Спланированная случайность

— М-м… Сынчоль, — едва слышно шепчет девушка, её голос дрожит. Она тяжело дышит, едва удерживаясь на ногах, и невольно опирается на его предплечье, чувствуя, что его теплое тело становится единственной опорой в этом вихре ощущений. Её силы были исчерпаны — она обмякла, но его сильные руки уверенно поддерживали её за талию, не позволяя упасть. И в этом простом жесте близости она вдруг остро ощущает каждое движение своего тела тесно прижатое к нему. — Поздравляю с выпускным, малышка, — тихо шепчет парень, и его голос, тёплый и чуть приглушённый, касается её уха, окутывая горячим дыханием. Девушка всё ещё пребывает в лёгком головокружении, словно мир вокруг медленно вращается, а его слова становятся единственным якорем, удерживающим её в реальности. За окнами второго этажа, неслись восторженные крики выпускников. Только что в торжественном зале им вручили аттестаты — и теперь, освободившись от напряжённого ожидания, молодые люди отдавались безудержному ликованию. Голоса сливались в единый многоголосый хор: кто‑то смеялся до слёз, кто‑то выкрикивал имена друзей, кто‑то пел, не заботясь о мелодии, — всё это переплеталось в хаотичную какофонию. Внизу, на просторном заднем дворе школы, музыка била мощными басами, проникая вглубь здания. Басы вибрировали в груди, заставляя сердце подстраиваться под этот безудержный темп праздника. Световые блики прорезали полумрак, танцуя на стенах и потолке. Хела и Сынчоль бессовестно сбежали в самый разгар веселья — пока внизу гремела музыка, а в коридорах эхом отдавались радостные возгласы выпускников. Им хватило лишь молчаливого обмена взглядами, мгновенного понимания, что этот шумный праздник можно оставить позади. Теперь они укрылись в тихом убежище — закрытом кабинете химии. В помещении царил полумрак, лишь тонкие полоски света пробивались сквозь плотно закрытые жалюзи.  Хела сидела на одной из парт, а Сынчоль встал рядом, держа девушку за бедра и с диким наслаждениям целуя её губы. В этой тишине каждый звук обретал особую значимость: дыхание, шорох одежды, её тихие, заглушаемые его губами стоны. Они не спешили говорить — слова сейчас это было лишним. Вместо этого они наслаждались редкой возможностью просто быть рядом, впитывать присутствие друг друга без суеты и посторонних взглядов. Сейчас, приводя себя в порядок, они всё ещё не могли оторваться друг от друга — даже после головокружительной страсти, что только что пылала между ними. Он не спешил отстраняться: его губы, горячие и настойчивые, продолжали чертить невидимые узоры на её коже — на щеке, за ухом, на тонкой линии шеи, где пульс бился слишком часто. Каждый поцелуй отзывался лёгкой дрожью, заставлял её сердце сбиваться с ритма, несмотря на все попытки собраться с мыслями. Она же, задыхаясь от этой сладкой пытки, пыталась сосредоточиться на самом простом — застегнуть платье. Пальцы дрожали, не слушались, то и дело соскальзывали с застежки. Молния так и осталась не застегнутой, будто символизируя ту незавершённость, ту тягу, что не позволяла им разомкнуть объятия. — Сынчоль, нам… Нам надо идти, — задыхается она, прикрывая глаза, пытаясь собраться с силами. Голос звучит тихо, прерывисто, словно каждое слово даётся с усилием. Но он словно не слышит — или не хочет слышать. Его губы снова находят её шею, и она невольно запрокидывает голову ему на плечо, сдаваясь на миг этому непреодолимому притяжению. — Сынчоль, пожалуйста, — повторяет она, и в этом шёпоте смешиваются и мольба, и отчаяние, и слабая попытка сохранить остатки самообладания, — Все поймут, что мы… что мы не просто так пропали. Он наконец замедляется, но не отстраняется — лишь заглядывает в её глаза через плечо. В его взгляде — смесь нежности, упрямства и невысказанной просьбы продлить это мгновение хоть на секунду дольше. Он задерживается всего на миг: на её дрожащих пальцах на непослушной молнии платья, на её чуть подрагивающих ресницах, на её груди, что нервно вздымается от его прикосновений. — Твой отец убьет меня, узнав, что я сделал с его несовершеннолетней дочерью, — шепчет он, нежно касаясь пальцами её дрожащих и помогая справится с ненавистной молнией на платье.  — Немного подпортил, — улыбнулась Хела, — Тем более, что она была не против, — говорила девушка о себе в третьем лице.  