Канто XVII: Победа?

Нод-Край. Лаборатория Дотторе. Коридор. Тьма здесь была не просто отсутствием света. Она была живой. Она пульсировала. Медленно. Тяжело. Как сердце умирающего зверя. Она сочилась из трещин в стенах — чёрная, липкая, пахнущая гнилью и озоном. Она клубилась под потолком, сворачивалась в углах, шевелилась, когда никто не смотрел. Воздух был тяжёлым. Не влажным — тяжёлым. Каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие наполнялись не воздухом, а свинцом. Пахло формалином, горелой плотью и чем-то ещё — древним, забытым, тем, что не должно было вырваться на свободу. Факелы на стенах горели синим. Не жёлтым, не оранжевым — мёртвым, холодным флогистоновым светом. Он не согревал. Он освещал ровно настолько, чтобы видеть, куда ступаешь, и не давал разглядеть, что ждёт впереди. Стены были покрыты схемами, чертежами, формулами. Кто-то потратил годы, чтобы нанести их сюда. Кто-то считал, что это спасёт мир. Теперь на них засохла чужая кровь. Росчерки, брызги, отпечатки пальцев — предыдущие экспедиции не возвращались. Коридор вёл вниз. Под уклон. Каждый шаг отдавался эхом — гулким, пустым, как по мраморному полу в пустом соборе. Только здесь не было ни бога, ни надежды. Только камень, тьма и запах смерти. Паймон прижалась к Люмин сильнее. Крылья феи не трепетали — впервые за всё время. Они просто замерли, прижатые к спине, как у испуганного зверька, который чувствует, что бежать некуда. — Здесь как в могиле, — прошептала она. Голос дрожал. Не от холода — от предчувствия. Люмин не ответила сразу. Она смотрела вперёд. В темноту, которая не кончалась. — Не говори так, — сказала она наконец. — Почему? — Потому что ты права. --- Они шли молча. Девять теней в сером мареве. Варка — впереди. Великий Магистр Ордо Фавониус. Тот, кого считали мёртвым. Меч за спиной, доспехи покрыты копотью. Он не говорил. Командир не болтает перед боем. Но его правая рука, сжимающая рукоять меча, побелела до костяшек. Он чувствовал это место. Оно пахло так же, как Каэнри'ах перед падением. Арлекино — рядом. Чёрный плащ, чёрно-белый костюм, крестовидные красные глаза. Клинки наготове. Она сканировала стены — каждую трещину, каждую тень. Она ждала этого момента два года. Боялась его. Но не отступила бы, даже если бы могла. Её дыхание было ровным — слишком ровным, как у снайпера перед выстрелом. Люмин и Паймон — чуть позади. Меч Путешественницы в ножнах, но рука на эфесе — не напряжённая, а готовая. Как у человека, который знает, что секунда решает всё. Паймон прижималась к её плечу. Маленькая, белая, почти светящаяся в этом мраке. Она не плакала. Но губы дрожали. Лаума и Флинс — с краю. Лук и копьё. Светоносцы. Дети Морозной Луны. Они видели Рери. Они знали, что такое тьма. Но эта тьма была другой — она пахла лабораторией. Формалином. Смертью, которую разобрали на детали и собрали заново. Лаума держала лук так, что тетива врезалась в пальцы. Флинс не моргал. Сандроне — в центре. Седьмой Предвестник. Марионетка. Она не говорила с тех пор, как узнала, что Сигма убил её агента. Вырезал глаза. Оставил в канале. Она не говорила — но Пулóния был готов. Её фарфоровое лицо — обычно бесстрастное, почти кукольное — было напряжено. Пальцы на панели управления двигались с той особенной, судорожной точностью, которая бывает только перед схваткой не на жизнь, а на смерть. Пулóния — за её спиной. Огромный механический робот. Красные глазницы горели ровно, без мерцания. Его металлические сочленения почти не издавали звуков — только тихий, едва уловимый свист пневматики. Он не говорил. Никогда не говорил. Только защищал. Только был рядом. Только умирал, когда это было нужно. Гашарпун и Борис — замыкали. Гашарпун был без куртки. В одной рубашке с закатанными рукавами. Механическая рука — новая, собранная наспех в порту Нашгорода — шипела пневматикой. Влажность действовала на неё, заставляя иногда барахлить. Гарпун на плече — массивный наруч с тремя зубцами — был чистым. Он не пил перед выходом. Впервые за много дней. Дрожал. Не от страха — от предчувствия. От запаха. От того, что проклятие внутри него шевелилось, просыпалось, требовало выхода. Борис шёл рядом. Огромный — метр восемьдесят девять — в чёрном пальто, распахнутом на груди. Лицо широкое, грубое, почти добродушное в покое. Но сейчас в нём не было добродушия. Глаза — маленькие, глубоко посаженные — смотрели вперёд с холодной, тяжёлой решимостью. Социофоб, который годами прятался за спиной Дона, сейчас шёл в авангарде смерти. Потому что Борис не умел отступать, когда свои в опасности. И впереди всех — Даимон. Федора низко надвинута на глаза — так, что видны только скулы и лёгкая щетина. Каштановые растрёпанные волосы выбиваются из-под полей. «Ярость Льда» — меч из древних кузниц — за спиной. Голубые прожилки на лезвии пульсируют в такт с его сердцем. Чёрное длинное пальто распахнуто. Красный галстук — единственное яркое пятно — тускло мерцает в синем свете факелов. Он шёл легко. Уверенно. Не оглядывался. Не вслушивался. Он был в идеальной форме. Не ранен. Не устал. Не вымотан. Его Крио Видение пульсировало ровно, без сбоев. Гнозис, спрятанный во внутреннем кармане, спал — убаюканный его холодом. Руки — частично закрытые перчатками, под которыми старые шрамы и свежие мозоли — висели расслабленно вдоль тела. Но это спокойствие хищника, который готов к прыжку. Холодные голубые глаза смотрели вперёд с той спокойной жестокостью, которая заставляла врагов молиться ещё до того, как он выхватит меч. — Дон, — тихо сказал Борис. Голос Бориса — низкий, глухой — прозвучал в тишине коридора как удар колокола. Все замерли. — Что? — не оборачиваясь, ответил Даимон. — Там, внутри... я чувствую. Что-то не так. Даимон не остановился. Не замедлил шаг. — Всё не так, Борис, — ответил он. — Поэтому мы здесь. Чтобы сделать правильно. Он толкнул дверь в центральный зал. Металлическая створка открылась со стоном — низким, протяжным, как у раненого животного. Петли заскрипели, но не сломались — просто сдались. Сдались тому, кто шёл с той стороны. Тьма хлынула наружу. Холодная. Густая. Они вошли. --- Центральный зал. Зал был огромным. Не просто большим — нечеловеческим. Каменный пол уходил в темноту на сотню метров вперёд. Стены терялись где-то наверху, в клубах синего флогистонового тумана. Потолка не было видно — только бесконечная, давящая пустота, в которой