трубке снова раздался всхлип. Это был последний гвоздь в крышку гроба самоконтроля Чонгука. Гвоздь, выстрел — что угодно, лишь бы это объяснило, почему он вдруг резко выпрямился, будто кто‑то дёрнул его за плечи, и снова метнулся к окну. Снег валил стеной, город превратился в размытую серую пелену, и в этой пелене вдруг не осталось ничего, кроме одного: её голоса, её слёз, её тихого сломленного «пожалуйста».       Он посмотрел на снег снова. А затем рванул в коридор. Не зная, что ведёт его: инстинкт, отчаяние, любовь, которая просто не умела сидеть смирно. — Мина, — выдохнул он, хватая с вешалки чёрную объёмную куртку, дёргая молнию, будто она сопротивлялась. — Да… Я тут, Гук, — она рыдала, и в этом «тут» было столько боли, столько одиночества, что ему стало физически больно стоять на месте. — Я приеду, — сказал он, уже на ходу натягивая первые попавшиеся кроссовки, не те, в которых обычно выходил, не те, что подходили к куртке, а просто первые, что стояли у порога. Пальцы дрожали, когда он щёлкал замком, хватал ключи от машины, будто они были единственным якорем, который ещё держал его в реальности.       Он выскочил из квартиры, хлопнув дверью так, что в коридоре что‑то звякнуло. — Спасибо… Спасибо… — она хватала воздух ртом, будто каждое слово приходилось выдирать из груди, и в этом «спасибо» не было ни вежливости, ни формальности. Только облегчение, такое сильное, что оно почти пугало.       Лифт не ехал. Чонгук стиснул зубы, снова и снова тыкал в кнопку, будто силой воли мог заставить кабину подняться быстрее. — Я буду через двадцать минут, — процедил он, терроризируя кнопку лифта. — Да чтоб тебя… Это я не тебе. Давай, жди и умойся. Я не видел тебя семь месяцев. Не хочу видеть тебя заплаканной.       Наконец лифт дзынькнул, двери разъехались. Чонгук шагнул внутрь, прижал телефон к уху, упёрся свободной рукой в стену кабины, чтобы не шатнуло, когда лифт дёрнется. — Я жду тебя. — она выдохнула. — Без слез.

***

      Он заехал на парковку её дома со свистом шин, будто она услышит этот свист на двенадцатом этаже, будто этот резкий дерзкий звук сможет пробиться сквозь метель и стены.       Шёл снег. Крупный, мокрый, налипающий на ресницы, на воротник куртки, на лобовое стекло, которое ещё не успело остыть. Было холодно. Так холодно, что воздух резал лёгкие при каждом вдохе. У него дрожали руки, то ли от мороза, то ли от того, что он, наконец, остановился, и теперь не мог прятать эту дрожь за рулём, за скоростью, за мельканием фонарей.       Он не хотел разбираться в том, что он глупый болван, который сорвался к ней, наплевав на все договорённости, на выстроенные с таким трудом границы, на свои же собственные клятвы «не вмешиваться». Не хотел думать, правильно это или нет, сломает это его или нет. Он и так знал, что сломает.       Он заглушил двигатель и выскочил из машины, даже забыв о том, что нужно поставить её на сигнализацию. Пусть стоит. Пусть кто‑нибудь угонит, если очень надо. Сейчас это казалось мелочью, пылинкой, которая не имела никакого веса по сравнению с тем, что ждало его наверху.       Чонгук забежал в лифт, который опускался прямо на парковку, и ткнул кнопку «12» так, будто от скорости нажатия зависело, успеет ли он до того, как она передумает, до того, как сама себя уговорит: «Не открывай. Пусть всё остаётся как было».       Лифт открылся быстро, слишком быстро, будто город сегодня решил не ставить препятствий. Он шагнул в коридор, остановился перед её дверью и вдруг понял: он не знал, что скажет ей. Ни заготовленных фраз, ни красивых слов, ни оправданий. Просто приехал. И этого, наверное, было достаточно.       