С самого детства Хела и Сынчоль оказались невольными заложниками дружбы своих отцов. Их родители, связанные деловыми и дружескими узами, словно по негласному договору решили: дети должны быть вместе — на праздниках, в гостях, на семейных выездах. Так и вышло, что едва Хела научилась ходить — Сынчоль уже был назначен её негласным опекуном. В те годы он воспринимал это как обременительную обязанность. Маленькая Хела, с её неуёмной энергией и озорным характером, то и дело испытывала его терпение: то прятала его любимые вещи, то разрисовывала страницы учебников, то устраивала караоке с танцами прямо на его кровати. Сынчоль вздыхал, закатывал глаза, но неизменно находил её, выслушивал сбивчивые оправдания и, несмотря на раздражение, помогал убирать последствия очередного «приключения». Шли годы. Хела постепенно превращалась из шумного ребёнка в задумчивую девушку с пронзительным взглядом и привычкой кусать губу, когда она о чём‑то серьёзно размышляла. А Сынчоль, взрослея, всё больше погружался в мир отцовского бизнеса. Его дни заполнились встречами, документами, цифрами — серьёзность, которой он когда‑то так стремился казаться — теперь стала его второй натурой. И вот в тот момент, когда Хела переступила порог подросткового возраста, а её мир окрасился новыми, незнакомыми чувствами, Сынчоль уже стоял на пороге совершеннолетия. Он часто сидел за столом, заваленным бумагами, хмурил брови, проводя пальцами по строчкам отчётов, а она, незаметно для себя, начала задерживать взгляд на нём дольше, чем следовало бы. Она наблюдала, как напрягаются его плечи, когда он пытается разобраться в очередном сложном вопросе, как свет лампы подчёркивает линию скул и тень от ресниц. В эти моменты в её груди зарождалось странное, пока ещё не до конца понятное чувство — тёплое, тревожное, заставляющее сердце биться чаще. Она ловила себя на том, что запоминает его жесты: как он потирает переносицу, устав от чтения, как машинально поправляет рукав рубашки, как на мгновение закрывает глаза, пытаясь собраться с мыслями. Хела пыталась бороться с этим. Она нарочито громко шутила, чтобы скрыть смущение, нарочно спорила с ним по пустякам, лишь бы не молчать, не поддаваться этому странному притяжению. Но чем больше она старалась отстраниться, тем сильнее её тянуло к нему — к его спокойствию, к его сосредоточенности, к той внутренней силе, которую она всегда чувствовала в нём. И однажды она поняла: всё это время, пока он терпеливо сносил её детские выходки, пока защищал от мелких неприятностей, пока она смотрела на него — он незаметно стал для неё кем‑то гораздо большим. Не просто другом детства, не просто «старшим братом» по воле их отцов — а тем, кто заставлял её сердце замирать, а мысли путаться. Она не могла сделать ничего лучше, чем влюбиться в него. И эта любовь, робкая и неосознанная поначалу, постепенно крепла, превращаясь в тихое, но неумолимое чувство, которое уже невозможно было игнорировать. И вот, когда Хела уже готовилась вступить в выпускной класс, неумолимо приближаясь к своему совершеннолетию, между ней и Сынчолем наконец прорвалась та напряжённая, долго сдерживаемая волна чувств, что годами тлела под поверхностью их непростых отношений. В тот день он снова пришёл в их дом — по привычке, по долгу дружбы отцов, а может, и по тайному влечению, которое сам боялся до конца признать. Хела, словно чувствуя его внутреннюю борьбу, в очередной раз решила поиграть на нервах: её шутки стали острее, взгляды — вызывающе‑долгими, а движения — нарочито небрежными, будто она испытывала его самообладание на прочность. Сначала он лишь хмурился, сжимая челюсти, пытаясь игнорировать её провокации. Но когда она, смеясь, бросила какую‑то особенно дерзкую фразу, он вдруг рванулся вперёд, слишком резко. Она не успела ничего осознать. В одно мгновение она оказалась прижата к стене её собственной комнаты, а он навис над ней всем мощным силуэтом своего накаченного тела, отрезая любые пути к отступлению. Хела инстинктивно сжалась, почувствовав, как пространство вокруг сузилось до расстояния между их лицами. Его дыхание, горячее и прерывистое, коснулось её губ. В глазах Сынчоля, обычно таких сдержанных, сейчас бушевала буря — смесь раздражения, желания и чего‑то ещё, глубокого и невысказаного.  