медленно вращались какие-то механизмы. В центре зала, на возвышении из чёрного камня, стояла колба. Огромная. В два человеческих роста. Из тёмного стекла, покрытого рунами. Внутри пульсировала жидкость — чёрная, с красными прожилками. Куувяки. Древняя энергия, старше семи элементов. Та самая, которую Дотторе пытался подчинить. Та самая, которая уже убила сотни людей. В глубине колбы угадывались лица. Не отражения. Не иллюзии. Те, кого Дотторе убил. Те, кого он использовал. Те, кто так и не стал частью его великого эксперимента. Они плавали в чёрной жидкости, открывая рты в беззвучных криках, и их глаза — пустые, белые — смотрели на вошедших. Паймон отвернулась. Её вырвало — тихо, почти беззвучно, но все услышали. Люмин положила руку ей на спину. Не сказала ни слова. А перед колбой стоял он. Сигма. Последний сегмент Дотторе. В белом лабораторном халате, залитом чем-то тёмным — то ли вином, то ли кровью. В маске, закрывающей нижнюю часть лица. Без оружия. Не прятался. Не нападал. Просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на вошедших. Как учитель на провинившихся учеников. Как мясник на скот, который сам пришёл на бойню. — Вы пришли, — сказал он. Голос — ровный, спокойный, почти ласковый. В нём не было ни страха, ни уважения, ни даже злобы. Только любопытство. Холодное, клиническое любопытство учёного, который только что получил новый материал для эксперимента. — Быстрее, чем я ожидал, — продолжил он. — Я думал, вы будете умнее. Или трусливее. Но вы пришли. Все. Сразу. Это... удобно. — Сигма, — сказал Варка. Его голос был тяжёлым, как камнепад. — Твои эксперименты угрожают всему Тейвату. Царица приказала остановить тебя. — Царица? — Дотторе усмехнулся. Усмешка была слышна даже сквозь маску. — Царица сидит в своём ледяном дворце и смотрит на карту. Она не понимает. Никто не понимает. Я не угрожаю Тейвату. Я его спасаю. — От чего? — спросила Люмин. Её голос был твёрже, чем она чувствовала себя. — От него самого, — ответил Дотторе. — Мир ломается. Архонты слабеют. Бездна наступает. А я... я могу дать ему новую форму. Новую силу. Новую жизнь. Цена? Несколько тысяч жизней. Что такое несколько тысяч по сравнению с миллиардами? — Ты убиваешь людей, — сказала Арлекино. Её крестовидные красные глаза не отрывались от Дотторе. — Жертвы неизбежны, — ответил он. — Вы сами это знаете. Сколько вы убили, Четвёртая? Сколько приказов подписали вы за эти годы? Сколько людей погибло из-за ваших решений? Арлекино молчала. — То-то, — сказал Дотторе. — Мы все убийцы. Просто я — честный. Он перевёл взгляд на Сандроне. — А ты, Седьмая... — его голос стал почти нежным. — Ты привела свою игрушку. Пулóния. Хорошая работа. Лучшая, что я видел за последние сто лет. Жаль, что сегодня она сломается. Сандроне не ответила. Её пальцы, тонкие, бледные, с идеальным маникюром, сжали рычаги управления. Костяшки побелели. Пулóния сделал шаг вперёд — один, тяжёлый, металлический. Красные глазницы горели ровно, без страха, без сомнения. — Ты убил моего агента, — сказала Сандроне. Голос её дрогнул. Впервые за всё время — дрогнул. — А, вы про ту, которая следила за мной? — Дотторе пожал плечами. — Она мешала. Думала, что я не замечу. А я заметил. И сделал предупреждение. — Ты вырезал ей глаза, — сказала Сандроне. Не вопрос. Констатация. — Чтобы другие смотрели внимательнее, — ответил Дотторе. — Разве это не логично? Глаза — инструмент наблюдения. Если инструмент не работает — его заменяют. Или... демонстрируют неисправность остальным. Сандроне закрыла глаза. Её фарфоровое лицо — обычно спокойное, почти безжизненное — исказилось на секунду. Боль. Гнев. Что-то ещё, чего никто не видел в ней раньше. Она открыла глаза. В них не было слёз. Только сталь. — Ты за это ответишь, — сказала она. — Посмотрим, — ответил Дотторе. --- Дотторе ударил первым. Не побежал. Не прыгнул. Просто поднял руку — и из его ладони вырвался сгусток Куувяки. Чёрный. Пульсирующий. С лицами внутри. Он летел не в Варку. Не в Даимона. Не в Люмин. В Сандроне. Пулóния загородил её собой. Не по команде — инстинктивно. Как щит. Как пёс. Как рыцарь, который не умеет говорить, но умеет умирать. Робот вскинул руки. Силовой щит вспыхнул — синий, прозрачный, пульсирующий энергией. Энергией, которую Сандроне собирала по крупицам годами. Энергией, которую она вложила в своё лучшее творение. Энергией, которая сейчас трещала по швам. Сгусток ударил. БАХ. Звук был такой, будто два поезда столкнулись на полной скорости. Металлический, грохочущий, с визгом пневматики и треском разрываемых проводов. Щит выдержал. Но треснул. Первая трещина пошла от центра к краю — тонкая, почти незаметная, но Сандроне увидела её. Увидела — и её сердце пропустило удар. — Пулóния! — крикнула она. Робот не ответил. Он не умел говорить. Он только защищал. Вторая трещина. Из сочленений повалил пар — белый, густой, горячий. Пневматика завыла — низко, глухо, как раненое животное. Из коленных суставов посыпались искры. — Держись! — крикнула Сандроне, вжимая пальцы в панель управления. Пальцы дрожали. Пальцы, которые никогда не дрожали. Третья трещина. Силовой щит задрожал. Его синее свечение стало мерцать — то ярче, то тусклее, то ярче, то тусклее. Как свеча на ветру. Как надежда в этом аду. — Сломайся, — шептал Дотторе. Он не кричал. Он говорил тихо, почти ласково, как уговаривают ребёнка съесть горькую ложку лекарства. Но его голос разносился по залу, заглушая вой пневматики и треск щита. Четвёртая трещина. Щит рухнул. Не просто отключился — рухнул. Синее свечение погасло, и на секунду всем показалось, что они ослепли. Потому что привыкли к этому свету. Потому что Пулóния был надеждой. Потому что он не подводил. Он подвёл. Сгусток тьмы врезался в него. Механическое тело разлетелось на части. Не взорвалось — разорвалось. Металлические пластины разлетелись в стороны, вонзаясь в стены, в пол, в потолок. Одна — острая, как бритва — пролетела в сантиметре от лица Арлекино. Другая вонзилась в колонну за спиной Лаумы, заставив её вздрогнуть. Правая рука отлетела в сторону, ударилась о колонну и упала на пол с глухим, мёртвым звоном. Металлические пальцы ещё дёргались — конвульсии умирающей машины — и через секунду замерли. Левая нога подломилась. Пулóния рухнул на колено. Грудная пластина была пробита насквозь — сквозь неё было видно внутренности: шестерёнки, провода, пневматические