Канто XVIII: Снежный Реквием

Снежная. Дворец Царицы. Тронный зал. Лёд здесь был не просто холодным — он дышал. Пульсировал. Каждая трещина в стенах, каждый иней на полу — всё это были глаза Царицы, которая смотрела на мир и ждала. Воздух был тяжёлым, как перед грозой, но грозы в Снежной не бывали — только вечный холод и тишина, которые давили на плечи, как могильная плита. Стены тронного зала были покрыты тончайшим слоем инея, который переливался в свете ледяных кристаллов, заменявших свечи. Голубоватое сияние падало на мраморный пол, отражаясь от него тысячами холодных бликов. В этом свете даже тени казались живыми — они тянулись к трону, к Царице, к той, кто правила этим миром льда и тишины. Арлекино вошла бесшумно, как всегда. Чёрный плащ, чёрно-белый костюм, крестовидные красные глаза. Она остановилась в десяти шагах от трона. Склонила голову ровно настолько, чтобы не нарушить протокол. Её пальцы, спрятанные в карманах плаща, были сжаты в кулаки. Она чувствовала, как ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы ран, но не разжимала их. Боль помогала сохранять контроль. — Говори, Слуга, — сказала Царица. Голос был тихим, но каждое слово врезалось в сознание, как ледяной клинок. — Операция в Нод-Крае завершена, — Арлекино говорила ровно, но в конце голос чуть дрогнул. Она позволила себе это — только один раз, только на одно слово. — Доктор усмирён. Сандроне погибла. Пулóния уничтожен. Мафиозо в забытьи. Иллюзия Лун. Тело живо, душа в ловушке. Мы не знаем, как его вернуть. Она замолчала. В зале повисла тишина — такая плотная, что можно было услышать, как потрескивает лёд на стенах, как дышит сама Царица. — Дама знает? — спросила Царица. — Нет. — Хорошо. Мафиозо пал в бою. Так будет сказано. Так будет записано. Так будут его хоронить. Арлекино подняла голову. Её крестовидные красные глаза встретились с вуалью Царицы. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное — не гнев, не отчаяние. Что-то, что она не могла назвать. Что-то, что она не позволяла себе чувствовать уже много лет. — Ваше Величество... — Ты слышала, Слуга. Похороны с почестями. Дама будет там. Она будет страдать. Она должна пройти через это. — Он не мёртв, — сказала Арлекино. Голос был твёрже, чем она чувствовала себя. Но в нём слышалось напряжение — как у натянутой струны, готовой лопнуть. — Она не знает. И не узнает, пока я не решу иначе. Арлекино сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она чувствовала, как кровь течёт по запястьям, но не разжимала пальцев. Она не могла позволить себе потерять контроль. — Слушаюсь. Она вышла. Тяжёлые двери закрылись за ней с глухим стуком. И только тогда она позволила себе выдохнуть. Её плечи опустились, голова склонилась вперёд. Она стояла в коридоре, прислонившись к холодной стене, и чувствовала, как дрожат её руки. Пьерро вышел из тени. Его белое пальто с меховым воротником почти сливалось со льдом. Маска на лице, но голос был ровным, без эмоций. Только в его светло-голубых глазах с ромбовидными зрачками мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Она не простит, — сказал он. — Я не прошу прощения, — ответила Царица. — Я требую верности. Она — Слуга. Она подчиняется. — Она — Слуга, — согласился Пьерро. — Но она — человек. Человек, который любит. А любовь — это то, чего ты не можешь контролировать, Ваше Величество. Царица смотрела на него долго. Потом медленно поднялась с трона. Её платье цвета вечной мерзлоты струилось по полу, оставляя за собой тонкий слой инея. Она подошла к окну, за которым бесконечно падал снег. — Любовь — это слабость, Пьерро. Ты должен был знать это лучше всех. — Я знаю, — ответил Пьерро. — Поэтому я и предупреждаю тебя. Он ушёл в тень. Царица осталась одна. Она смотрела на снег и думала о том, что даже холод не вечен. --- Особняк Соннелин'о. Прихожая. Здесь пахло деревом, воском и чем-то тёплым, домашним — тем, что невозможно описать словами, но что чувствуешь, когда входишь в дом, где тебя ждут. Паркет был начищен до блеска, но на нём уже виднелись следы снега и грязи, которые принесли на сапогах — следы жизни, следы дома. Тишина, которая царила здесь, не была той, что в тронном зале Царицы. Она была живой — в ней слышалось дыхание стен, треск камина, шаги, которые затихали в глубине коридоров. Здесь ждали. Гашарпун ворвался в дом без стука. Дверь распахнулась с грохотом, снег ворвался внутрь, заметая порог. Он был без куртки, рубашка висела клочьями, открывая багровый глаз на груди, который уже потух, но оставил после себя тёмный, пульсирующий след. Механическая рука дымилась, цепи волочились за ним по полу, оставляя глубокие царапины на паркете. Гарпун был сломан — зубцы погнуты, механизм расклинен. Он не помнил, когда это случилось. Может быть, когда он тащил тело Даимона. Может быть, когда он упал на колени. Может быть, когда он понял, что не смог. Он упал на колени прямо в прихожей. Не сдержался. Просто рухнул, как подкошенный. Голова опустилась, плечи сгорбились, и из его груди вырвался звук — не крик, не стон. Что-то среднее. Что-то, что звучало как… «я не смог». — Мама Василиса! Я не смог! Из гостиной выбежали женщины. Василиса — с ледяным лицом, но в глазах — паника. Она двигалась быстро, но её шаги были твёрдыми — она не позволяла себе падать. Синьора — бледная, с дрожащими руками, в простом домашнем платье, без привычной маски высокомерия. Её волосы были распущены, глаза расширены, дыхание сбито. — Что случилось, Джон? — спросила Василиса, опускаясь перед ним на колени. Её руки, тонкие и сильные, взяли его за плечи. Она смотрела в его глаза, пытаясь найти ответ. — Он в забытьи. Иллюзия Лун. Мы не знаем, как его вернуть. — Гашарпун поднял голову. Его лицо было залито кровью и слезами. — Царица