Он поднял руку, чтобы постучать, и замер на секунду, только чтобы ещё раз глубоко вдохнуть, прогнать из груди этот бешеный стук сердца, который, казалось, заглушал даже шум метели за окнами лестничной клетки. Потом сжал пальцы в кулак и постучал не громко, не требовательно, а так, будто просил разрешения войти. Взял ручку, нажал. Дверь открылась. Она ждала. Его затрясло ещё сильнее, теперь уже не от холода, а от того, как всё внутри сжалось в тугой узел: от страха, что он делает что‑то неправильное, и от облегчения, что он всё‑таки здесь.       Он открыл дверь. Вошёл. Мина сидела на кухне. В домашних шортах и старой футболке SKZ. Заплаканная. С распущенными волосами, падающими на плечи спутанными прядями. На столе стояла кружка, рядом растрёпанный блокнот с заметками, на углу столешницы лежала забытая ложка. В её квартире пахло так же, как и семь месяцев назад. Грушей, наверное, из диффузора у окна, и сиренью. Этот запах ударил в грудь, как что‑то давно забытое, но до боли родное, и у Чонгука на секунду перехватило дыхание. — Чонгук, — позвала она, глядя на него. Не вскочила, не бросилась навстречу, просто подняла глаза, красные, опухшие, но в них было столько облегчения, что оно почти светилось. — Ты пришёл...       Он снял кроссовки, не заботясь о куртке. Сделал шаг вглубь квартиры. Она тоже один, потом ещё один. И вот они оказались друг напротив друга, так близко, что он мог разглядеть каждую ресничку, каждую крошечную морщинку у её глаз, появившуюся за эти семь месяцев. — Привет, — тихо сказала она, будто это слово было слишком хрупким, чтобы произносить его громко. — Сказал же, чтобы умылась, — пробормотал он, сам не зная, зачем сказал это. И всё же не удержался, взял её лицо в ладони, осторожно, будто она могла рассыпаться от любого лишнего движения. «Ты такая красивая, даже когда плачешь…» — эта мысль скользнула сама, без приглашения, и он тут же хотел её отпихнуть, как неуместную. Сейчас не до комплиментов. Сейчас надо что-то делать, решать, убирать эту боль из её глаз.  — У тебя холодные руки, — она прикрыла глаза, но не отстранилась, наоборот, чуть подалась вперёд, будто искала этот холод, чтобы почувствовать, что всё по-настоящему.       Он чуть усмехнулся, сам себе удивляясь: как из всей этой тяжести, из всех невысказанных слов он вдруг вытащил эту дурацкую родную фразу. — Зима на улице, — тихо ответил он и наклонился, невесомо целуя её в лоб. Лёгкое прикосновение, почти дыхание. — Привет. Давно не виделись.       Мина шмыгнула носом и дрожащими руками щёлкнула кнопкой кофемашины. Та заурчала, будто ворчала на весь мир. Чонгук сидел на её стуле, сидел вольготно, будто это его кухня, будто он тут хозяин. И ждал. Молча.       Мина покосилась на него, потом снова на кофемашину, будто надеялась, что та сама всё сделает. Хотелось опять заплакать. Не от холода, не от страха, а просто потому, что он наконец-то здесь, живой, настоящий. В её кухне, в её мире. — Ну что ты опять трясёшься? — Чонгук встал, шагнул к ней. Подошёл так близко, что она почувствовала тепло, идущее от него, запах его куртки, чуть терпкий, знакомый до мурашек. Он положил ладони ей на плечи, тёплые, тяжёлые. — Я приехал. Всё нормально. Успокойся, пожалуйста.       Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого кивнула, и из глаз всё-таки выкатилась одна упрямая слезинка. — Я так рада… просто, — выдохнула она, пряча лицо. — Давай, выдыхай, — он притянул её к себе, обнял крепко, так, что рёбра чуть заныли. Потом уткнулся носом в её волосы, задержал дыхание, хмыкнул. — Ты сменила шампунь. Раньше волосы не так пахли.       