трубки, из которых с шипением вырывался воздух. Красные глазницы мигнули — раз, два — и потухли. Пулóния завалился на бок. Грохот, когда он коснулся пола, был таким, что задрожали стены зала. Из разбитых сочленений сыпались искры, шипела пневматика, но Пулóния не двигался. Мёртв. --- Сандроне смотрела на это. Она стояла на коленях. Не помнила, как упала. Не помнила, когда пальцы разжали рычаги управления. Просто — в какой-то момент поняла, что стоит на коленях на холодном каменном полу, а перед ней — обломки того, кого она создавала двадцать лет. Двадцать лет. С того самого дня, когда она, ещё подростком, нашла в руинах древней цивилизации чертежи механического стража. Двадцать лет она вкладывала в Пулóнию всё — деньги, время, душу. Она спала в мастерской, когда не могла остановиться. Она плакала, когда какой-то узел отказывался работать. Она смеялась, когда он впервые сделал шаг. Пулóния был не просто роботом. Он был её ребёнком. Её фарфоровое лицо — всегда спокойное, всегда бесстрастное — дало трещину. Не фигурально. Буквально. Трещина пошла от виска до подбородка — тонкая, почти незаметная, но из неё сочилась светящаяся жидкость. Не кровь. Что-то другое. То, что заменяло ей кровь. То, что делало её похожей на куклу. Она не плакала. Куклы не плачут. Она гладила его лицо — холодное, металлическое, мёртвое. Пальцы — тонкие, бледные — дрожали. Они гладили то, что когда-то было глазами, то, что когда-то видело мир, то, что когда-то смотрело на неё с преданностью пса. — Пулóния... — прошептала она. И в этом шёпоте было столько боли, что даже Дотторе на секунду замолк. Даже тени перестали шевелиться. Даже Куувяки в колбе, казалось, затаила дыхание. Потому что это была не просто боль. Это была боль матери, которая потеряла дитя. Это была боль творца, который смотрит на разрушенное творение. Это была боль женщины, которая отдала этой машине всё. — Ты был хорошим, — сказала она, не вытирая светящуюся жидкость с лица. — Самым лучшим. Прости. Она наклонилась. Поцеловала его в лоб — металлический, холодный, мёртвый. Губы оставили светящийся след. И поднялась. Её фарфоровое лицо было разбито. Трещина пульсировала. Светящаяся жидкость капала на пол, смешиваясь с пылью и кровью. Но глаза — тёмные, кукольные — смотрели на Дотторе с такой ненавистью, что даже он сделал шаг назад. — Ты убил его, — сказала она. — Он был всего лишь куклой, — ответил Дотторе. — Он был моим другом. Дотторе усмехнулся. — Тогда иди к нему. Он поднял руку. Сандроне не успела даже вздохнуть. Лезвие — из флогистона, чёрное, пульсирующее — вошло ей в грудь. Прямо в сердце. Там, где у людей бьётся жизнь, а у неё — пульсировала светящаяся жидкость. Она смотрела на него. Сверху вниз — он был выше, но она смотрела так, будто он был под ней. В её глазах не было страха. Не было боли. Было только презрение. — Последние слова будут? — спросил Дотторе. — Может, попросишь пощады? Может, скажешь, что пожалела? Сандроне усмехнулась. Криво. Фарфорово. Страшно. — Пошёл ты нахуй, — сказала она. Дотторе замер на секунду. Потом улыбнулся — гадко, довольно. Провернул лезвие. И выдернул. Сандроне упала. Не на колени — на спину. Фарфоровое лицо треснуло окончательно — трещины пошли от подбородка до лба, от виска до виска. Светящаяся жидкость хлынула ручьём, заливая пол, заливая её платье, заливая руки, которые всё ещё тянулись к обломкам Пулóнии. Она улыбнулась. И закрыла глаза. Светящаяся жидкость растекалась по полу, собираясь в лужицу, которая отражала синий свет флогистона. В этой лужице отражалось её лицо — разбитое, пустое, мёртвое. Красные глазницы Пулóнии, потухшие, смотрели на неё со стороны. Металлические пальцы, дёрнувшиеся в последний раз, замерли в нескольких сантиметрах от её руки. Не дотянулись. Они лежали рядом. Кукла и её рыцарь. Вместе. Как и жили. --- Часть четвёртая. Тишина перед бурей — НЕЕЕТ! — закричала Люмин. Голос Путешественницы сорвался на крик — высокий, пронзительный, как у чайки, которую разрывает шторм. Она рванулась вперёд, забыв о мече, забыв об осторожности, забыв о том, что Дотторе всё ещё держит руку поднятой. Нога подломилась — обломок колонны, тот самый, что прижимал её раньше, снова встал на пути. Люмин упала, рассекла ладонь об острый камень, но не остановилась. Она ползла. К Сандроне. К её разбитому лицу. К её пустым глазам. — ЛЮМИН! — Паймон заметалась в воздухе, ударяясь о невидимую стену. Её маленькое тело врезалось в барьер с глухим, жалобным стуком, и каждый удар был слабее предыдущего. Она уставала. Она боялась. Но не останавливалась. — ЛЮМИН, НАДО УХОДИТЬ! ПОЖАЛУЙСТА! — НЕ УЙДУ! — закричала Люмин в ответ. Варка рванулся вперёд — и упал. Его сломанная рука висела плетью, ноги не слушались. Двуручный меч валялся в трёх метрах, и Великий Магистр не мог до него дотянуться. Он смотрел на Сандроне. На свою беспомощность. На то, как умирают его союзники, а он не может ничего сделать. Арлекино зажмурилась. Её крестовидные красные глаза — те, что видели столько смерти, что могли бы написать книгу — закрылись. Она не плакала. Арлекино не плакала. Но её пальцы, сжимающие клинок, дрожали. Лаума уткнулась лицом в плечо Флинса. Светоносец, который двадцать лет сражался с тьмой, сейчас не мог поднять лук. Потому что знал: эта тьма сильнее. И она только начала побеждать. Флинс смотрел в потолок. На синие огни флогистона. На механизмы, которые вращались там, в пустоте. На то, что осталось от его веры в победу. Он не говорил. Что тут скажешь? Борис лежал в луже крови. Он не видел Сандроне. Он уже терял сознание. Глаза закрывались, дыхание становилось реже. Но он слышал крик Люмин. И сквозь пелену уходящего сознания подумал: «Дон... я не смог... прости». Гашарпун стоял на колене. Он не двигался. Не кричал. Не плакал. Он смотрел на тело Сандроне. На разбитое фарфоровое лицо. На светящуюся жидкость, которая всё текла и текла. На металлическую руку Пулóнии, застывшую в нескольких сантиметрах от её пальцев. — Седьмая... — прошептал он. Его глаз дёрнулся. Левый. Потом правый. Потом снова левый. Тик. Нервный. Бесконтрольный. — Седьмая... — повторил он громче. Из сочленений механической руки повалил дым. Пневматика зашипела — надрывно, предсмертно. — СЕДЬМАЯ! Он закричал. Не словами — звуком. Низким, рваным, как у раненого зверя, который видит, как убивают его стаю. Этот крик не затих — он рос. Превращался в гул. В рёв. В глас, от которого задрожали стены лаборатории. Дотторе вытер лезвие о плащ Сандроне. Аккуратно. Не спеша. Будто ничего не случилось. — Жаль, — сказал он. — Пулóния был хорошей игрушкой. А Седьмая — полезной куклой. Но все игрушки когда-нибудь ломаются. Он повернулся к Люмин. — Теперь — ты. Дотторе вытер лезвие о плащ Сандроне. Аккуратно. Не спеша. — Жаль, — сказал он. — Пулóния был хорошей игрушкой. А Седьмая — полезной куклой. Но все игрушки ломаются. Он повернулся к Люмин. — Теперь — ты. Он не успел ударить. Потому что в этот момент Даимон сорвался с места. Не побежал — взорвался. Три метра чистой, холодной ярости, сконцентрированной в одной точке. Земля под его ногами треснула — лёд разлетелся осколками. Воздух загудел. Дотторе услышал это за мгновение до удара. Попытался развернуться — слишком поздно. Апперкот. Кастет — чёрная сталь, фамильные гравировки — вошёл в челюсть Дотторе снизу вверх. С хрустом. С мясным, влажным звуком, от которого у Паймон заложило уши. Голова Дотторе дёрнулась назад. Кровь брызнула из разбитых губ — не каплями, струёй. Зубы — один, два, три — отлетели в стороны, звякнули о каменный пол. Дотторе отлетел назад. Не удержался на ногах — рухнул на спину, проехал по льду, оставляя кровавый след. Даимон не дал ему подняться. Шаг. Ещё шаг. Тяжёлый, неумолимый. Федора съехала на затылок — теперь были видны глаза. Холодные. Голубые. Бешеные. Он навис над Дотторе. Схватил за халат. Приподнял над полом. Второй удар. В солнечное сплетение. Кастет вошёл в живот — Дотторе выгнулся дугой, выплёвывая воздух, слюну, кровь. Что-то хрустнуло внутри — ребро, может быть, два. Даимон отшвырнул его к стене. Дотторе врезался в каменную кладку, сполз на пол. Халат разорван, маска сбита — под ней разбитые губы, сломанный нос, глаза, полные ненависти. — Ты... — прохрипел он, вытирая кровь тыльной стороной ладони. — Ты... дурак, Десятый. Даимон шагнул к нему. Кастеты сжаты в кулаках. — Вставай, — сказал он. Голос — ровный, холодный. — Я не убиваю лёжа. --- Часть пятая. Слово Грешника Дотторе не поднялся. Он остался сидеть на полу, прислонившись к стене, и вдруг усмехнулся. Спокойно. Почти ласково. Как учитель, который смотрит на двоечника, сделавшего последнюю, самую глупую ошибку в жизни. — А знаешь, Десятый, — сказал он, сплёвывая зуб. — Я ведь всё это время за тобой наблюдал. С самого начала. С того самого дня, как ты вступил в Фатуи. Даимон замер. — Твой первый контракт с Домом Очага. Операция в Мондштадте, где ты отсиживался в карете, пока Синьора вырывала Гнозис у барда. Вторжение в Ли Юэ, где ты прятался за спинами торговцев, пока она рисковала. Инадзума... о, Инадзума — это моя любимая глава. Он поднял на Даимона глаза. Разбитые, но живые. — Ты знаешь, почему Синьора проиграла Сёгуну? Не потому, что была слаба. А потому, что она была дура. Наглая, самоуверенная, безмозглая дура, которая ворвалась в логово Архонта с требованиями. Она оскорбила Владыку Вечности в её собственном доме. Думала, что её пламя сожжёт всё на свете. А в итоге её размазала какая-то Путешественница, а ты... ты, герой, выбежал из-за колонны и устроил show, чтобы казаться крутым. — Заткнись, — сказал Даимон. Голос дрогнул. — А помнишь Натлан? — продолжал Дотторе, не обращая внимания. — Твой любимый Капитано. Первый Предвестник. Легенда. Ты был рядом с ним, когда он принимал свою смерть. Сидел на троне, лёд сковывал его, а ты... ты просто стоял и смотрел. Что ты сделал, Десятый? Уговорил его остаться? Нет. Ты принял его выбор, потому что не умеешь бороться за тех, кто дорог. Ты — тряпка. Ты всегда был тряпкой. Даимон сжал кулак. — А сколько ты тащил в себе Гнозис? Сколько он тебя убивал изнутри, пока ты геройствовал? Ты рисковал не собой — ты рисковал силой, которая нужна Царице. Ради чего? Ради того, чтобы потом не привезти её? Мавуика предлагала — ты отказался. «Я не наёмник», — сказал. А кто ты тогда? Носильщик чужих проблем? Мусорщик? Он поднялся. Шатаясь, держась за стену. Но поднялся. — Ты думаешь, я не видел твои промахи? Ты — мафиози, Десятый. Ты должен управлять, сидеть в тени, дёргать за ниточки. А вместо этого ты лезешь на передовую. В Инадзуму — полез. В Натлан — полез. Сюда — припёрся. Ты не Дон. Ты — солдат, который возомнил себя генералом. Твоя команда — Борис, Итан, Люсьен, Ян — они погибнут из-за тебя. Потому что ты ведёшь их туда, где им не место. — И что ты сделал для Синьоры? — Дотторе шагнул вперёд. Теперь они стояли лицом к лицу. — Ты сделал её слабее. Раньше она была одна. Ей нечего было терять. Она сжигала всё на своём пути, потому что ей было плевать. А потом появился ты. И она начала думать. Оступаться. Бояться. Ты превратил богиню войны в домашнюю кошку. А когда она совершала ошибки — ты их зачищал. Ты — её костыль. И без тебя она сломается. Даимон молчал. — Ты не мафиози, Десятый, — сказал Дотторе. — Ты — нянька. Жалкая, влюблённая нянька, которая прикрывает собой чужую глупость. И однажды эта глупость убьёт вас обоих. Кулак Даимона замер в воздухе. — Вдарь, — сказал Дотторе. — Вдарь, нянька. Легче станет. Но это не сделает меня неправым. --- — А я могу, — сказал голос сзади. Дотторе не успел обернуться. Арлекино шагнула из тени. Бесшумно. Как всегда. Её крестовидные красные глаза горели холодным огнём. Чёрный плащ развевался за спиной. Она не била в голову. Не в корпус. Не в руки. Она ударила каблуком прямо в пах. Каблуки у Арлекино не были простыми. Острые, как лезвия, с металлическими набойками. Они оставляли в паркете дворца Царицы глубокие царапины. А сейчас этот каблук — с разворота, с вложенной массой, с точностью хирурга — вошёл туда, куда не входит ни один хирург. Дотторе даже не закричал. Он просто согнулся. Медленно. Как подкошенный. Колени подломились, и он упал лицом вниз, хватая ртом воздух. Изо рта пошла слюна, смешанная с кровью. — Это за Сандроне, — сказала Арлекино. Она не отошла. Осталась стоять над ним. Её крестовидные красные глаза смотрели сверху вниз. — А теперь слушай меня, Грешник. Ты много говорил про Синьору. Про её ошибки. Про то, что она «дура» и «сама виновата». Ты думаешь, что ты прав? Дотторе попытался поднять голову — не смог. — Синьора выполняла приказ Царицы. Её отправили в Инадзуму не потому, что она рвалась. А потому, что Пьерро и Царица решили, что она — подходящий