хоронит его как мёртвого. — Что? — вырвалось у Синьоры. — Сказала, что он пал в бою. Восьмая не должна знать правды. — Он схватил Василису за руку. Его пальцы были холодными, дрожащими. — Я не смог. Я не смог его защитить. Он сказал, что ему страшно. Как в детстве. Как тогда, когда он боялся сестры. А я... я просто стоял и смотрел. Синьора побледнела так, что её кожа стала почти прозрачной. Шагнула назад. Вцепилась в дверной косяк так, что побелели костяшки. Её дыхание сбилось, и она почувствовала, как мир начинает кружиться перед глазами. — Нет... — прошептала она. — Нет, не может быть. Он обещал. Он сказал, что вернётся. Василиса опустилась на колени рядом с Гашарпуном, взяла его за руку — здоровую, не механическую. Она чувствовала, как дрожит его тело, как сжимаются его пальцы. Она смотрела на него — на этого огромного, сильного мужчину, который сейчас был просто разбитым мальчиком. — Ты сделал всё, что мог, Джон. Ты всегда делаешь всё, что можешь. Мы его вытащим. Я обещаю. Синьора развернулась и ушла вглубь дома, не сказав ни слова. Её шаги были быстрыми, но не твёрдыми — она споткнулась о порог, ухватилась за стену, но не остановилась. Дверь её комнаты захлопнулась с грохотом, и за ней раздался звук — что-то упало на пол. Может быть, ваза. Может быть, она сама. Василиса посмотрела ей вслед. Потом перевела взгляд на Гашарпуна. — Ты ранен, Джон. Иди на кухню. Григорий там. Он даст тебе выпить. — Я не хочу пить, мама Василиса. — Я знаю, — сказала она. — Но тебе нужно. Иди. Гашарпун не спорил. Он поднялся, шатаясь, и побрёл в сторону кухни. Цепи волочились за ним по полу, оставляя следы на паркете. --- Чёрная карета везла тело Даимона в Снежную. Колеса скрипели по заснеженной дороге, лошади дышали паром в холодном воздухе. За окнами — бесконечная белая пустота, в которой не было ни души. Только снег, только ветер, только холод. Два агента в масках сидели напротив, стараясь не смотреть на носилки. Но это было невозможно. Даже в забытьи он внушал страх. Даимон лежал неподвижно. Руки сложены на груди, пальцы сжаты в кулаки даже во сне. Лицо бледное, спокойное, почти счастливое — как у человека, который наконец-то нашёл покой. Но воздух вокруг него был холодным, как в морозильной камере. Иней покрывал его веки, его губы, его руки. Он казался статуей, высеченной изо льда — красивой, мёртвой, вечной. Каштановые волосы выбивались из-под федоры, которая лежала у него на груди. Федора не снимали — она была частью его. Как и холод, который исходил от его тела. Он лежал и не двигался, и агенты боялись даже дышать рядом с ним. — Он дышит, — сказал один агент. — Я видел, как его грудь поднималась. Он смотрел на Даимона, пытаясь уловить движение. И когда он увидел, как грудная клетка едва заметно приподнялась, его сердце забилось быстрее. Не от страха — от облегчения. — Значит, не мёртв. — Но Царица сказала... — Царица сказала хоронить его. Мы выполняем приказ. Они замолчали и больше не говорили до самого города. Но оба думали об одном: что этот человек, даже в забытьи, даже в гробу, не похож на мёртвого. Он похож на того, кто просто ждёт. Агенты боялись смотреть на него. Даже мёртвый, даже в забытьи, этот человек внушал страх. Его руки — в шрамах, пальцы — сжаты в кулаки, даже во сне. Он был похож на спящего хищника, который в любой момент может открыть глаза и разорвать всех, кто стоит рядом. --- Три часа спустя после того, как Гашарпун принёс весть. Особняк Соннелин'о. Коридор второго этажа. Здесь было темно. Свечи в бра горели тускло, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены. Портреты Соннелин'о — Виктор, Василиса, Григорий — смотрели с высоты холодными, безразличными глазами, как будто знали, что здесь произойдёт. Итан стоял у двери кабинета Даимона. В руках — старый лом, сорванный с двери первого этажа. Он не помнил, когда взял его. Просто держал. Пальцы были белыми от напряжения, костяшки побелели до синевы. Его дыхание было неровным, прерывистым. В глазах — бешеный, дикий огонь, который он не мог контролировать. Он смотрел на дверь, за которой было пусто. За которой когда-то сидел его Дон. Его спаситель. Его брат. — Я не позволю ему умереть, — прошептал он. — Я не позволю. Ян появился из тени. Бесшумно. Как всегда. В руках — «Ледяная Иллюмина». Старый меч Даимона. Тот, что висел на стене в кабинете как украшение. Старый, потёртый, но острый. Ян сжимал его так, будто это была последняя надежда. Его лицо было бледным, на скулах играли желваки, а в глазах — холодная, тяжёлая решимость. — Ты не сделаешь этого, — сказал Ян. Голос был ровным, но в нём слышалось напряжение. Как у человека, который стоит на краю пропасти и знает, что если сделает шаг — не вернётся. — Сделаю, — ответил Итан. Его голос дрожал. Но не от страха — от ярости. От отчаяния. Он развернулся к Яну, и его глаза горели. — Он в забытьи, Ян. Он мёртв для мира. А я хочу спасти его. — Он сделал шаг вперёд. — Если для этого нужно убить Синьору, Василису, Григория, всю его чёртову семью — я сделаю это. — Ты спятил, — сказал Ян. — Ты с катушек слетел. — Может быть, — ответил Итан. — Но я не позволю ему умереть. Ты слышишь меня? НЕ ПОЗВОЛЮ! Ян смотрел на него. Долго. Потом медленно поднял «Ледяную Иллюмину». Его рука не дрожала — она была твёрдой, как сталь. — Тогда я остановлю тебя, — сказал он. — Даже если для этого придётся убить тебя. — Попробуй, — сказал Итан. Они стояли друг напротив друга. Коридор был узким — слишком узким для двоих. Портреты Соннелин'о смотрели на них с высоты. Свечи в бра горели ровно, отбрасывая длинные тени. Между ними — метр пустого пространства. Метр, который разделял двух братьев, которые готовы были убить друг друга ради одного человека. Итан сделал первый шаг. Лом