Мина уткнулась в его плечо, утонула в объятиях, прикрыв глаза. Тёплое, тяжёлое чувство разливалось внутри, будто весь мир наконец-то встал на место. — Да, Кюрин подарила на Рождество, — промычала она. — Тебе не жарко? В куртке…       Чонгук чуть отстранился, улыбнулся уголком губ и провёл ладонью по её волосам лёгким, почти незаметным движением. Потом отпустил, отошёл, стянул куртку, бросил её на спинку стула, а потом всё-таки аккуратно отнёс в коридор. Привычка, от которой так и не избавился: ничего не разбрасывать, всё на свои места.       Когда вернулся на кухню, сел на тот же стул, чуть наклонился вперёд, опершись локтями о стол, и посмотрел на Мину внимательно, без спешки. — Ты помирилась с Кюрин?       Мина кивнула, взяла кружку, провела пальцем по краю, Потом поставила перед ним. Пар поднимался тонкими завитками, пахло крепким кофе и чем-то с привкусом надежды. — В октябре. Ей тяжело далась новость о разводе. Она очень хорошо общается с Минхо, — сказала буднично, почти непринуждённо, в голосе всё равно проскользнула тень. — Она родила девочку в ноябре...       Чонгук замер на секунду, потом медленно выдохнул: — Ух ты… — Ага, — Мина пожала плечами, будто это всё не так уж важно. — Теперь Ёнмин ходит и психует: ему меньше внимания уделяют.       Чонгук хмыкнул, и на лице появилась улыбка, но не широкая. — Бедный ребёнок, — сказал он и потянулся, взял кружку, сделал глоток, зажмурился на миг, будто вкус вернул его куда-то в прошлое. — Хороший кофе. Как раньше. — Я стала пить кофе, как ты варишь, — сказала она как ни в чём не бывало. — Где-то уже три месяца так пью.       Чонгук замер. Кружка застыла на полпути к столу. Он смотрел на неё так, будто вдруг увидел что-то, чего раньше не замечал. И это что-то было одновременно и трогательным, и невыносимо горьким. — Мина, — начал он, голос стал тише, будто слова давались тяжело.       Она резко вскинула голову, будто заранее знала, что сейчас прозвучит что-то важное, и не хотела этого слышать. — Да, знаю! Я дура! — выпалила она и тут же прикусила губу, будто хотела откусить себе язык за эти слова. — Просто… не надо. Не надо сейчас делать из этого что-то большое... — Иди ко мне, — сказал Чонгук, похлопывая себя по коленям. В этом жесте не было ничего нарочитого, просто привычная небрежность, от которой у Мины внутри всё поджималось.       Мина подошла, но не села. Вместо этого замерла рядом, будто боялась нарушить какой-то хрупкий баланс. И зачем-то, сама не понимая зачем, потянулась и поправила ему чёлку лёгким движением, будто стёрла невидимую пылинку. Прядь тут же упала обратно, как всегда. — А я твой эфир летний смотрела, — тихо сказала она, глядя куда-то в сторону, будто признаваться в этом было стыдно. — Все три часа.       Чонгук чуть наклонил голову, будто прислушивался не к словам, а к тому, что пряталось между ними. Потом улыбнулся не широко, а так, что в уголке глаза собралась маленькая морщинка. — А я твою подвеску летом украл, — протянул он и потянулся к её шее, поймал пальцами маленькую лягушку на цепочке. Покрутил её, разглядывая, будто видел впервые. — Как? — она удивлённо посмотрела на него, и в этом взгляде было столько детской обиды пополам с недоверием, что Чонгук невольно хмыкнул. — Случайно, — признался он, не отводя глаз. — Ну, почти. Я её с твоей тумбочки взял, а когда собирался, случайно взял её с собой. А потом не знал, как вернуть, чтобы не выглядеть дураком. В итоге через Бан Чана отдал. Сколько твоя лягушка принесла мне проблем, ты бы знала, — Чонгук отпустил цепочку, и та тихо звякнула, скользнув по коже. Он поднял руку выше, коснулся пальцами щеки девушки, осторожно, будто боялся спугнуть. — Я из‑за неё окончательно расстался с Минджон.       Мина замерла, а потом прильнула к его ладони, впитывая тепло, словно оно могло заглушить то, что сейчас услышит. — Ты так и не сказал: что там было? — прошептала она.       