инструмент. Инструмент, который можно использовать, а при необходимости — бросить. Она сделала паузу. — Ты говоришь, что она глупо ворвалась к Сёгуну. А что ей оставалось? Вести переговоры с Архонтом, который пятьсот лет не выходил из себя? Писать письма? Ждать, пока её убьют молнией за одно только присутствие? Синьора знала, что идёт на смерть. И она пошла. Потому что так приказала Царица. Потому что она — Предвестник. А Предвестники не отказываются от приказов. Она наклонилась. Теперь их лица разделяли сантиметры. — А про Даимона... ты сказал, что он «нянька». Что он её ослабил. Что без него она была сильнее. Ты идиот, Сигма. До Даимона Синьора была мертва внутри. Она сгорела в Мондштадте пятьсот лет назад. Всё, что осталось — пепел и ярость. Она не боялась смерти, потому что не хотела жить. А Даимон дал ей то, чего у неё не было никогда — причину возвращаться. Арлекино выпрямилась. Повернулась к Даимону. — Ты можешь смеяться над ним. Называть нянькой, тряпкой, кем угодно. Но помни: когда твои Луны погаснут и никто не придёт тебя спасать — Даимон придёт. Потому что он не бросает своих. Даже тех, кто его ненавидит. Она отошла на шаг. --- — Хорошая речь, Четвёртая, — прохрипел Дотторе, с трудом поднимая голову. — Прямо как в театре. Я даже чуть не прослезился. Он сплюнул кровь. Глаза — бешеные, но уже не мутные. В них вернулась та холодная, расчётливая ясность. — Только вот... ты забыла одну маленькую деталь. Ты не лучше меня, Арлекино. Она не дрогнула. Но её пальцы на рукояти клинка чуть заметно сжались. — Твой Дом Очага — это та же фабрика смерти, что и моя лаборатория. Только вместо колб у тебя — кроватки. Ты собираешь сирот, промываешь им мозги, делаешь из них идеальных убийц. Линни, Линнет, Фремине — твои любимые игрушки. Они тебя боятся. Они тебя ненавидят. Но они выполняют приказы, потому что ты — единственная «мама», которую они знают. Арлекино молчала. — Ты обвиняешь меня в жестокости? А сколько детей сломалось в твоём Доме? Сколько не выдержало тренировок? Сколько покончило с собой? Ты знаешь. Ты просто не считаешь. Потому что для тебя они — тоже расходный материал. Просто упакованный в красивую коробку с бантиком. — Заткнись, — сказала Арлекино. Голос дрогнул. Впервые — дрогнул. — А вот и больное место, — прошептал Дотторе, не отводя взгляда. — Мы с тобой очень похожи, Четвёртая. Мы оба — монстры. Просто я не притворяюсь святым. Он перевёл взгляд на Даимона. — И ты, Десятый... ты такой же. Ты убил больше людей, чем я за всю свою жизнь. Просто ты делал это с выражением «так надо» на лице, а я — с интересом учёного. Разница? Никакая. Он снова посмотрел на Арлекино. — Ты говоришь, что я никого не спасал. А ты кого спасла? Гашарпуна? Этого пьяницу с железкой вместо руки, который бьёт детей, когда выпьет? Ты его любишь, Четвёртая? Или просто используешь, как и всех? И в этот момент из темноты, из груды обломков и пыли, донёсся звук. Цепи. Тяжёлые, металлические. Они волочились по камню — не звенели, а гремели, как якорь, который тащат по дну. Гашарпун появился из тени. Не тот капитан, которого все знали. Демонический Король уже угас — силы кончились, рога втянулись, цепи порвались. Но следы остались: багровый глаз на груди ещё тлел, пульсируя слабым, больным светом. Один рог — сломан, второй — покрыт трещинами. Механическая рука дымилась, из сочленений капало что-то чёрное. Он шёл. Хромал, но шёл. Кровь текла по лицу, по рукам, но он не вытирал. — Ты... — прохрипел он, останавливаясь в трёх шагах от Дотторе. — Ты... мелкий... учёный... в белом халате... Дотторе поднял голову. Усмехнулся, увидев его состояние. — Капитан. Живой. А я думал, ты уже в аду после той формы. Багровый глаз потух? Жаль. Ты был страшнее, когда рычал. Гашарпун не ответил. Но багровый глаз на его груди мигнул — ярче, на секунду — и снова потух. Цепи за спиной громыхнули. — Я там был, — сказал он. — Там скучно. И ты там будешь. Скоро. Он шагнул ближе. Навис над Дотторе. — Ты говоришь, что я бью детей, когда пью. А ты знаешь, сколько детей сдохло в твоих колбах? Сколько из них кричали, пока ты записывал результаты в блокнот? Я хотя бы помню их лица. А ты? Ты даже не считаешь. Для тебя они — просто цифры. Цепи за спиной взметнулись, будто живые — и снова упали. — Ты назвал меня пьяницей. Да, я пью. Потому что без этого слышу их крики. Каждую ночь. Тех, кого не смог спасти. Тех, кто утонул в море. Тех, кого сожрал твой Рери. А ты... ты слышишь что-нибудь, Грешник? Или твоя совесть давно сгнила вместе с Зандиком? При упоминании Зандика багровый глаз Гашарпуна снова вспыхнул — ярко, больно — и погас. Цепи зазвенели громче. Дотторе побледнел. — Не нравится, когда по больному бьют? — усмехнулся капитан. — А ты думал, ты один умеешь говорить правду? Он развернулся. При каждом шаге цепи волочились за ним, оставляя на камне глубокие царапины. Багровый глаз тлел — уже слабо, почти незаметно, но не погас до конца. --- С другой стороны, из тени колонны, вышел Варка. Великий Магистр. Его сломанная рука висела плетью, но вторая сжимала эфес двуручного меча. Лицо — в крови, в пыли, в усталости. Но глаза — стальные. — Сигма, — сказал он. Голос — тяжёлый, как камнепад. — Ты думаешь, что знаешь нас всех. Думаешь, что видел наши ошибки. А знаешь, что я о тебе слышал? Дотторе поднял голову. — Дилюк говорил о тебе. Рыцарь-Феникс, который жёг твои лаборатории по всему Тейвату. Он рассказывал, какие «эксперименты» ты проводил над людьми. Как они кричали. Как они просили смерти. Дилюк не любит врать. Я ему верю. Он шагнул вперёд. — Ты называешь нас монстрами. Но мы, по крайней мере, не прячемся за белыми халатами. Мы смотрим в глаза тем, кого убиваем. А ты? Ты даже не помнишь их имён. Ты — не учёный. Ты — мясник с дипломом. Он остановился рядом с Даимоном. — Заканчивай, Десятый. Этот «гений» давно заслужил. --- — Я тоже кое-что скажу, — раздался тихий, но твёрдый голос. Из полумрака вышла Люмин. Паймон парила у её плеча — маленькая, белая, с глазами, полными слёз, но в них горела злость. Фея не дрожала. — Путешественница, — усмехнулся Дотторе. — Тоже хочешь прочитать мне нотацию? — Достаточно, — ответила Люмин. — Я видела твои лаборатории в других регионах. Видела, что ты делал с людьми. С детьми. С теми, кто тебе доверялся. Она шагнула ближе. — Ты называешь Даимона нянькой, а Синьору дурой. Но знаешь, что я заметила за