взметнулся вверх — тяжёлый, неуклюжий, но смертоносный. Ян ушёл в сторону. Лом врезался в стену — штукатурка брызнула, открывая старую каменную кладку. Пыль поднялась в воздух, застилая глаза. — Ты не попал, — сказал Ян. — Я только разминаюсь, — ответил Итан. Он развернулся. Лом описал дугу — и пошёл в бок Яну. Тот подставил «Ледяную Иллюмину». Металл встретился с металлом. Звук разнёсся по коридору — гулкий, пронзительный, как похоронный звон. Он отразился от стен, ударил в уши, заставил вздрогнуть портреты на стенах. Ян отступил на шаг. Потом — прыгнул. Меч свистнул в воздухе. Итан поднял лом. Удар пришёлся в центр — лом задрожал, пальцы Итана онемели. Он отлетел к стене, ударился спиной о портрет Григория. Портрет упал, стекло разбилось, и осколки брызнули в стороны, зазвенев о каменный пол. — Ты проигрываешь, Итан, — сказал Ян. — Я не проигрываю, — ответил Итан, вытирая кровь с разбитой губы. — Я просто... жду. — Чего? — Момента. Итан рванул вперёд. Лом — внизу, в корпус. Ян прыгнул, перекатился через плечо, уходя от удара. Меч — из-за спины, вверх. Итан поймал удар на лом. Но «Ледяная Иллюмина» была быстрее — Ян провернул клинок, выбил лом из рук Итана. Оружие отлетело в сторону. Итан остался без защиты. Ян навис над ним. Меч — у горла. — Всё, — сказал Ян. — Ты проиграл. Итан смотрел на него снизу вверх. В его глазах — не страх. Ярость. Отчаяние. Горе. По его щекам текли слёзы — горячие, настоящие, сметающие всю его маску хладнокровия. — Ты не понимаешь, — сказал Итан. — Ты не понимаешь, что значит потерять его. Ты не понимаешь, что значит быть тем, кого он спас. Я был никем. Просто мальчишкой из трущоб. А он... он дал мне шанс. Он дал мне имя. Он дал мне семью. А теперь он умирает. И ты говоришь мне — не спасай его? Ян смотрел на него. Меч дрогнул. Его рука, держащая оружие, чуть заметно опустилась. — Я понимаю, — сказал Ян тихо. — Я понимаю, что значит быть обязанным ему. Я понимаю, что значит хотеть спасти его любой ценой. Но не такой ценой, Итан. Он не простил бы тебя. Он не простил бы убийство своей семьи. — Я готов, — сказал Итан. — А я — нет. Ян опустил меч. Отступил на шаг. Его руки опустились, и «Ледяная Иллюмина» повисла в его пальцах, как ненужная вещь. — Я не позволю тебе убить их. И я не позволю тебе убить себя. — Он смотрел на Итана. — Ты — мой друг, Итан. Мой брат. Я не позволю тебе стать монстром. Итан смотрел на него. Слёзы — настоящие, горячие — потекли по его щекам. Он не вытирал их. — Я не хочу быть монстром, — прошептал он. — Я просто хочу спасти его. — Я знаю, — сказал Ян. — Мы все хотим. Но мы сделаем это вместе. Или никак. Он протянул руку. Итан смотрел на неё. Долго. Потом взял. Ян помог ему встать. Они стояли друг напротив друга. Разбитые. Уставшие. Но вместе. Их руки всё ещё были сжаты — в рукопожатии, которое значило больше, чем любые слова. — Ты дурак, — сказал Ян. — Ты тоже, — ответил Итан. Они усмехнулись. Сквозь кровь. Сквозь слёзы. Сквозь боль. В этот момент в коридор влетел Борис. Его рука была перевязана, но он двигался быстро. Его лицо было суровым, но в глазах — облегчение. — Что вы натворили? — спросил он, глядя на разбитую стену, на упавший портрет, на кровь на полу. — Мы... разговаривали, — сказал Итан. — Разговаривали? — переспросил Борис. — Это вы называете разговором? — У нас такие разговоры, — сказал Ян. — Дружеские. Борис смотрел на них. Потом вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Идите на кухню. Там пирожки. Мама Василиса испекла. — Пирожки? — спросил Итан. — С вишней, — сказал Борис. Итан и Ян переглянулись. В их глазах — что-то, похожее на улыбку. Первую за этот день. — С вишней? — повторил Ян. — Да. — Идём, — сказал Итан. Они пошли на кухню. Борис смотрел им вслед. Потом перевёл взгляд на разбитый коридор. — Дети, — сказал он. — Безотцовщина. --- На кухне Гашарпун пил. Не ром — он оставил его в порту. Просто крепкий чай с мёдом, который ему налил Григорий. Старик сидел напротив, опираясь на трость, и смотрел на капитана. Его глаза — выцветшие, но всё ещё острые — видели больше, чем он показывал. За окном падал снег. Медленно. Тяжело. Как будто и он не хотел падать. — Я не смог, — сказал Гашарпун. — Я не смог его защитить. Он смотрел в чашку, но не видел её. Он видел другое — лицо Даимона, его пустые глаза, его тело, которое не двигалось. Он слышал его голос: «Мне страшно, Джон». И он не мог забыть это. — Знаю, — сказал Григорий. — Но ты — капитан. Ты делаешь то, что можешь. И ты привёз его сюда. Ты дал ему шанс. — Он сказал, что ему страшно. Как тогда. В детстве. — Гашарпун поднял голову. В его глазах — боль. — Он сказал: «Мне страшно, Джон». Я никогда не слышал, чтобы он говорил это. Никогда. Григорий налил ещё чаю. Его руки — старые, с морщинами и пятнами — двигались медленно, но уверенно. — Я был таким же, — сказал он. — Когда умер его отец. Сидел на кухне. Пил. Думал, станет легче. Не стало. — Почему он с ней? — спросил Гашарпун. — С Синьорой? Она бессмертная. Он умрёт, она останется. Зачем? Григорий посмотрел в окно. Снег падал за стеклом. Он смотрел на него долго, как будто видел в нём что-то, чего не видели другие. — Я видел, как он смотрит на неё. Даже сейчас, когда он её не помнит. Он смотрит на неё так, будто она — единственное тепло в его жизни. Он не говорит ей об этом. Но я вижу. Она — его слабость. Но она же и его сила. Они оба сгорели. Она — в огне. Он — в холоде. Но вместе они могут согреть друг друга. Гашарпун смотрел на него. — Ты веришь в это? — Я видел это, — сказал Григорий. — И я знаю, что он не даст ей уйти. Даже если это убьёт его. А она — не даст ему умереть. Даже если это сожжёт её. Это — любовь, капитан. Не та, что в книгах. Настоящая. Грязная. Болезненная. Но настоящая. Гашарпун