Чонгук вздохнул, взгляд на секунду ушёл куда‑то в сторону, к тёмному окну, будто там прятались нужные слова. — Она пришла в гости. Увидела подвеску. И до неё дошло. Не сразу, но дошло. А когда дошло, всё пошло наперекосяк. Мы начали ругаться, голос поднимался, слова сыпались, как битое стекло. В какой‑то момент она схватила маникюрные ножницы… и порезала себе руки. Я даже не успел среагировать. Тут же позвонил её менеджеру, сам вызвал скорую, её забрали в больницу. После этого я её больше не видел.       Мина нахмурилась, в груди неприятно сжалось. Не от ревности, а от тяжести, от того, как близко к краю всё это было. — Почему я об этом не слышала? — голос прозвучал тише, чем бы ей хотелось.       Чонгук хмыкнул, но в этом смешке не было веселья, только усталость. — Спасибо Чану, — сказал он, чуть наклоняя голову. Второй рукой он мягко надавил на её бедро, не настойчиво, но уверенно, и Мина, сама не замечая, всё-таки села к нему на колени, прижимаясь боком. — Я почти уверен, что это он сказал всем в вашей компании, чтобы никто не сказал тебе. Чтобы ты не дёргалась, к тебе не лезли и пальцами не тыкали. — Но даже Чэрён ничего не сказала, — пробормотала Мина и положила голову ему на плечо, чувствуя, как под тканью футболки ровно и спокойно бьётся его сердце. — Будто меня специально держали в стороне. — Не специально, — тихо ответил Чонгук, обнимая её крепче, так, чтобы между ними не осталось ни миллиметра пустоты. — Просто хотели уберечь. От слухов. Все прекрасно знали, что между нами с тобой происходит, и этот факт можно было перевернуть, сделать из тебя разлучницу, самую плохую женщину на свете. А это не так. Так что я даже благодарен Чану.       Слова легли на грудь тяжёлым, но нужным грузом. Теперь она понимала, почему все молчали. Не потому что забыли, не потому что им было всё равно. А потому что пытались её защитить.       Мина чуть приподняла голову, посмотрела на Чонгука снизу вверх, глаза всё ещё блестели. — А ты? Тебя-то кто защищал?       Чонгук чуть нахмурился, будто не ожидал этого вопроса, и на секунду отпустил её, чтобы провести ладонью по лицу, смахивая невидимую усталость. — Да никто особо, — признался он с кривой усмешкой. — Слухи шли, знакомые просили прокомментировать, менеджеры требовали «держать лицо». Я просто… старался не делать хуже. Для всех.       Мина снова уткнулась ему в плечо, но теперь уже не прячась, а будто пытаясь передать ему хоть немного своего тепла. — Прости, что я не была рядом.       Он только крепче прижал её к себе, носом уткнулся в волосы, вдохнул знакомый запах. — Ты на права сдавать решила, — вдруг вспомнил Чонгук и протянул руку, чтобы взять кружку. Пальцы чуть скользнули по тёплому фарфору, будто привыкали к этому простому движению: держать чашку, сидеть на кухне, разговаривать ни о чём и обо всём сразу. — Ага, — довольно улыбнулась Мина, и в этой улыбке было столько предвкушения, что даже воздух в комнате будто стал светлее. — Совсем скоро буду уже с машиной. Я даже выбрала. — И какую же? — он отпил кофе, прищурился, будто уже представлял её за рулём. — Тигуан, — Мина расплылась в улыбке, довольная, как кот, который стащил сметану и знает, что ему за это ничего не будет.       Чонгук хмыкнул, покачал головой: — Не большая для тебя машина? Ты же мелкая по росту. — Эй! — она шутливо стукнула его по плечу и тут же рассмеялась над собой. — Вообще‑то у хорошего менеджера должна быть хорошая машина. И Ёнмина возить в сад и на танцы. — Он так и ходит на танцы? — Чонгук чуть наклонил голову. — Ему очень нравится, — кивнула Мина, невольно улыбаясь шире. — Даже не ленится, всегда с удовольствием туда собирается. Иногда я думаю, что он ради этого вообще утром просыпается. Не ради завтрака, а ради того, чтобы надеть эти смешные кроссовки и бежать. — Это очень хорошо, — Чонгук кивнул, и голос у него стал тише, спокойнее, будто он сам выдохнул от облегчения. — А с Лиён всё ещё драки устраивает?       