время путешествия по Тейвату? Те, кто громче всех кричат о чужих ошибках, сами делают их в десять раз больше. Просто им не хватает смелости признать это. Паймон вылетела вперёд, встала прямо перед лицом Дотторе. — И Паймон скажет! Паймон много кого боялась! Драконов, богов, того страшного дядю в шляпе... Но ты... ты даже не страшный! Ты просто жалкий! Ты убиваешь людей и думаешь, что это наука! А это просто мясо! Паймон ела мясо, но Паймон не ест такое! Дотторе смотрел на неё. Открыл рот — и закрыл. — Что, нечего сказать? — Паймон надула щёки. — То-то! Потому что ты знаешь, что Паймон права! Ты — не гений, ты — маньяк! И Паймон тебя не боится! Фея спряталась за спину Люмин, но выглядывала оттуда с вызывающим видом. — Хватит с него, Паймон, — сказала Люмин, кладя руку на голову подруги. — Он услышал. Она посмотрела на Дотторе. — Ты говорил, что Даимон ошибался. Да, ошибался. Как и все мы. Но он, в отличие от тебя, признаёт свои ошибки и пытается их исправить. А ты... ты даже себе не признаёшься, что вся твоя «великая наука» — это просто способ заглушить боль от того, что ты — ненужный черновик. Дотторе дёрнулся, но не нашёл слов. — Идём, — сказала Люмин, отходя. — Ему больше нечего сказать. Паймон, отлетая, показала Дотторе язык. — Бу! Подумаешь, Грешник. Паймон видела и пострашнее! --- Дотторе остался сидеть на полу. Борис и Итан подхватили его под руки. Он не сопротивлялся. Смотрел в пустоту. Но прежде чем они успели его увести, Даимон шагнул к нему. Остановился в шаге. Наклонился. — Знаешь, Сигма, — сказал он тихо. — Ты много говорил о моих промахах. О промахах Синьоры. О промахах Арлекино. О моих людях. Ты раскладывал нас по косточкам, как трупы в морге. Он сделал паузу. — Но ты забыл одну маленькую, очень важную деталь. Он наклонился ещё ниже. Теперь их лица разделяли сантиметры. — Ты — не Зандик. Дотторе замер. — Оригинал умер, — продолжил Даимон. Его голос стал тише, но острее, как лезвие. — Восемьдесят пять лет. Сердце. Просто остановилось. А ты... ты — всего лишь копия. Сегмент. Запасной экземпляр, который забыли выключить. Он выпрямился. Посмотрел на Дотторе сверху вниз. — Ты говоришь, что я сломан. Что я нянька. Что я тряпка. А кто ты? Ты — черновик. Набросок. Кусок кода, который запустили и бросили. Ты даже не Зандик. Ты — его тень. Его ошибка. Его незаконченный эксперимент. Дотторе дёрнулся. Впервые в его глазах появился не страх — ярость. — Молчи, — прошипел он. — Ты не знаешь... — Я знаю, — перебил Даимон. — Я знаю, что ты всю жизнь пытаешься доказать, что ты лучше оригинала. Что ты достоин его имени. Но ты — нет. Ты — подделка. Фальшивка. Сегмент, который сошёл с ума от одиночества и решил, что может заменить целого человека. Он наклонился снова. Его голос упал до шёпота — но этот шёпот слышали все. — Зандик умер. А ты... ты даже не его сын. Ты — его старый черновик, который он выбросил в корзину. Но ты вылез. И теперь бегаешь по миру, доказывая, что ты настоящий. Ты — никто, Сигма. Ты — пустота. Ты — дыра в форме человека. Дотторе открыл рот — и не смог выдать ни звука. Даимон выпрямился. Развернулся. — Заберите его, — сказал он Борису и Итану. — Живым. Пусть Царица решает, что с ним делать. Мне он больше не интересен. Он пошёл к выходу. — Даимон! — крикнул Дотторе. Голос сорвался — впервые за всё время. — Ты... ты ещё пожалеешь! Даимон не обернулся. — Возможно, — сказал он. — Но сегодня я выиграл. А ты проиграл. Не мне — самому себе. Он вышел. --- Часть девятая. Потухшие Луны Дотторе остался сидеть на полу. Борис и Итан подхватили его под руки. Он не сопротивлялся. Смотрел в пустоту. — Всё... — прошептал он. — Всё... Гашарпун сплюнул на пол. — Ничего не всё, Грешник. Твоя история только начинается. И поверь... она будет невесёлой. Он пошёл за Даимоном. Арлекино задержалась на секунду. Посмотрела на Дотторе. На его пустые глаза. — Он прав, — сказала она тихо. — Ты не Зандик. И никогда им не станешь. Она ушла. Три Луны за спиной Дотторе погасли. Одна за другой. Лаборатория погрузилась во тьму. — Даимон... — прошептал он. — Ты... ты ещё... узнаешь... Но его никто не услышал. Потому что в этот момент три Луны за спиной Дотторе вспыхнули — не чёрным, а белым. Ослепительным. Тёплым. Таким свет бывает только во сне. Только там, где нет боли. Где нет смерти. Где можно забыть всё, что ты сделал, и начать сначала. Дотторе поднялся. Не с помощью рук — он просто встал, будто гравитация перестала на него действовать. — Ты думал, что победил, Десятый? — прошептал он. Голос его стал глубже, словно говорили не только его губы, но и сами сферы за спиной. — Ты думал, что слова, кулаки и каблук Четвёртой — это всё, что у меня есть? Даимон обернулся. Слишком поздно. Дотторе двинулся. Не побежал — переместился. Раз — и он уже не на полу. Два — и его рука вцепилась в плечо Даимона. Пальцы — холодные, неестественно длинные — впились в пальто, в ткань, в кожу. — Я — не Зандик, — прошептал Дотторе прямо в лицо Даимону. — Я — Сигма. Я тот, кто идёт дальше. А ты... ты — всего лишь ступень. Луны полыхнули. Пространство вокруг исказилось. Пол ушёл из-под ног. Потолок исчез. Вместо камня — пустота. Вместо синего света — чёрная, бездонная тьма, в которой медленно вращались три чёрных солнца. Дотторе рванул Даимона вверх. В воздух. В никуда. В самую гущу Лун. — ОТПУСТИ ЕГО! — закричала Арлекино. Она бросилась вперёд, но невидимая стена отбросила её. Каблуки прочертили по камню две глубокие полосы. Арлекино упала на колено — и снова рванулась. Бесполезно. Даимон висел в воздухе в паре метров от земли. Его глаза были открыты, но не видели. Тело обмякло, пальцы разжались — «Ярость Льда» выпала и с глухим звоном упала на пол. Ледяное пламя на лезвии мигнуло — и погасло. Люмин бросилась к барьеру, ударила мечом — лезвие отскочило. Паймон заметалась вокруг, маленькая, белая, беспомощная. — ДАИМОН! — кричала фея. — ОЧНИСЬ! Бесполезно. Гашарпун рванулся вперёд. Цепи за спиной загремели, багровый глаз вспыхнул — и тут же погас. Он рухнул на колено в трёх метрах от Даимона, не в силах сделать больше ни шага. Механическая рука зашипела предсмертно, из сочленений повалил дым. — Босс... — прохрипел он, глядя на неподвижное тело. — БОСС! И в этот момент — воспоминание. Не то, что было год назад. То, что было двадцать лет назад. Маленький дом в Снежной. Кухня. Тепло от печи. За столом — двое