молчал. Потом поднял чашку. — За Даимона, — сказал он. — За Даимона, — ответил Григорий. Чай был горячим. Снег падал за окном. И в этой тишине, в этом холоде, в этом доме было что-то, что не давало им умереть от отчаяния. Григорий смотрел на Гашарпуна. На его взгляд, который он бросал на Арлекино, когда та проходила мимо. На его пальцы, которые сжимали чашку чуть крепче, когда она была рядом. Он видел всё. Но он молчал. Потому что знал: некоторые вещи должны происходить сами. --- Собор Святого Вечного Холода. Снег падал. Траурные ленты развевались на ветру. Царица, Пьерро, Пульчинелла, Дотторе в тени, Арлекино у колонны, Панталоне, Тарталья. Синьора у гроба. Собор был полон — но казался пустым. Люди стояли, как статуи, и смотрели на гроб. Чёрное дерево. Серебряные ручки. На крышке был выгравирован герб Соннелин'о. Он имел идеальную круглую форму — как покерная фишка, край которой состоял из чередующихся чёрных и кремовых сегментов. Внутри — две тонкие концентрические линии, обрамляющие центральное поле. В центре — кремовый круг, а в нём — композитный символ: внешний контур в форме пики, внутри которого проступало сердце, а в сердце — трефовый крест. В остром верхнем конце пики горел ромбовидный вырез — бубна. Четыре масти в одном знаке. Четыре пути к победе. Четыре ставки, которые Соннелин'о делали каждый день. Под гербом — девиз на старом снежном наречии: «Мы видим всё. Мы помним всё. Мы ждём.» Воздух был тяжёлым. Пахло воском, холодом и чем-то ещё — тем, что не имело названия. Тем, что называется смертью. Пьерро произнёс холодную речь. О долге. О жертве. О том, что Фатуи теряют лучших. Его голос был ровным, без эмоций, но в нём слышалась усталость — усталость человека, который слишком долго говорил эти слова. Панталоне сказал что-то про счета и «незакрытые контракты». Его голос был деловым, холодным, но пальцы, сжимающие золотую монету, дрожали. Тарталья — про то, что он хотел подраться с Десятым. «Настоящий бой», — сказал он. «Теперь уже не получится». В его голосе — горечь. Он не умел скрывать эмоции. Он был слишком молод для этого. Синьора молчала. Она смотрела на его лицо и не плакала. Она думала о танце, о котором он говорил. О том, что он обещал вернуться. О том, что он сказал: «Ты моё чудо». Её пальцы сжимали край гроба так, что костяшки побелели. Она не плакала. Она не могла. Слёзы застряли где-то внутри, превратившись в лёд, который душил её изнутри. Она смотрела на герб. На четыре масти. На девиз. «Мы ждём.» Марии не было. Дотторе уже взялся за дверную ручку, собираясь уйти, когда Мария подошла сзади. Она двигалась бесшумно, как тень, как хищник, который выбрал свою жертву. Схватила за плечо. Развернула. Вмазала. Звук разнёсся по собору. Громкий. Влажный. В тишине он прозвучал как выстрел. Все смотрели. Дотторе замер. Его голова была повёрнута в сторону, на щеке — красный след. Он медленно повернулся к Марии. В его красных глазах — удивление. Первый раз за долгое время — удивление. — Ты стоишь здесь. На его похоронах. И ты смеёшься, — сказала Мария. Её голос дрожал, но в нём была сталь. — Ты — ничто, Доктор. Ты — тень. Ты — копия. Ты — его ошибка. Ты — черновик, который забыли выбросить. Она отпустила его. Пошла к гробу. Остановилась. Посмотрела на брата. На его спокойное лицо. На его руки, сложенные на груди. На его федору, которая лежала у его ног. — Хороший мафиози, — сказала она. — Мёртвый мафиози. Она вышла. Дверь за ней захлопнулась. Снег ворвался в собор, заметая следы. Дотторе провёл пальцем по щеке. Там, где только что была пощёчина. Посмотрел на след, потом на Марию, выходящую из собора. Усмехнулся. — Великолепный мафиози, — сказал он. — Какой порядок. Какая жертва. Какой... театр. Панталоне нахмурился. Его пальцы перестали вертеть монету. — Ты что-то знаешь, — сказал он. — Что-то, чего не знаем мы. — Я? — усмехнулся Дотторе. — Я — всего лишь учёный, Девятый. Я ничего не знаю. Я просто наблюдаю. И делаю выводы. А выводы мои таковы: этот мафиози — не мёртв. Он просто... спит. И когда он проснётся — он будет очень зол. Он вышел. Его шаги были спокойными, уверенными. Он не боялся. Панталоне смотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на гроб. На лицо Даимона. На его спокойные руки. — Ты не мёртв, — прошептал он. — Я тоже так думаю. --- Василиса стояла у кровати мужа. Пустая подушка. Смятая простыня. Комната пахла старостью и пылью. Она провела рукой по месту, где когда-то лежала его голова. Ткань была холодной. Она чувствовала это — холод, который не уходил. — Хах... — выдохнула она. — Твою маму я похоронила. Тебя... твоего брата... твоего отца... — она замолчала, сглатывая ком в горле. — Теперь и твоего сына. Я похоронила всех, кого любила. И мне всё ещё нужно жить. Зачем? Она вышла. Дверь за ней закрылась тихо, почти неслышно. В коридоре было темно. --- Синьора сидела на полу у камина. Смотрела на огонь. Пламя плясало, отражаясь в её глазах, но они были пустыми. Мёртвыми. Как у куклы, у которой выдернули нити. Она не двигалась. Не говорила. Просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела в огонь. Арлекино стояла у двери. Прислонилась к косяку. Скрестила руки на груди. Смотрела на неё. Долго. Очень долго. В тишине слышалось только потрескивание дров и редкое дыхание Синьоры. — Ты пришла проверить, сломалась ли я, — сказала Синьора. Голос был ровным, пустым. Как будто она говорила не с Арлекино, а с самой собой. — Я пришла вытащить тебя, — ответила Арлекино. Синьора усмехнулась. Криво, горько. — Он обещал мне танец. Он обещал вернуться. Он сказал... — она замолчала, её голос дрогнул. — Он сказал, что я — его чудо. А он — моё. Как я могу жить без чуда? Арлекино смотрела на неё. Не двигалась. Не говорила. Просто