Мина фыркнула, и этот звук прозвучал почти как смешок. — Редко. Они, как ни странно, объединились против малышки Сори.       Чонгук снова тихо рассмеялся, покачал головой, будто сам не верил в то, что он тут. Потом чуть наклонился, прижался лбом к её плечу. — Общие беды, — тихо сказал он, и в этих словах прозвучало куда больше, чем просто про детей. — Я так скучал.       Мина замерла на секунду, будто боялась спугнуть этот момент, а потом медленно, осторожно положила ладонь ему на спину, чуть выше пояса, туда, где ткань футболки была тёплой от его тела. — Я тоже, — прошептала она. Мина уткнулась лбом ему в плечо.       Чонгук коснулся её локтя. Он чуть сжал плечо, фиксируя контакт, и потянулся к ней. Губы скользнули боком, зацепили уголок рта, на миг замерли, выравниваясь. В эту секунду ему показалось, что время растянулось: слишком много стояло за этим простым движением.       Мина чуть повернула голову, и он тут же положил вторую руку ей на талию, подталкивая ближе короткими нажатиями пальцев. Будто боялся, что если не сделает это прямо сейчас, момент ускользнёт.       Их губы сошлись ровно. Чонгук завёл руку Мине за спину, плотно прижал, снова ухватился за талию, чётко, без рывка. Чуть наклонил голову, поменял угол, и поцелуй пошёл глубже: парень мягко провёл языком по её нижней губе, становясь чуть настойчивее. Она ответила, на секунду задержав дыхание, а потом выдохнула прямо ему в губы, и этот тихий звук будто подтолкнул его быть смелее.       Он держал ритм, чуть удерживая её затылок. Затем убрал руку с затылка и переложил её к ней на шею, притягивая. Её пальцы вцепились в его футболку, потянули ткань, будто девушке нужно было за что-то держаться, чтобы не потерять равновесие. Она чуть ёрзала, сама не замечая, как ищет лучшую точку опоры, как пытается прижаться ещё ближе.       Чонгук чуть надавил ей на бедро. Нужно было быть ещё чуть ближе, чтобы углубить поцелуй. На языке чувствовался вкус горького кофе и недавно скуренной сигареты с вишней, резкий, чуть терпкий, такой знакомый, что у него внутри что-то дрогнуло. Он на секунду замер, вдыхая этот запах, а потом снова двинулся вперёд, подстраиваясь под её рваный ритм. Дыхание Мины стало короче, сбивчивее, и он ловил каждый выдох, будто по этим едва уловимым паузам читал, что ей нужно прямо сейчас.       Они чуть отстранились. Мина уткнулась носом в его шею, глубоко втянула воздух, словно пыталась собрать себя по кусочкам. Её ладонь легла ему на грудь, пальцы вжались в ткань, как в опору, как в доказательство, что всё это реально. Чонгук выдохнул, опустил руку ей на поясницу, накрыл её пальцы на своей груди, прижал к себе на мгновение.       В голове билась одна мысль: наконец‑то. — Прости, — шепнула она, не поднимая головы. — Я, такая глупая. — Не глупая, — тихо ответил он, чуть крепче прижимая её к себе, но без спешки. — Просто… нормальная.       За окном тихо сыпался снег, налипая на стекло неровными хлопьями. Где-то этажом выше хлопнула дверь, потом кто-то засмеялся, и этот обычный городской шум вдруг стал фоном, который только подчёркивал тишину у неё на кухне. Кофемашина щёлкнула в последний раз и затихла. На столе остывали две кружки.       Мина чуть поёрзала, устраиваясь удобнее, и, наконец, тихо выдохнула. Будто с этого выдоха с неё сполз весь тяжелый груз, который она таскала с собой последние месяцы.