мальчишек. Один — огромный даже в детстве, с каштановыми волосами и настороженными голубыми глазами. Даимон. Второй — постарше, с серо-голубыми глазами и упрямой линией губ. Джон. На столе — тарелки с горячим супом, который только что сварила Василиса. Она улыбается с порога: — Ешьте, мальчики. Вы растёте. Даимон ест молча. Джон — с аппетитом. Но за окном — шаги. Тяжёлые. Злые. — Опять она, — шепчет Даимон. Мария. Старшая сестра. Она врывается на кухню, сбивает чашку, хватает Даимона за руку. — Мелкий щенок! Ты опять взял мои вещи?! — Я не брал... — пытается вырваться Даимон. — Врёшь! Она замахивается. Хочет ударить — не просто пощёчиной, а так, чтобы сломать пальцы. Но между ними встаёт Джон. — Отойди от него, — говорит он. Голос — ещё мальчишеский, но в нём уже слышится сталь. — А ты кто такой, чтобы мне указывать?! — шипит Мария. — Тот, кто не даст тебе тронуть его. Она бьёт Джона. Тот принимает удар, не отступает. Хватает её за руку — и сжимает так, что она вскрикивает. Отступает. Уходит, злая и униженная. Джон поворачивается к Даимону. Тот сидит, сжавшись, смотрит в пол. — Ты чего боишься? — спрашивает Джон. — Она сильнее... — Она просто тварь, которая боится, что ты станешь сильнее её. — Джон садится напротив, заглядывает в глаза. — Не будь как она, Даимон. Стань тем, кто сможет её защитить. Или хотя бы тем, кто её переживёт. Понял? Даимон поднимает глаза. В них — что-то новое. Не страх. Решимость. — Понял. — Тогда жри суп, — усмехается Джон. — Мама Василиса старалась. Воспоминание ушло. Гашарпун остался стоять на колене. Его лицо было мокрым — не от крови, от слёз. Он не вытирал их. — Ты помнишь, босс? — прошептал он. — Ты тогда сказал: «Я буду». И стал тем, кем стал. А теперь... ты лежишь тут, как... как... Он сжал кулак — здоровый, не механический. Ударил им в пол. — Ты не имеешь права сдаваться, Даимон! Ты — не тот мальчик, который боялся сестры! Ты — Дон! Ты — мафиози! Ты — тот, кто переживёт всех! ВСТАВАЙ! Цепи за спиной звонко ударились о пол. Багровый глаз на груди пульсировал — слабо, но бился. Как сердце, которое отказывается останавливаться. --- Дотторе наклонился к уху Даимона. Шёпот, который услышали все: — Ты хотел порядка, Десятый? Получи. Вечный порядок. Вечный сон. Вечная иллюзия, где нет ошибок. Где Синьора не страдает. Где команда не гибнет. Где ты — просто человек. Не мафиози. Не монстр. Никто. Луны сомкнулись. Чёрный свет начал затягивать Даимона, как трясина. И в этот момент он открыл глаза. Не холодные. Не стальные. Мутные. Уставшие. Он смотрел куда-то вниз — туда, где стояла Арлекино. Где на коленях, сжимая кулаки, смотрел вверх Гашарпун. Губы Даимона шевельнулись. Едва слышно. Почти беззвучно. — Джон... Гашарпун замер. Он услышал. Понял. — Босс... — прошептал он. Даимон посмотрел на него. Не как Дон на подчинённого. Как мальчик, который когда-то боялся сестры. Как тот, кто не хотел быть сильным — но стал, потому что другого выбора не было. — Мне... — голос сорвался. — Мне... страшно, Джон... Гашарпун сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. Кровь потекла по запястью. — Не бойся, босс... — прохрипел он. — Мы здесь. Мы не уйдём. Даимон закрыл глаза. — Прости... — прошептал он. — За всё... И провалился в иллюзию. Руки упали плетьми. Федора сорвалась с головы и медленно, плавно, поплыла вниз. Тело обмякло. Дотторе разжал пальцы. Даимон рухнул. Не эффектно. Не кинематографично. Просто — тяжело, как мешок с камнями — ударился о каменный пол. Глухой, мясной звук. Кровь из разбитого затылка потекла по льду. — НЕТ! — закричала Люмин. Паймон бросилась к Даимону — и её отбросило барьером. Фея кубарем покатилась по полу, ударилась о колонну и замерла без сознания. — ПАЙМОН! — Люмин подхватила подругу, прижала к себе. Гашарпун ударил кулаком по барьеру — тот загудел, но не поддался. — БОСС! — заорал он. — БОСС, ОЧНИСЬ! Тишина. Варка стоял, опустив меч. Смотрел на Даимона. На его бледное лицо. На федору, валяющуюся в луже крови. — Десятый... — прошептал Великий Магистр. — Ты не можешь... не сейчас... Борис и Итан пытались пробить барьер плечами — бесполезно. Арлекино стояла на коленях. Прямо перед барьером. Прямо напротив тела Даимона. Её крестовидные красные глаза смотрели на его лицо — пустое, спокойное, почти счастливое. — Даимон... — прошептала она. — Ты обещал... ты обещал, что мы сядем за один стол в твоём доме. Она, ты, я. Вся твоя чокнутая семейка. Она провела пальцами по барьеру — невидимому, но твёрдому, как стена. — Ты обещал, что я попробую мамины пироги. Что мы будем сидеть у камина и пить чай. Ты не имеешь права умирать, не выполнив обещания. Слёзы текли по её лицу — чёрные, смешанные с копотью и кровью. Она не вытирала их. — Пожалуйста... — прошептала она. — Вернись... --- Дотторе опустился на землю. Спокойно. Плавно. Как перышко. Встал над телом Даимона. Посмотрел на Арлекино сверху вниз. — Он не встанет, Четвёртая. Он в иллюзии смерти. Его тело здесь — разум там. В мире, где нет вас. Где нет боли. Где он счастлив. Он улыбнулся. — Захочет ли он возвращаться? Сомневаюсь. --- — А ну отошёл от него, ГРЕШНИК! Голос разорвал тишину. Молодой. Злой. Полный ярости. Из темноты коридора вылетело копьё. Не Флинса. Не Варки. Чужое. Древнее. Тёмное, с красными прожилками, пульсирующее той же энергией, что и Луны Дотторе. Это было копьё Дайлона. Копьё вонзилось в барьер — и тот треснул. Как стекло. Как лёд. Как надежда Грешника на неприкосновенность. Следом из тени выбежали трое. Странник — в широкополой шляпе, тёмном плаще. Лица не видно. Он не называет себя Скарамуччей. Никто не знает, кто он на самом деле был. В руке — его собственное оружие, но метнул он именно копьё Дайлона. Сейчас он подбегал к Дотторе с пустыми руками — и в прыжке подхватил то самое копьё, которое только что пробило барьер. Дурин — дух дракона в человеческом теле. Высокий, светловолосый, с красными глазами, горевшими в темноте как угли. В лёгкой броне, от которой исходил жар — лёд под его ногами таял. Дайлон — маленький, метр шестьдесят три, с разорванным чёрно-белым крылом за спиной. Волосы растрёпаны, на лице — пустая, почти игрушечная улыбка, которая не исчезала даже сейчас. В руках — коса, его основное оружие. Очков нет. — ДАЙЛОН?! — крикнула Коломбина, появляясь из тени следом. Но Дайлон не слышал. Он смотрел на Даимона. На его тело, распростёртое