смотрела. — Я не знаю, что ты чувствуешь, — сказала она наконец. — Я не знаю, что значит потерять того, кого любишь. Но я знаю, что сидеть на полу и смотреть на огонь — это не выход. Ты — не кукла. Ты — не жертва. Ты — Синьора. Ты — Розалина Кручка-Лоэнгфаер. Ты — Пылающая Алая Ведьма. Синьора не ответила. Она смотрела в огонь. Арлекино шагнула вперёд. Её голос стал жёстче. Громче. Она больше не говорила — она била словами. — Царица потеряла и сына, и мужа! А ты тут разнылась из-за какого-то сопливого мафиозного дурака! Синьора вздрогнула. Подняла голову. — Я потеряла друга! — продолжала Арлекино. — Я потеряла подругу жизни, которую я любила больше всего! Сандроне потеряла создателя! Мадам Василиса потеряла сына и мужа — и она жива! Гашарпун потерял единственного друга — и он держится! Ладно, он бухает, но он не ноет, как ты! Она нависла над Синьорой. Её голос сорвался на крик. — И ты мне тут втираешь, что жить не сможешь?! Соберись! Ты сжигала сёла! Ты — мать твою — Восьмая Предвестница Фатуи! Ты — Синьора! Ты — Розалина Кручка-Лоэнгфаер! Ты — Пылающая Алая Ведьма! Ты — не кукла! Ты — огонь! Так гори, сука! Тишина. Синьора смотрела на неё. Её глаза горели. Не огнём. Яростью. — Ты... — начала она. — Я сказала правду, — перебила Арлекино. — А теперь вставай. Покажи, что ты — не просто имя. Покажи, что ты — Синьора. Синьора молчала. Долго. Потом медленно поднялась. Её руки дрожали. Ноги не слушались. Но она встала. Она смотрела на Арлекино. Долго. Потом её губы тронула усмешка. Не горькая. Не злая. Стальная. — Я — Синьора, — сказала она. — Я — Розалина Кручка-Лоэнгфаер. Я — Пылающая Алая Ведьма. Я — та, кто сжигала армии. Я — не буду сидеть на полу и ждать, пока мир перестанет болеть. Арлекино кивнула. — Именно так. Она развернулась и пошла к двери. На пороге остановилась. — Он жив, — сказала она. — Я не знаю, где он. Но он жив. Я чувствую это. Она вышла. Синьора осталась одна. Стояла у камина. Смотрела на огонь. Но теперь — не пустым взглядом. Она сжала кулак. Пальцы побелели. Её дыхание стало глубже, тяжелее. Ярость — горячая, живая — заполняла пустоту внутри. Он жив. Я найду его. Она шагнула к окну. Снег падал за стеклом. Город спал. Но она знала — там, где-то там, идёт он. Её чудо. Её дурак. Её жизнь. Она не знала, где он. Она не знала, как его найти. Но она знала, что будет искать. Потому что она — не кукла. Она — Синьора. Она — Розалина Кручка-Лоэнгфаер. Она — Пылающая Алая Ведьма. И она горит. --- Даимон стоял в саду. Солнце грело кожу, трава мягко пружинила под ногами, воздух был наполнен запахом цветов и мёда. Где-то вдали пели птицы, звонко, беззаботно. Всё было таким настоящим — до боли. Он знал, что это — не реально. Знал, что его тело — в гробу, в соборе, в Снежной. Но здесь, в этом саду, не было боли. Не было смерти. Не было Синьоры, которая ждала и плакала. Не было команды, которая надеялась. Не было Царицы, которая хоронила его заживо. Здесь было тепло. Здесь был покой. Здесь он мог просто дышать. Он хотел остаться. Он знал, что не должен. Но он хотел. Он стоял, смотрел на яблоню, на траву, на голубое небо — и чувствовал, как медленно, но верно он перестаёт хотеть возвращаться. Может быть, здесь — хорошо. Может быть, это и есть то, что мне нужно. Тишина. Покой. Никто не умирает. Никто не ждёт. Никто не страдает. Он уже почти поверил. Уже почти сделал шаг вглубь сада, туда, где стояла беседка, где пахло мятой и счастьем. И тут он услышал её. — Проснись уже, Даня. Голос был резким, грубым, злым. Без нежности. Без тепла. Как удар. Даимон замер. Он знал этот голос. Он не слышал его — слышал? — но он знал его. — Кто здесь? — спросил он. Голос его был хриплым, как у человека, который долго молчал. Ответа не было. Только эхо. А потом сад дрогнул. Трава стала серой, небо — свинцовым. Яблоня осыпалась, цветы увяли на глазах. Тепло ушло. И осталась только она. Мария стояла у дерева. В руках — меч. Но не пустая копия. Настоящая. С живыми глазами, с болью в них, с отчаянием. — Ты что, совсем рехнулся? — сказала она. — Ты лежишь в гробу, Даня! Ты — живой! Ты — не мёртвый! А ты сидишь здесь и смотришь на солнце, как будто всё нормально! Даимон смотрел на неё. Не верил. — Ты — не настоящая, — сказал он. — Да пошёл ты, — ответила она. — Я пришла тебя вытащить. Я пришла не убивать. Я пришла сказать, что ты — дурак. Ты проспал свои похороны, Даня. Ты проспал мои слёзы. Ты проспал всё. Она шагнула ближе. Её глаза горели. — Ты нужен там. Там, где Синьора плачет. Там, где твоя команда дерётся друг с другом. Там, где Царица хоронит тебя заживо. Ты нужен живым, Данила. Не этим — сладким сном. Даимон смотрел на неё. В его глазах — боль. — Я не знаю, как вернуться, — сказал он. — Я знаю, — сказала она. — Я пришла помочь. Она протянула руку. Он смотрел на неё. Потом медленно взял. И мир перевернулся. --- Даимон очнулся в пустоте. Вокруг — бесконечная тьма. Ни стен, ни потолка, ни пола. Только холод, который шёл изнутри. Только он и его тень. А напротив стоял он. Даймон Соннелин Викторович. Он был чуть ниже — двести сорок сантиметров против двух сорока пяти. Волосы зализаны назад, гладкие, без единого выбившегося локона. На верхней губе — рваный шрам, пересекающий её вертикально. На переносице — горизонтальный, рассекающий нос. Галстук — красный, в чёрную полоску. Пальто — с белым мехом на воротнике, рукавах и по низу. Федора — полностью чёрная, без белой ленты. В его руке тускло мерцал Глаз Порчи. — Ты, — сказал Даимон. — Я, — ответил Даймон. — Я — Даймон Соннелин Викторович. Я — Мафиоза. Тот, кем ты должен был стать. — Зачем ты здесь? Даимон смотрел на него. В его глазах — боль. Не за себя. За Даймона. — Погоди.... Ты — не пустой, — сказал он. — Ты просто... сломленный. Даймон смотрел