Глава 6

      Утро встретило отряд тяжелым, прозрачным воздухом, пахнущим гарью, пылью и ледяной сыростью. Еще до рассвета они собрались у дверей казарм, чтобы получить скудный сухпаек — рутинный, но теперь жизненно важный ритуал. Однако проблемы начались раньше, чем они успели добраться до склада. Узкий проход, ведущий вглубь уцелевшего крыла, был забит людьми — солдатами, которые стояли плотной, нестройной толпой. Воздух гудел от приглушенных разговоров, в которых сквозило раздражение и усталость.       – Двиньтесь уже! Сколько можно стоять? – послышался чей-то хриплый голос из глубины.       Оказалось, многим все еще не выдали положенный паек. Очередь не двигалась. В дверном проеме, окутанная сизым дымком, появилась Донован. Она медленно, с видом глубоко уставшего хищника, потягивала сигарету, мрачным взглядом окидывая скопившуюся перед ней массу людей. Ее появление на мгновение приглушило гул. Все знали – если вышла она, значит, новости будут плохие.       – Склад, – начала она, не повышая голоса, но каждое слово падало, как гиря, – пострадал серьезнее, чем мы думали. Проклятые птицы и грызуны, привлеченные запахом, пробили часть мешков с ИРП. Испортили больше, чем можно было бы сэкономить. – Она сделала медленную затяжку, выпуская дым струйкой в холодный воздух. – Трубопровод тоже поврежден. Без дождя с водой будут серьезные проблемы. Пока я не закончу подсчет того, что у нас осталось, новая выдача – только к вечеру.       В толпе пронесся гул недовольства. Алекс почувствовала, как у нее в животе неприятно сжалось. Пустота желудка напомнила о себе с новой силой.       – Пока что, – продолжила Донован, жестко пресекая возможные возражения одним лишь взглядом, – все свободные силы – на улицу. Выкатываем чаны, собираем чистый снег. И до заката нужно закончить с уборкой территории. Трупы отродий, обломки – все, что не на своем месте. Также пройдитесь по комнатам. Заберите все ценное: инструменты, материалы, бумаги. Медпункт отчаянно нуждается в обезболивающем и антисептиках. Нашедшим – вечером двойной паек. – Она бросила окурок на пол и раздавила его каблуком с такой силой, будто это была голова невидимого врага. – Но предупреждаю: без драк и дележа. Узнаю о конфликте – пришибу обоих, и никаких пайков.       Пока она говорила, через толпу к ней начал пробираться солдат – молодой, с запавшими от недосыпа глазами и лицом, покрытым свежими ссадинами. Он выглядел ошарашенно, его взгляд скользил по осыпавшейся штукатурке и закопченным стенам, будто он не мог поверить, что такая разруха могла случиться за одну ночь.       – Чего тебе? – буркнула Донован, заметив его.       Солдат заговорил, наклонившись к ее уху, почти шепотом. Но отряд Дмитрия, стоявший ближе всех, уловил обрывки фраз.       – …небольшая группа отделилась от основных толп, что идут к Роткову… – доносился прерывистый шепот. – …примкнули к каким-то культам… ушли в ночь… Говорят, обещают спасение и силу…       Донован выслушала, не меняясь в лице, лишь тень стала глубже в ее глазах. Она коротко кивнула и отправила солдата в сторону своего кабинета жестким движением головы.       «Видимо, хочет узнать детали без лишних ушей», — холодно констатировала про себя Алекс, но внутри что-то ёкнуло от тревоги.        «Что культ может предложить, кроме красивых слов и ложной надежды? Или… они предлагают нечто реальное? Силу, чтобы выжить здесь и сейчас?» Мысль была отвратительной и пугающе логичной.       – Все, расходитесь! Заняться делом! – резко скомандовала Донован, хлопнув в ладоши, звук получился сухим и громким, как выстрел.        Она развернулась и ушла, ее фигура быстро растворилась в полумраке коридора. Толпа начала медленно, нехотя расходиться, распадаясь на мелкие группы.       – Так, слушайте сюда, – голос Дмитрия вернул внимание отряда. Он выглядел сосредоточенным, но под этой сосредоточенностью Алекс уловила ту же тяжелую усталость. – Не забывайте, у вас сначала тренировка. Уборкой займутся другие. Ваша задача – быть в форме, готовыми ко всему. Ясно?       Рядом с Алекс стоял Ноа. Он, обычно такой собранный и саркастичный, сейчас был похож на сжатую пружину. Он без конца поправлял очки, которые, казалось, все время сползали, а его пальцы слегка дрожали. Под его глазами, обычно скрытыми стеклами, залегли темные, почти фиолетовые круги, говорящие о бессонной ночи.       – Лестера все так же нет, – прошептал он так тихо, что Алекс едва расслышала. В его голосе не было обычной иронии, только плохо скрываемая тревога.       – Ты говорил, он должен был проверить заброшенный этаж? – переспросил Дмитрий, его взгляд стал жестче. – Думаю, их толком не осматривали после обрушения. Возьми кого-нибудь из наших. Обойдите все возможные места. Но держите меня в курсе каждого шага. Никакой самодеятельности.       Ноа, всегда готовый вставить язвительный комментарий, в этот раз лишь молча, быстро кивнул.        – Я пойду с ним, – неожиданно вызвался Грек, его спокойный, низкий голос прозвучал как глоток устойчивости в этом хаосе.       – Хорошо, — согласился Дмитрий, а затем его взгляд переместился на Алекс. В его глазах она прочитала сложную смесь: остатки недоверия, острую необходимость и груз ожиданий. – Твоя задача – книга, Алекс. От твоих успехов теперь зависит буквально все. Каждая расшифрованная строка может изменить наши следующие шаги.       – Да, – она кивнула, снова ощущая знакомое давление в висках. – Я знаю.       – Тогда не будем терять времени, — заключил Дмитрий, и его слова прозвучали как приговор, отменяющий любые отсрочки.        Отряд разомкнулся. Ноа и Грек быстро зашагали в сторону разрушенных лестничных пролетов, их спины были напряжены. Остальные потянулись в спортзал. Алекс же осталась стоять на мгновение одна в почти опустевшем коридоре, сжимая в карманах кулаки. Тишина вокруг была обманчивой. Она была наполнена гулом тревоги, шепотом чужих голосов и тяжелым, давящим знанием, что ключ к спасению, а возможно, и к новой катастрофе, лежал в ее руках, на страницах древнего текста, смысл которого она все еще не до конца понимала.       Долго не стояв на месте, Уолтер наконец заставила себя сдвинуться с места и медленно побрела в сторону своей новой комнаты. Ее шаги эхом отдавались в полупустом, холодном коридоре, где свет редких ламп отбрасывал на стены длинные, искаженные тени. В груди было тяжело и пусто – тяжело от ответственности, пусто от голода и отчуждения, которое она теперь так явно чувствовала между собой и остальными. Мысли путались, перескакивая с не расшифрованных символов книги на тревожные новости о культах и на пропавшего Лестера.       Но на середине пути, у развилки, где один коридор вел к новой комнате, а другой – вглубь разрушенного крыла, ее ноги сами собой остановились. Она замерла, уперев взгляд в трещину на бетонном полу, заполненную серой пылью.       «Нет, не сейчас, – резко подумала она, ощущая, как одиночество и холод нового помещения нависают над ней давящей тяжестью. «Не могу я сейчас сидеть в четырех стенах с этой книгой. Сойду с ума от тишины и этих взглядов».       И тогда, как спасительная соломинка, возникла другая мысль, более теплая и личная.       «Может… стоит вернуться? В нашу старую комнату. В комнату Лейн, – сердце сжалось от одновременной боли и тоски.        «Там могут остаться ее заметки… что-то, что я упустила. И забрать теплые вещи, этот старый термос. Если заболею здесь, в этом холоде, все замедлится.»       Это оправдание, такое рациональное на поверхности, позволило ей обмануть саму себя. На самом деле ей отчаянно хотелось не вещей, а прикоснуться к последнему островку нормальности, к месту, где еще сохранился призрачный отпечаток присутствия сестры. Где воздух, возможно, все еще пахнет не пылью и гарью, а ее духами – легкими, цветочными.       Приняв это решение, Алекс резко развернулась, почти побежав в противоположную сторону. Ее шаги стали быстрее, целеустремленнее. Она пробиралась мимо завалов, обходя группы солдат, таскающих обломки. Разрушения здесь были еще масштабнее, стены почернели от копоти, а с потолка местами свисали клочья изоляции, словно внутренности убитого здания. И вот она снова стояла перед знакомой дверью. Дверь в комнату Лейн – ее собственную комнату всего пару дней назад – теперь была открыта.        Осторожно ступив за порог, Алекс замерла, словно врезавшись в невидимую ледяную стену. Воздух в комнате, некогда наполненный запахом старой бумаги, теперь был пронизан колючим холодом и тишиной такого качества, что от него звенело в ушах. И в центре этого разрушенного святилища, у зияющей дыры в стене, стоял Он.       