на полу. На федору, валяющуюся в луже крови. — Дон... — прошептал он. Улыбка на его лице стала шире — но в глазах появилось что-то новое. Страх. Дурин шагнул вперёд. Его красные глаза расширились. Он смотрел на Дотторе — и в этом взгляде было что-то первобытное, древнее, нечеловеческое. — Что ты с ним сделал?! — закричал Дурин. Голос его сорвался — не на крик, на рёв. Пол под его ногами затрещал, из трещин вырвался жар. — ЧТО ТЫ С НИМ СДЕЛАЛ, ТВАРЬ?! Дотторе не успел ответить. Потому что Странник прыгнул. Он не бежал — он летел. В руке — копьё Дайлона. Шляпа сорвалась с головы, упала на пол, но Странник даже не посмотрел. Лица всё ещё не видно — только тень от полей. Копьё вошло в плечо Дотторе. Не в бок. Не в ногу. В плечо. То самое, в которое уже бил Гашарпун. Лезвие прошло насквозь, вышло из спины, пригвоздив Грешника к колонне. Дотторе закричал. Впервые за весь бой — закричал. Не от боли — от унижения. От того, что его, Сигму, последнего сегмента, пригвоздили к стене, как бабочку к картону, чужим оружием. — Ты... — прохрипел он, глядя на Странника. — Ты... ты не имеешь права... — Молчи, — сказал Странник. Голос — холодный, ровный, без эмоций. — Я не обязан отчитываться перед тобой. Он провернул копьё. Дотторе застонал. — Это за Даимона. И за всех, кого ты убил. Царица приказала усмирить тебя — я усмиряю. Он дёрнул копьё на себя. Дотторе упал на пол, зажимая рану руками. Кровь текла сквозь пальцы — чёрная, густая. Странник поднял копьё Дайлона, осмотрел лезвие — в крови Дотторе. Покачал головой. — Дайлон, забери. Своё оружие негоже в чужой крови оставлять. Он метнул копьё обратно — Дайлон поймал его левой рукой, не выпуская косы. Кивнул. — Забирайте его, — сказал Странник, обращаясь к Борису и Итану. — Живым. Царица сама решит, что с ним делать. --- Пока все смотрели на Даимона, Лаума бесшумно опустилась на колени рядом с телом Сандроне. Флинс стоял за её спиной. Она смотрела на разбитое фарфоровое лицо. На обломки Пулóнии рядом. — Я заберу её, — сказала Лаума тихо. — В Серебряный Чертог. Там ей будет спокойно. Флинс помог поднять тело. Лаума прихватила сумку с останками Пулóнии. Они пошли к выходу медленно, бережно. Никто не окликнул их. Все смотрели на Даимона. --- Барьер исчез. Теперь можно было подойти. Арлекино опустилась на колени рядом с Даимоном. Взяла его за руку — холодную, неподвижную. Дайлон сел на корточки с другой стороны, положил свою маленькую ладонь поверх её руки. Гашарпун тяжело опустился на колено, опираясь на здоровую руку. Механическая дымилась, цепи молчали. — Спи, босс, — сказал Гашарпун хрипло. — Мы рядом. Люмин прижимала к себе очнувшуюся Паймон. Фея плакала в голос. — Дядя в шляпе... — всхлипывала Паймон. — Паймон... Паймон не хочет, чтобы ты умирал... Ты страшный, но... ты хороший... — Тихо, Паймон, — шептала Люмин. — Он не умрёт. Мы не дадим. Варка стоял у выхода, опираясь на меч. Дурин и Странник молчали. И в этот момент из темноты коридора донеслись шаги. Из тени вышли две фигуры. Коломбина — Дева Луны. Бледная, уставшая, но глаза горят белым, чистым светом. Её платье струится, как жидкое серебро. Рядом с ней — Николь. Ведьма. Та, кто видит то, что скрыто. Спокойная, уверенная. Коломбина подошла к телу Даимона. Опустилась на колени рядом с Арлекино. Провела рукой над его лицом — не касаясь, но чувствуя. — Он жив, — сказала она. Все замерли. — Его душа в ловушке. Иллюзия Лун держит его, но не убивает. Он там, в идеальном мире. Где нет боли, нет долга, нет смерти. Там, где он может быть просто человеком. — Мы знаем, — сказала Арлекино. — Но как его вытащить? Коломбина посмотрела на Николь. Та кивнула. — Только один человек может войти в его разум и вытащить его оттуда, — сказала Николь. — Та, кто для него — свет в темноте. Та, кто не боится увидеть его слабость. Та, кто любит его не за силу, а за то, кто он есть. Арлекино подняла голову. Её крестовидные красные глаза встретились с глазами Коломбины. — Розалина, — сказала она. — Синьора. Коломбина кивнула. — Единственная, кто может достучаться до него. Их связь — не просто любовь. Она — его якорь. Без неё он не вернётся. Гашарпун поднял голову. Слёзы на его лице ещё не высохли, но в глазах появилась надежда. — Тогда мы должны доставить его в Снежную, — сказал он. — Туда, где она сможет войти в его разум. — Я свяжусь с ней, — сказала Арлекино. — Как только мы вернёмся. Она будет ждать. Коломбина кивнула. Она посмотрела на тело Даимона. На его бледное лицо. — Мы поможем доставить его, — сказала она. — Его тело будет в безопасности. А вы готовьтесь к тому, что ждёт вас в Снежной. Арлекино сжала руку Даимона. Сильнее. Как обещание. — Мы вернём тебя, — прошептала она. — Слышишь? Мы вернём. Она поднялась. Посмотрела на Варку, на Гашарпуна, на всех. — Готовьте корабль, — сказала она. — Мы возвращаемся в Снежную. Я лично доложу Царице о том, что здесь произошло. Она должна знать правду. О Сигме. О Сандроне. О Даимоне. — Ты уверена? — спросил Варка. — Царица может... — Я знаю, — перебила Арлекино. — Но она должна услышать это от меня. Лично. Она посмотрела на тело Даимона. На федору, которую Дайлон положил ему на грудь. — Она должна понять, что мы потеряли сегодня. И что мы обязаны вернуть его любой ценой. Гашарпун подошёл к ней. Встал рядом. — Я с тобой, — сказал он. — Мы все с тобой. Они начали выходить. Люмин с Паймон, Варка, Дурин, Странник — за ними. В лаборатории остались Коломбина, Николь, Дайлон и тело Даимона. Коломбина опустилась на колени рядом с ним. Провела рукой по его лицу — холодному, как лёд. — Спи, Десятый, — сказала она. — Твоя семья не оставит тебя. Мы найдём способ. Я обещаю. Дайлон поднял федору Даимона. Снял с неё пыль. Положил на грудь Дона. — Дон, — сказал он тихо. — Мы вернём тебя. Даже если для этого придётся пройти через ад. Николь положила руку на плечо Коломбины. — Нам пора, — сказала она. — Надо доставить его в Снежную. Там его будут ждать. Коломбина кивнула. Они подняли тело Даимона — легко, почти невесомо — и понесли к выходу. Дайлон шёл следом, прижимая к себе федору. --- За стенами лаборатории — ночь. Холодная. Пустая. Но где-то далеко, в Снежной, стояла у окна Розалина. Она не знала, что её ждут не в Нод-Крае. Она не знала, что Даимон уже в пути. Она не знала, что с ним случилось. Она смотрела в окно на падающий снег и ждала. Ждала, когда он вернётся.