на него. Потом его лицо дрогнуло. — Боже... — сказал он тихо. — За пятьсот лет ты не научился. Не научился говорить. Не научился чувствовать. Не научился быть человеком. Даимон молчал. — Ты сломал канон, Даимон. Ты спас Синьору. Ты нарушил баланс. Я — цена, которую ты заплатил. Если бы ты не спас её — я был бы жив. Я существовал бы. Я был бы настоящим. — Я не жалею, — сказал Даимон. — Я знаю, — ответил Даймон. Он шагнул вперёд. Земля под его ногами дрогнула — из тьмы вырвались каменные шипы, острые, как лезвия. Они взметнулись к Даимону, и тот едва успел выставить ледяную стену. Лёд встретился с камнем — искры брызнули в разные стороны. Даймон не давал передышки. Он наступал. Шипы сменялись плитами, плиты — градом каменных осколков. Даимон отступал. Лёд трескался, крошился, таял под натиском гео. — Ты думаешь, что любовь — это сила? — крикнул Даймон, обрушивая на Даимона каменную глыбу. — Ты думаешь, что Синьора — твоё спасение? Она — твоя слабость. Ты умрёшь из-за неё. Она умрёт из-за тебя. Даимон уклонился. Глыба пролетела мимо, ударилась в невидимую стену и рассыпалась. Он выставил ледяной барьер — и побежал вперёд, сокращая дистанцию. Он ударил. Кулак с кастетом — прямо в корпус Даймона. Тот принял удар, но не пошатнулся. Вместо этого его рука взметнулась — и каменный клинок врезался в плечо Даимона. Боль. Холодная, острая, реальная. Даимон отлетел назад, ударился о стену пустоты и сполз на колени. Кровь текла по руке, по пальцам, по льду, который таял под ним. — Ты слаб, — сказал Даймон, подходя. — Ты всегда был слаб. Ты просто прятал это за льдом. Даимон поднял голову. В его глазах — не боль. Ярость. — Я не слаб, — сказал он. — Я — Соннелин'о. Он поднялся. Лёд вырвался из его ладони — и ударил в Даймона стеной. Тот выставил гео-щит, но лёд пошёл трещинами, сковывая камень. Даймон дёрнулся — и его щит рассыпался. Даимон бросился вперёд. Удар — в челюсть. Ещё один — в корпус. Третий — в плечо. Даймон отступил, но не упал. Его рука сжала Глаз Порчи — и гео ударило ответной волной. Даимон отлетел. Снова. Упал. Снова поднялся. — Ты не сдашься? — спросил Даймон. — Нет, — ответил Даимон. Даймон смотрел на него. Долго. Потом его лицо изменилось. Гнев ушёл. Осталась только усталость. — Ты — дурак, — сказал он. — Ты спас её. Ты нарушил баланс. Ты выбрал её. Ты не знаешь, что такое любовь, но ты знаешь, что не можешь без неё. Он шагнул ближе. Его голос стал тише. — Я люблю ли? — спросил он. Даимон смотрел на him. — Увы не знаю, — сказал he. — Любишь ли ты Синьору? — спросил Даймон. Даимон молчал. — Увы не знаю, — повторил he. Даймон смотрел на него. Потом улыбнулся. Впервые — по-настоящему. Тепло. — Ты — дурак, — сказал он. — Ты спас её. Ты выбрал её. Ты не знаешь, что такое любовь, но ты знаешь, что не можешь без неё. Это и есть любовь, Даимон. Он положил руку на плечо Даимона. — Я умру, Даимон. Я уйду. Я закрою этот дисбаланс. Ты и она — будете жить. А я… я просто исчезну. — Не надо, — сказал Даимон. — Пусть так, — сказал Даймон. — Пусть вы оба живы будете. Умрёт один — живы два. Либо ты, либо она. Умрёшь ты, но точнее — я. Он шагнул ещё ближе. Его лицо — в сантиметре от лица Даимона. — Ты будешь жить. Ты будешь любить. Ты будешь бороться. Ты будешь падать и вставать. Ты будешь помнить меня. Но ты не будешь один. Он улыбнулся. — Я — не умираю. Я просто возвращаюсь туда, откуда пришёл. В твою тень. В твою память. В твоё сердце. Я буду там. Всегда. Он положил руку на грудь Даимона. — Живи, Даимон. Люби. Будь счастлив. Он исчез. Даимон остался один. Стоял в пустоте. Смотрел в никуда. — …Не вышло, — сказал он тихо. — Я не смог его спасти. Он закрыл глаза. И провалился в темноту. --- Снег падал на перрон. Крупные, тяжёлые хлопья укрывали рельсы, фонари, крыши вагонов. Поезд стоял у платформы, выпуская пар. Мария стояла у входа в вагон. В чёрном пальто, с высоким воротником. Её лицо было бледным, под глазами — тени. Она смотрела в сторону города — туда, где за крышами угадывался шпиль собора. Где она оставила брата. Где она была. Где она сделала всё, что могла. Шанс стоял рядом. — Ты сделала всё, что могла, — сказал он. — Он не проснулся, — сказала Мария. Голос дрожал. — Я заходила к нему в сон. Я пыталась его вытащить. Он не проснулся. — Он проснётся, — сказал Шанс. — Откуда ты знаешь? — Потому что он — Соннелин'о, — сказал Шанс. — Он не умирает. Он просто ждёт. Мария смотрела на город. Снег падал на её плечи. — Пошли, — сказал Шанс. — Он обречён. Нам стоит отправиться в Фонтейн. Она молчала. Потом кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Мы едем в Фонтейн. Они шагнули в вагон. Поезд тронулся. Мария сидела у окна. Смотрела на перрон. На снег. На город, который уходил назад. Она смотрела туда, где остался её брат. Где он лежал в гробу. Или уже нет. Она прижалась лбом к холодному стеклу. Слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их. — Прощай, брат, — прошептала она. — Я вернусь. Шанс сидел рядом. Держал её за руку. Не говорил ни слова. Впереди был Фонтейн. --- Он очнулся в гробу. Темнота. Плотная, как стена. Пальцы ощупывали холодное дерево. Пространство — тесное, не дающее развернуться. Руки сложены на груди. Он лежал неподвижно. Дышал. Ждал. Всё, что было — сад, солнце, трава, Мария, Даймон, битва, слова — всё это было внутри. Внутри его головы. Внутри его сердца. Иллюзия, которая стала реальностью на мгновение. А теперь — кончилась. Он закашлялся — хрипло, надсадно, с привкусом железа на языке. Во рту — кровь. Он сглотнул. Боль пронзила горло. Я жив. Я вернулся. Я не остался там. Он открыл глаза. В полной темноте он не видел ничего. Но он чувствовал. Холод дерева. Запах воска. Сырость земли, которая тянулась к нему снизу. Гроб. Я в гробу. Меня закопали