Спиной к ней, неподвижный, как изваяние из самого мрамора зимы, возвышался бессмертный, которого она никогда прежде не видела. Снежные вихри, рожденные ветром за пределами базы, лениво кружились в проломе и задували внутрь, цепляясь за его босые, белые, словно высеченные из инея, ноги. Они не покраснели от холода, не дрожали — они просто были частью этого мороза. На нем болтался медицинский халат, неестественно белый на фоне всеобщей копоти и разрухи. Халат был грубо разрезан на спине — образуя вертикальные ленты ткани, которые не мешали сложенным за его спиной огромным, безмолвным крыльям цвета хмурого неба. Эти лоскутья колыхались от порывов ветра, производя единственный звук в комнате — призрачный шелест, похожий на шорох крыльев моли о стекло.       Он медленно повернулся. Движение было нечеловечески плавным, лишенным мышечного усилия, будто его развернула сама ось мира. Его лицо предстало перед ней — совершенное, холодное и абсолютно пустое. Ни тени любопытства, ни искры интереса, ни намека на угрозу. Это была маска безучастности, выточенная из льда. Его глаза, цвета выцветшей стали, нашли ее, но не зацепились. Они просто констатировали факт ее присутствия, как констатировали бы присутствие стула или трещины в стене.       Едва приоткрыв тонкие, бледные губы, он произнес. Голос был сухим, без тембра, без вибрации — словно скрип ветки на морозе.       – Это твоя комната?       Алекс почувствовала, как по ее спине пробежала ледяная волна мурашек. Этот незнакомец был иным. Совсем иным. Не похожим ни на пламенную, страстную Анхею, ни на мрачного, истерзанного Каина, ни даже на отстраненного, но конкретного Пилеона. В нем была не просто отрешенность, а нечто большее — всепоглощающая, тяжелая пустота. Его поза была расслабленной, но это была не человеческая расслабленность усталости. Это была расслабленность монумента, горы, которая даже не замечает у своего подножия копошащихся букашек. Он стоял к ней вполоборота, и был красноречивее любых слов — он не удостаивал ее полным вниманием. Она была незначительным фоном, случайным помехой.        «Кто он? Откуда? Никто не говорил о других бессмертных на базе…» — панически застучали мысли в голове Алекс, цепляясь за несущественное, лишь бы не думать о том леденящем взгляде.        «И этот халат… Почему медицинский халат? Выглядит так, будто его вырвали прямо из операционной… или из палаты.»       Вопросы роем кипели в ее сознании, но рот был сух, а голос застрял где-то глубоко в горле, скованный первобытным, животным предчувствием, что столкнулась она не просто с новым существом, а с чем-то, чьи правила и мотивы лежат за гранью человеческого понимания. Этот ангел в разорванном халате, стоящий посвежевшей руины ее прошлой жизни, казался не случайным гостем, а вестником чего-то неумолимого и совершенно чуждого.       Уолтер застыла, ощущая, как ледяная волна нерешительности поднимается от желудка к горлу. Что будет, если сказать «да»? Комната никогда не была в полном смысле ее. Она была комнатой Лейн, ее убежищем, ее миром, в который Алекс лишь ворвалась, пытаясь спасти то, что осталось. Солгать этому существу казалось опасно, но и правда была запутанной и чужой. Сжав челюсти, она резко, почти отрывисто, мотнула головой, и жест вышел резче, чем она планировала.       – Нет, – прозвучало тихо, но четко. Ее собственный голос показался ей неузнаваемо хриплым в ледяной тишине комнаты.       Ангел, казалось, воспринял это отрицание не как ответ, а как новый элемент в своем внутреннем уравнении. Он снова повел вокруг взглядом, но на этот раз его стальные глаза двигались медленнее, скользя по обугленным обоям, покосившемуся шкафу, куче книг, засыпанных пылью и штукатуркой. В его лице, пустом и бесстрастном, все же промелькнуло что-то неуловимое — не эмоция, а скорее когнитивный диссонанс. Он смотрел, словно сверял реальность перед собой с неким идеальным, запечатленным в памяти образом, и реальность ему грубо не соответствовала.       – Здесь много новых вещей, – произнес он, и его голос был ровным, лишенным интонации, как голос автомата, констатирующего погоду. – Дыра в стене. В ее памяти все иначе.       «В чьей памяти? – мысль в голове Алекс забилась, как перепуганная птица. – О Лейн? Но она никогда о нем не упоминала. Она говорила только Каине, Пилеоне, Анхее... Этот новый не вписывается в уравнение. И почему он говорит так... отстраненно? Будто цитирует чужой сон». Затем ее осенило, и по спине пробежал холодок, не связанный с морозом из пролома.       «А может, он говорит вовсе не о Лейн. Сестра Пилеона, Ада... Она ведь жила здесь раньше нас. Может, это ее комната в его памяти? Но тогда... кем он ей был?»       Бессмертный медленно подошел к зияющей дыре, и взгляд его уперся в снежную пелену за окном, в смутные очертания соседнего, полуразрушенного крыла. Снежинки танцевали перед его лицом, не заставляя его моргнуть.       – Из всех мест я узнаю лишь эту комнату, – произнес он, и в этих словах прозвучала не ностальгия, а холодная, безрадостная констатация факта, как если бы археолог опознал единственный уцелевший фрагмент давно погибшей цивилизации.       Он говорил тихо, без эмоций, будто размышлял вслух с самим собой. В сознании Алекс всплыл образ Каина — такой же отчужденный, несущий свою тяжесть. Между ними было что-то общее, помимо белых крыльев и вечности. Какая-то глубинная, тревожная оторванность.       – Ты всего лишь человек, – ангел снова заговорил, внезапно повернув к ней голову и склонив ее набок под неестественным углом, словно изучая редкий, непонятный экземпляр насекомого. – Но кажешься мне знакомой.       Уолтер застыла в ступоре. Ее разум лихорадочно работал, пытаясь найти хоть какую-то логику, опору. Как он может ее знать? Она никогда его не видела. Страх и недоумение сплелись в тугой узел под ребрами.       «Спутал с Лейн? – металась мысль. – Мы похожи, да, но не настолько. Мы не близняшки. Черты разные, взгляд... И он смотрит не как на знакомую сестру, а как на... на аномалию».       – Здесь еще есть бессмертные? – его вопрос прозвучал неожиданно, сломав ход ее мыслей.       – На базе? – автоматически уточнила Алекс, пытаясь выиграть секунду.       – “На базе”? – он переспросил, и впервые в его голосе мелькнула легкая, почти механическая заминка, будто слово «база» было для него лишенным смысла термином из чужого языка.       «Значит, он точно не из «Адама». Не с нами. Что же ему тогда здесь нужно? Что ищет в этих руинах?»       – Здесь — среди людей, – пояснил он, и это уточнение прозвучало как поправка к неверно заданному вопросу. Алекс собрала волю в кулак. Нужно было отвечать, не выдавая страха, не показывая, насколько она дезориентирована.       – После того, что случилось на небесах, многие бессмертные сейчас здесь, среди нас, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально и твердо.       Внутри же все дрожало.       Она незаметно, плавно отступила на полшага ближе к двери, к спасительному коридору, нащупывая ногой устойчивый кусок пола, рассчитывая траекторию рывка в случае опасности.       – Женщина с ребенком? Два ангела. Они должны были быть со мной, – произнес бессмертный, и в его словах впервые появилась некая... неопределенность, тень ожидания.       А затем он добавил следующую фразу, и его голос стал тише, почти интимным, но от этого лишь в тысячу раз более леденящим:       – Если только мать сама не убила его после случившегося… Алекс остолбенела. Воздух словно вырвали из ее легких.       «Что?! О чем он, черт возьми, говорит?! Какая мать? Какой ребенок? Бессмертные дети? Это же...»        Мысли путались, накрывая панической волной. Она не знала, опасен ли этот ангел, но его слова, его спокойное, бесчувственное упоминание о возможном детоубийстве, были опасны сами по себе. Они несли в себе безумие иного порядка.       – Здесь нет детей-бессмертных, – голос ее на мгновение дрогнул, но она заставила себя продолжать. – Женщин-ангелов тоже.       – А кто тогда? – его вопрос прозвучал с легким оттенком настойчивости, будто он проверял ее слова.       – Демон и два ангела: девушка и мужчина, – перечислила Алекс, цепляясь за известные факты, как за якорь. – А что? Ты кого-то ищешь?       Бессмертный проигнорировал ее встречный вопрос. Он снова погрузился в молчание, стоя неподвижно, и эта тишина была тяжелее любых слов. Потом он заговорил снова, и его вопросы стали шире, абстрактнее, еще более невыносимыми:       – Что случилось с этим миром? Почему бессмертные среди вас? И почему ты не боишься?       