И тогда, в порыве эмоций, которые больше невозможно было держать взаперти, они впервые поцеловались. Этот поцелуй стал взрывом. Вспыхнули все те чувства, что они так долго скрывали: притяжение, которое росло годами, невысказанные признания, тайные взгляды, украденные мгновения близости. Их губы слились в неистовом, жадном движении, словно каждый пытался наверстать упущенное время, доказать что‑то себе и друг другу. В тот миг они оба осознали, насколько сильно их тянуло друг к другу. Чувство взаимности окутало их, как густой туман, превращая мир вокруг в нечто размытое и неважное. С этого момента их отношения изменились навсегда. Они начали встречаться тайно, украдкой, прячась от чужих глаз. Но даже в этой новой реальности Сынчоль не торопился склонять Хелой к интимной близости. Он ограничивал их связь поцелуями — глубокими, пьянящими, до цветных кругов перед глазами, но всё же лишь поцелуями. Не то чтобы он не хотел большего. О, как он хотел! Особенно в те моменты, когда Хела, сидя у него на коленях, углубляла поцелуй до такой степени, что у него перехватывало дыхание. Её пальцы путались в его волосах, её тело прижималось к нему так тесно, что он чувствовал каждый изгиб, каждое дрожание. В эти мгновения ему требовались неимоверные усилия воли, чтобы остановиться, отстраниться, сдержать рвущееся наружу желание. Он хотел, чтобы её первый раз стал особенным. Не импульсивным порывом, не случайностью, а чем‑то по‑настоящему значимым. Он мечтал о моменте, когда сможет подарить ей не просто физическую близость, а целую историю — с трепетом, заботой, вниманием к каждому её ощущению. А Хела… Она словно чувствовала его внутреннюю борьбу и, будто назло, дразнила ещё сильнее. То за праздничным столом, под прикрытием скатерти, её нога невесомо скользила по его бедру, то она наклонялась, намеренно оголяя линию декольте, ловя его взгляд и улыбаясь с невинным видом. Сынчоль сжимал в руках ручку, или нервно перекручивая её, пытаясь унять нахлынувшее возбуждение. Мысли путались, разбегались. Он знал: ещё немного — и его терпение даст трещину. Но он держался. Ради неё. И вот настал тот день — день её выпускного. Воздух был пропитан волнением. Хела стояла у зеркала в коридоре школы, дрожащими пальцами поправляя складки выпускного платья. Сынчоль появился на пороге школы вместе со своим отцом, отцом и старшей сестрой Хелы — как всегда, часть их общего, давно устоявшегося мира. Он выглядел безупречно: строгий костюм подчёркивал его стать, а в глазах читалась непривычная для него взволнованность. Их взгляды встретились лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы сердце Хелой бешено заколотилось, а в груди разлилось тепло, от которого перехватило дыхание. Она была не в себе от переполнявших её чувств. Всё вокруг — торжественные речи, вспышки фотоаппаратов, поздравления одноклассников — казалось далёким и неважным. Единственное, что имело значение, — это он, стоящий в стороне, наблюдающий за ней. Хела кое‑как дождалась вручения. Церемония тянулась бесконечно: каждая минута, каждый шаг к сцене, каждая рукопожатие казались испытанием на прочность. Она сжимала в руках заветную папку с документом, но мысли её были далеко — там, где они могли остаться наедине, где не нужно было прятать взгляды и сдерживать порывы. И вот наконец — свобода. Толпа выпускников хлынула в центр площади, а Хела, едва сдерживая нетерпение, кивнула Сынчолю в сторону старого кабинета химии. Они проскользнули внутрь, словно тени, захлопнув за собой дверь, отрезав шум праздника. Здесь, в полумраке кабинета, освещённого лишь закатным солнцем, пробивающимся сквозь пыльные жалюзи, Сынчоль наконец перестал сдерживать себя. Его руки, обычно такие осторожные, теперь уверенно притянули её к себе. Губы встретились в поцелуе — не в сдержанном, как прежде, а жадном, всепоглощающем, будто они оба наконец позволили себе то, что так долго держали под замком. Наслаждение, которое испытала Хела в тот момент, было несравнимо ни с чем. Ни с теми осторожными поцелуями, что они делили в укромных уголках её комнаты, ни с бессонными ночами, когда она, закрыв глаза, представляла его рядом. Это было нечто большее — освобождение от всех барьеров, которые они сами же возвели. Его пальцы скользили по её спине, вызывая мурашки, а она, забыв обо всём, цеплялась за его плечи, растворяясь в ощущениях. Каждый вздох, каждое прикосновение отзывались в ней волной жара, от которой темнело в глазах. Время остановилось — остались только они, этот кабинет, этот поцелуй, ставший их общим секретом, их личным праздником, куда не было доступа никому из внешнего мира.