заживо. Он усмехнулся. Криво. Устало. Одними уголками губ. — Ну и дела, — сказал он себе. Голос — хриплый, но с той же ленивой, чуть насмешливой интонацией. — Вы думали, что гроб остановит Соннелин'о? Он упёрся ладонями в крышку. Надавил. Гвозди выходили из дерева с противным скрежетом — медленно, с хрустом, как будто само дерево не хотело его отпускать. Крышка приподнялась. Серый свет проник внутрь — тусклый, холодный, утренний. Он откинул её в сторону. Сел. Кровь капала с разбитых губ на белую рубашку, оставляя тёмные пятна. Он стёр кровь тыльной стороной ладони, размазывая по щеке. Всё, как я люблю. Он попытался встать — и чуть не упал. Ноги не слушались. Онемели за время, что он пролежал в забытьи. Он ухватился за край саркофага, подтянулся. Встал. Медленно. Тяжело. Каждое движение отдавалось болью во всём теле. Федора — на месте. Она лежала у его ног, на дне гроба. Он поднял её. Надел. Поправил поля. Привычное движение — и мир стал чуть более знакомым. Глаз Бога лежал на краю саркофага. Крио. Разбитый. Трещина от центра до края, ровно посередине. Он взял его, сжал в ладони. Свет внутри мигнул — и стал ровнее. Холод перетекал из камня в его ладонь, из ладони — обратно. Я — Соннелин'о. Я — Дон. Я не умираю в гробах. Он сделал шаг вперёд. Второй. Третий. И тут — услышал. Всхлип. Тихий. Испуганный. Сдавленный. Даимон медленно повернул голову. У колонны, с мокрой тряпкой в руках, стояла горничная. Молодая. Лет двадцати. В простом сером платье, с белым передником. Она смотрела на него огромными глазами. Её лицо было белым, как простыня. Тряпка выпала из рук и шлёпнулась на каменный пол с мокрым, глухим звуком. — Господи... — прошептала она. Даимон смотрел на неё. Не двигался. Не говорил. — Господи помилуй... — повторила она. Её голос дрожал, пальцы тряслись. Она попятилась назад, наступила на подол платья и чуть не упала. — Вы... вы... Она указала дрожащей рукой на гроб. На него. — Вы же... вас же хоронили! Вас же... все видели! Царица! Предвестники! Весь город! А вы... Даимон смотрел на неё. Его лицо было спокойным. Безразличным. Но внутри — что-то дрогнуло. — Я живой, — сказал он. Голос — низкий, хриплый, с тем самым акцентом, от которого у неё подкосились колени. Она смотрела на него. Смотрела на его разбитое лицо, на кровь на рубашке, на федору, которая сидела на нём как влитая. Смотрела в его глаза — холодные, пустые, но живые. — Вы... вы выбрались... из гроба... — прошептала она. Даимон медленно кивнул. — Да. Горничная замерла. Её губы дрожали. — Но... но как? Это же... это же невозможно... Даимон смотрел на неё. Потом его губы тронула лёгкая усмешка — кривая, усталая. — Я — Соннелин'о, — сказал он. — Мы не умираем в гробах. Она смотрела на него. Долго. Потом её страх начал уходить. Сменяться чем-то другим. Удивлением. Неверием. И — чем-то, что она не могла объяснить. Она опустилась на колени. Прямо на холодный каменный пол. — Господи, — прошептала она. — Вы... вы воскресли. Даимон смотрел на неё. Сделал шаг вперёд. Ноги наконец начали слушаться. — Встань, — сказал он. — Не надо на коленях. Она подняла голову. В её глазах — слёзы. Не от страха. От потрясения. — Я... я не знаю, что сказать, — прошептала она. — Ничего, — сказал Даимон. — Ты ничего не видела. Ты ничего не слышала. Ты просто убирала собор. И никого здесь не было. — Но вы же... — Я ушёл, — сказал он. — Пока никто не пришёл. Она смотрела на него. Потом медленно кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Я... я ничего не видела. Даимон кивнул. — Умница. Он пошёл к выходу. Его шаги — сначала неуверенные, но с каждым разом всё твёрже. Он вышел из собора. Снег падал на его лицо. Горничная осталась стоять на коленях у гроба. Смотрела ему вслед. Её сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она подняла тряпку. Посмотрела на гроб. На пустой гроб. На следы крови на белой рубашке, которая лежала там — он снял её перед уходом? Она не знала. Она перекрестилась. Не по привычке. Просто потому что не знала, что ещё делать. — Господи помилуй, — прошептала она. И продолжила убирать. --- Царица стояла у входа. Одна. Снег падал на её плечи, но не таял — он лежал на её платье, как на мёртвой земле. Её волосы — серебристо-голубые, длинные, струящиеся — сливались с инеем, покрывающим стены собора. Она стояла с гордой осанкой, руки сложены перед грудью в мягком жесте. Это была классическая королевская поза, транслирующая власть и спокойствие. На голове сияла корона — не золотая, а ледяная, с заострёнными, ветвистыми лучами. Её плечи укутывал объёмный белый мех, а под ним струилась бело-голубая ткань с серебряной вышивкой. Её уши — заострённые, эльфийские — выдавали в ней нечто древнее. Не просто Архонта. Кого-то, кто помнил мир до богов. Даимон вышел из собора. Снег падал на его лицо, таял на щеках, смешивался с кровью. Он остановился в трёх шагах от неё. Не поклонился. Не склонил голову. Просто стоял. — Ваше Величество, — сказал он. Голос — хриплый, но с той же лёгкой насмешкой. — Решили проверить, не сбежал ли я? — Ты выбрался, — сказала она. — А Вы думали, я останусь? Царица смотрела на него. Долго. Слишком долго. В её холодных глазах мелькнуло что-то — но тут же исчезло. — Я рада, что ты жив, — сказала она. Голос был ровным. Но в нём — что-то, чего он не слышал раньше. —Даимон. Ты живёшь уже больше пятисот лет. Служишь столько же. А ты всё ещё не понимаешь, что ты — не просто инструмент. Ты — сила. Ты — порядок. Ты — тот, кто строит. Но ты — не машина. Ты — человек. Даимон замер в недоумении. — Я знала, что ты вернёшься, — продолжала она. — Я знала, что ты — не из тех, кто умирает в гробах. Но я не знала, как долго ты будешь там. И я боялась, что ты не успеешь. Она протянула руку. На секунду