***

Хела быстро влилась в весёлое торжество у праздничного стола, где недавние школьники, опьянённые свободой не меньше, чем сладким алкогольным пуншем, смеялись, переговаривались и наполняли бокалы. Воздух был насыщен гулом голосов, звоном посуды и ароматом фруктового напитка с лёгкой ноткой рома. Яркие бумажные гирлянды над столом колыхались от ветра, рассыпая цветные блики на лица гостей. Она взяла стакан, пальцы слегка дрожали — не то от остаточного волнения после встречи с Сынчолем, не то от нетерпения окунуться в праздничную атмосферу. Сделав небольшой глоток, она почувствовала, как тепло разливается по телу, слегка приглушая внутренний трепет. — Хела, ты куда пропала? — раздался рядом звонкий голос Оливии, её «заклятой подруги», с которой они бок о бок продержались все школьные годы, терпя друг друга скорее по необходимости, чем по искреннему желанию. Оливия возникла словно из ниоткуда — светлых кудрей, блестящих глаз и неуёмной энергии. Она придвинулась вплотную, обдав Хелой ароматом сладких духов и едва уловимым запахом пунша. — Макияж подправляла в туалете, — небрежно отмахнулась Хела, почти не глядя на подругу. Она заметила, что Оливия, как обычно, едва ли слушает ответы — её внимание уже было приковано к чему‑то другому. — Ага, — машинально отозвалась Оливия, рассеянно крутя в руках салфетку, — А кто этот молодой человек рядом с твоим отцом? Твой брат? — наконец выпалила она, и в её глазах вспыхнул неподдельный интерес. Хела невольно сжала стакан чуть крепче. Внутри шевельнулось тревожное чувство, тёплое и колючее одновременно. — У меня вообще сестра, — выдохнула она, поняв, что её подруга ничего не знает о ней, — Нет, это сын лучшего друга моего отца, — она старалась, чтобы голос звучал ровно, буднично. Но сердце билось чаще, будто напоминая о том, что произошло всего несколько минут назад в тихом кабинете химии. — Такой симпатичный, — протянула Оливия, машинально наматывая на палец короткую прядь волос. Её взгляд не отрывался от Сынчоля, который в этот момент о чём‑то беседовал с отцом Хелой, сдержанный и невозмутимый в своём строгом костюме. Хела невольно засмотрелась на него: всего пару минут назад он ласкал её губы жарким поцелуем, а сейчас, как ни в чем не бывало, разговорил с её отцом. — Познакомишь? — не унималась Оливия. Хела почувствовала, как внутри поднимается волна ревности — горячая, неожиданная, почти болезненная. Она с трудом сдержала порыв резко ответить, вместо этого лишь слегка сжала губы и сделала ещё один глоток пунша, чтобы хоть как‑то унять волнение. — У него вроде девушка есть, — произнесла она как можно безразличнее, хотя каждое слово давалось с усилием. Она старалась смотреть куда‑то в сторону, чтобы Оливия не заметила, как вспыхнули её щёки. — Ну, девушка не стена, подвинется, — ухмыльнулась Оливия, не отрывая взгляда от Сынчоля, — Такой мужчина требует регулярного внимания, оставлять его одного опасно, — продолжила она, словно рассуждая вслух, а не обращаясь к Хеле. Хела молча кивнула, чувствуя, как злость тихо закипает внутри. Она крепче сжала стакан в дрожащих пальцах, стараясь унять дрожь. В голове крутились мысли: как объяснить Оливии, что этот «мужчина» — не просто случайный гость на празднике, а тот, кто только что бессовестно и с долей животного энтузиазма лишил ее девственности в кабинете химии. Но сказать правду она не могла — не здесь, не сейчас, не этой легкомысленной подруге, которая видела в Сынчоле лишь привлекательного незнакомца. Сделав глубокий вдох, она заставила себя улыбнуться и, не говоря ни слова, направилась к столу за новой порцией пунша — лишь бы хоть на мгновение отвлечься от бушующих внутри чувств.

***

— Хела! — звонкий голос Кейт разорвал гул музыки, застав девушку врасплох. Подруга Оливии подбежала, задыхаясь от переизбытка эмоций, глаза горят, щёки пылают, — Там Оливии плохо, пойдём! — кричала она, стараясь перекричать ритмичные басы, сотрясающие стены школьного двора. Хела, уже собравшаяся домой, едва успевшая собрать свои вещи, на мгновение замерла. В голове не шевельнулось ни тени подозрения — только искренняя тревога за пусть «заклятую», но все же подругу. Она бросила сумку на ближайший стул и, не раздумывая, бросилась вслед за Кейт, чьи каблуки дробно стучали по каменной кладке. — Кажется, она перебрала с пуншем, — на бегу объясняла Кейт, толкая дверь женского туалета. Её голос звучал странно: то ли взволнованно, то ли с едва уловимой ноткой насмешки, которую Хела не успела распознать. То, что предстало перед глазами Хелой в тусклом свете открывшейся двери, заставило её сердце больно ухнуть в пятки. Мир на мгновение замер, а потом рухнул, рассыпаясь на острые осколки. Время словно замедлилось, превратив каждое движение в мучительную пытку. Сынчоль. Её Сынчоль. Тот, чьи губы ещё несколько часов назад дарили ей неистовые поцелуи. Тот, что заставлял её стонать его имя. Тот, кто обещал быть только её тайной. Он стоял, прижимаясь к Оливии всем телом, обхваченный её руками, а губы слились с её губами в страстном, бесстыдном поцелуе. Оливия цеплялась за края его пиджака, издавая громкие, прерывистые стоны. Лямки её платья были приспущены, обнажая плечи, а подол задран, открывая взгляду высокие чулки и бледную кожу бёдер. Её волосы разметались по плечам, а глаза были прикрыты в экстазе. — Ой, кажется, ей стало легче, — равнодушно пожала плечами Кейт, бросая на Хелу насмешливый, почти издевательский взгляд. В её глазах читалось злорадное удовлетворение. — Д‑да, я вижу, — выдавила из себя Хела, чувствуя, как мир вокруг теряет чёткость. Голос звучал отстранённо, будто принадлежал кому‑то другому. Она кивнула, стараясь удержать слёзы, которые уже жгли глаза, и медленно попятилась назад, словно боясь, что один неосторожный шаг разорвёт её на части. Каждый вдох давался с трудом — воздух будто сгустился, превратившись в вязкую массу, не желающую проникать в лёгкие. В груди разрасталась ледяная пустота, ломая, что-то важнее костей, вытесняя всё, что ещё недавно наполняло её сердце теплом и надеждой. Она повернулась и, не глядя под ноги, побрела прочь, оставляя позади не только их, но и ту Хелы, что доверяла ему.  — Хела, — донёсся до неё голос Сынчоля. В нём звучала растерянность, почти испуг, но для Хелой он уже превратился в далёкий, бессмысленный звук, словно доносившийся сквозь толщу воды. Она обхватила себя руками, будто пытаясь удержать внутри то, что рвалось наружу — боль, гнев, разочарование, слившиеся в один нестерпимый ком. Каждое движение давалось с трудом, словно воздух вокруг стал вязким, сопротивляясь её попыткам уйти. — Хела! — Он настиг её в два шага, оказавшись прямо перед ней. Его пальцы едва коснулись её плеч, но она резко вырвалась, будто его прикосновение обожгло её кожу. В этот момент всё, что она чувствовала к нему, превратилось в ледяную стену, через которую не могло пробиться ни одно слово, ни один взгляд. — Не трогай, — её голос прозвучал холодно, режуще. Глаза, полные слёз, смотрели на него без тени прежней нежности — только боль, острая и беспощадная, и решимость, которую она сама от себя не ожидала. — Хела, я… — начал он, делая шаг вперёд, пытаясь найти слова, которые разъяснили бы картину. В его взгляде читалось смятение, попытка оправдаться, но она не дала ему шанса. — Я не хочу, пожалуйста… Не говори ничего, — её голос надорвался, срываясь на дрожащий шёпот. Слёзы, которые она так упорно сдерживала, наконец пролились, оставляя горячие следы на щеках. Но она не позволила себе остановиться, не позволила слабости взять верх. Резко развернувшись, она обошла его, стараясь не смотреть, не видеть того, кто сделал ей так больно. Каждый шаг к выходу из школы давался ей с нечеловеческим усилием, но она шла — быстро, почти бегом, будто пыталась убежать не только от него, но и от той Хелой, которая ещё несколько часов назад верила в настоящую любовь. Двери школы распахнулись перед ней, впуская прохладный вечерний воздух, который тут же обжёг её влажные от слёз щёки. 