коснулась его щеки — и убрала. — Ты — мой самый ценный инструмент, Даимон. Ты — тот, кто строит порядок. Ты — тот, кто не боится. Ты — тот, кто возвращается. Даимон смотрел на неё. В её глазах — холод. Но в этом холоде — что-то новое. Что-то, что он не мог прочитать. — Я придумаю, как всё обустроить, — сказала она. — Ты вернулся. Значит, всё будет по-новому. Она сделала паузу. Посмотрела на него с высоты своего величия. — У меня есть для тебя подарок, — сказала она. — Резиденция. Та, где ты жил в детстве. Я сохранила её. Я знала, что ты вернёшься. Даимон смотрел на неё. — Вы сохранили мой дом? — спросил он. — Я сохранила всё, — сказала Царица. — Потому что я знала, что ты вернёшься. Он смотрел на неё. Долго. Потом медленно покачал головой. — Я не подкупаюсь, — сказал он. — Я не пытаюсь подкупить тебя, — ответила она. — Я просто возвращаю тебе то, что ты потерял. Он усмехнулся. Криво, одними уголками губ. — Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Но при одном условии. — Каком? — Вы скажете Синьоре, что я жив. Лично. Чтобы она услышала это от Вас. Не от меня. От Вас. Царица смотрела на него. В её глазах — что-то, похожее на уважение. — Хорошо, — сказала она. — Я скажу. — И ещё, — добавил Даимон. — Я хочу, чтобы Вы отдали приказ: никто не смеет трогать мою семью. Ни мою мать. Ни моего деда. Ни мою сестру. Если кто-то посмеет поднять руку на Соннелин'о — я лично найду его и сделаю так, что он пожалеет, что родился на свет. Царица молчала. Потом медленно кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Я даю слово. Твоя семья будет в безопасности. Даимон кивнул. — Тогда я иду домой. Она смотрела на него. Снег падал между ними. — Ты изменился, — сказала она тихо. — Я стал собой, — ответил он. Он развернулся и пошёл. Его шаги были медленными, тяжёлыми — но он шёл. Не падал. Не останавливался. Царица смотрела ему вслед. Снег падал на её плечи, но не таял. --- Даимон шёл по снегу. Медленно. Каждый шаг давался с трудом. Но он шёл. Он не помнил дороги. Но его ноги несли его сами — по знакомым улицам, мимо знакомых зданий. Он шёл, сжимая в руке разбитый Глаз Бога. Холод перетекал из камня в его ладонь, из ладони — обратно. Даймон ушёл. Он пожертвовал собой. Чтобы я мог жить. Он остановился на перекрёстке. Посмотрел на свои руки. На дрожащие пальцы. Сжал их в кулак. Пальцы перестали дрожать. Я — Соннелин'о. Я — Дон. Я не умираю в гробах. Я просто жду. И я возвращаюсь. Он пошёл дальше. Снег падал на его лицо. Ветер дул в спину. Город просыпался — редкие фонари, редкие тени, редкие шаги. Он шёл не в особняк. Не к семье. Не к Синьоре. Он шёл в казино. В «SonneDebito». Свою территорию. Своё место силы. Место, где он мог проверить, что его мир не рухнул без него. Место, где он мог побыть один, собраться с мыслями, понять, что дальше. Казино «SonneDebito» стояло в самом сердце Снежной — между банком Панталоне и особняком старой знати. Здание было массивным, из чёрного камня, с золотыми буквами над входом. Буквы светились тусклым, тёплым светом, отражаясь в снегу. Над дверями — герб Соннелин'о. Покерная фишка. Четыре масти в одном символе. Даимон подошёл к дверям. Его шаги были медленными, но уверенными. Он толкнул дверь. Внутри пахло деньгами, дорогим табаком и чужим отчаянием. Зал был огромным — ряды столов, рулетки, покерные столы. Люди играли, выигрывали, проигрывали. Крупье в чёрных жилетах двигались бесшумно, как тени. Официантки с подносами скользили между столами. Казино работало. Как часы. Как и должно было. Даимон прошёл вдоль стен. Медленно. Оглядывая зал. Проверяя. Всё было на своих местах. Его люди — за столами, у выходов, в тени. Всё под контролем. За столиком у дальней колонны сидел мужчина. Высокий, крепкий, в чёрной военной форме с меховым плащом на плечах. Короткие тёмно-серые волосы, строгое лицо, спокойный взгляд. Он не играл. Он сидел, сложив руки на столе, и смотрел прямо на Даимона. Без вызова. Без угрозы. Просто — смотрел. Даимон узнал его. Валерий. Ректор Королевской военной академии. Майор Фатуи. Тот, кто поддерживает «Стужу». И при этом — не враг. Даимон медленно подошёл к его столу. — Валерий, — сказал он. — Давно не виделись. — Давно, — ответил тот. — Ты выглядишь... неважно. — Вылез из гроба, — усмехнулся Даимон. — Это не всегда идёт на пользу. Валерий чуть заметно улыбнулся — холодно, но без злобы. — Слышал, ты вернулся. Решил убедиться сам. — И что убедился? — Что ты всё такой же. Живучий. Упрямый. Даимон сел напротив. — Ты здесь не просто так, — сказал он. — Нет, — согласился Валерий. — Я здесь, чтобы поговорить. О «Стуже». О твоём месте в ней. — Я за «Стужу», — сказал Даимон. — При одном условии: моя семья не пострадает. Валерий смотрел на него. Молчал. — Ты ставишь условия Царице? — спросил он наконец. — Я ставлю условия тем, кто хочет использовать меня, — ответил Даимон. — Если я буду частью «Стужи» — я хочу знать, что мои люди в безопасности. Валерий кивнул. Медленно. Обдумывая. — Царица не любит, когда ей ставят условия, — сказал он. — Она не любит, когда её не слушаются, — поправил Даимон. — Я слушаюсь. Но я не хочу, чтобы моя семья стала пешкой в чужой игре. — Ты просишь гарантий, Соннелин'о. — Я прошу сделки. Валерий смотрел на него. Долго. Потом его губы тронула тонкая усмешка. — У тебя есть месяц, — сказал он. — Докажи, что ты полезен. Тогда мы поговорим о гарантиях. — Идёт, — сказал Даимон. Валерий встал. Поправил плащ. — Не умирай до этого, — сказал он. — Было бы обидно потерять такого союзника. — Не планирую, — ответил Даимон. Валерий ушёл. Тихо. Спокойно. Как и появился. Даимон остался сидеть. Смотрел на его пустой стул. Снег падал за окнами казино. «Месяц, — подумал он. — Хорошо. У меня есть время.» Он поднялся и пошёл к выходу.