***

— Хела, милая… — тихий, осторожный голос отца прорвался сквозь вязкую пелену её отчаяния. Он вошёл в комнату неслышно, как умел только он — без лишнего шума, без навязчивого внимания, будто заранее чувствуя, что сейчас любое резкое движение может стать последней каплей. Хела лежала на кровати, уткнувшись в подушку, которую уже несколько часов, а до этого и несколько дней, обнимала, словно это было единственное, что удерживало её от падения в бездну. Её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий, но слёз больше не было — только глухая, выматывающая пустота внутри. На тумбочке, не переставая, вибрировал мобильный. Экран вспыхивал снова и снова — звонки и сообщения. Но она даже не притронулась к телефону. Каждое уведомление будто било по оголённым нервам, напоминая о том, что уже нельзя исправить. Отец присел на край кровати, осторожно, будто боялся спугнуть её хрупкое равновесие. Его тёплая ладонь легла на её руку, и это простое прикосновение вдруг заставило её сжаться ещё сильнее. — Там Сынчоль пришёл, — тихо произнёс он, гладя её по руке медленными, успокаивающими движениями, — Он уезжает в столицу, в наш филиал. Будет работать там. Заехал попрощаться… Вы же вроде друзья.  Его голос звучал мягко, без осуждения, без вопросов — только забота. Он не знал всей правды, и Хела была благодарна ему за это. — Угу, — едва слышно выдавила она, глядя перед собой в одну точку. Горло сжималось, но она не могла позволить себе снова разрыдаться. Не перед отцом. Она кивнула, стараясь выглядеть спокойной, хотя внутри всё кричало от боли. Нельзя было показать, насколько ей плохо. Нельзя было дать ему повод волноваться. Отец задержал взгляд на её лице, будто пытался прочесть то, что она так старательно скрывала. В его глазах читалась тревога, но он не стал настаивать, не стал выспрашивать. Просто посидел ещё немного, молча, давая ей почувствовать, что он рядом, а потом тихо поднялся и вышел. Когда дверь за ним закрылась, Хела медленно поднялась с кровати. Ноги дрожали, но она заставила себя дойти до окна. Во дворе отец что‑то объяснял Сынчолю — сдержанно, серьёзно. Парень слушал, время от времени кивая, но его взгляд то и дело поднимался к окну второго этажа. И вот он нашёл её глазами. Их взгляды встретились. В его — печаль, невысказанные слова. В её — холодная пустота, которую она изо всех сил старалась удержать, чтобы не развалиться на части прямо здесь, у окна. — Пойдём, — тёплые объятия старшей сестры обвили её плечи неожиданно, но так вовремя, — Не трави себе душу. Хела вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот, на мгновение прижалась к той, чувствуя, как её спокойствие передаётся и ей. Она последний раз взглянула вниз. Сынчоль всё ещё стоял там, глядя на неё. Потом развернулся и медленно пошёл к машине. Его силуэт становился размытым, пока окончательно не растворился в вечерних сумерках. Хела глубоко вздохнула, закрыла глаза на секунду. — Всё будет хорошо, — шептала Нана, обнимая и поглаживая её волосы.  Она искренне надеялась, что это — точка. Что этот момент, этот взгляд, это прощание станут концом той истории, которая началась так трепетно, а закончилась так больно. Что теперь она сможет начать заново.