Последний вопрос кольнул ее, как игла. Она не хотела давать ему такого анализа, такого доступа.       – На небесах случился апокалипсис, после чего ангелы и демоны спустились на землю, – ответила она на первые два, уклоняясь от третьего. – Разве тебе неизвестно об этом?       – Значит, это все же Небытие, – протянул он, отводя взгляд в сторону, будто глядя сквозь стены и руины на нечто недоступное ее восприятию. – Как же странно.       Он снова повернулся к миру за дырой, медленно поднял руку и поймал ладонью снежинку, наблюдая, как она тает, не оставляя следа на его безупречной коже. Затем, с той же плавной, не суетливой грацией, он обернулся и сделал несколько шагов в сторону Алекс. Расстояние между ними опасно сократилось.       – Я спрашивал: кто ты такая? – вопрос прозвучал с новой силой, в нем впервые промелькнули нотки требовательности, легкое, едва уловимое нетерпение.       И когда он приблизился, ветерок из пролома шевельнул прядь его белых волос, открыв кожу под глазом. Там, на идеально гладкой поверхности, зиял старый, глубокий шрам. Но Алекс почти не обратила на него внимания. Ее взгляд приковал к его груди, на грязном медицинском халате, символ, который она видела тысячи раз в архивных документах, в старых отчетах, в кошмарах своей сестры.       «Логотип «Сибири»... – мысль пронеслась с ледяной ясностью. – Голый торс, штаны медперсонала... Это же форма из той самой подземной лаборатории. Откуда у него эта одежда? Он что, был там? Или... забрал ее у кого-то?»       Внезапно он протянул руку. Движение было быстрым, но не агрессивным — скорее, безразлично-исследующим. Его холодные пальцы коснулись ее лба, и она застыла, не в силах пошевелиться, а он легонько, почти небрежно, щелкнул по нему.       – Шестеренки вот-вот заскрипят, – произнес он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдаленно напоминающее эмоцию — легкое, презрительное раздражение. – Может, постараешься думать быстрее? Раньше люди думали лучше. Сейчас видимо что-то изменилось.       Его взгляд, изучающий и надменный, был полон знакомого ей высокомерия — того же, что она видела у других небожителей. Но теперь в нем была и какая-то личная, неприятная заинтересованность. Он придвинулся еще ближе, и Алекс почувствовала, как сердце готово вырваться из груди. И вдруг его лицо исказилось. Ангел резко схватился за голову, пальцы впились в виски.       – Опять это чувство, – вырвался у него низкий, хриплый рык, полный невыносимой боли и ярости.       Скалясь, он отшатнулся назад, к краю дыры. Запустил пальцы в волосы, пытаясь подавить агонию, которая, казалось, рвалась изнутри наружу. Забыв про обрушившийся пол, про пропасть за спиной, бессмертный в муках отступил еще на шаг. И провалился вниз.       Алекс, преодолевая оцепенение, бросилась к остатку стены и, цепляясь за холодный, шершавый бетон, высунулась наружу. Внизу, среди снега и обломков, не было ни следа падения — ни вмятины, ни кровавых брызг, ни выронинных перьев. Только ветер гнал по земле снежную поземку.       «Просто... улетел? Испарился?» — недоумение смешалось с острым облегчением.       Она отшатнулась от края и зашла обратно в комнату, в тишину, теперь нарушаемую лишь завыванием ветра в дыре.       «Какой странный... что за тип? Кого он искал? И этот логотип «Сибири»... И к тому же полный, беспардонный грубиян!» — возмущение, запоздалое и нервное, наконец накатило на нее, заставив дрожать руки.       И тут из кармана ее куртки донесся резкий, трескучий звук. Алекс вздрогнула, вытащила рацию.       – ...на подземном этаже, в заброшенном крыле, – доносился голос Ноа, прерываемый помехами. – Прошли лаборатории и наткнулись на нечто странное.       Кажется, тут недавно кто-то был... За одной из дверей есть комната, но вход завален. Нужны люди, чтобы разобрать камни, одни мы не справимся.       «Нашли что-то странное? В заброшенных лабораториях?» — мысль пронеслась, мгновенно отвлекая от только что пережитого кошмара. Это было конкретно, это было связано с делом, с поисками Лейн. И, возможно, как-то связано с только что исчезнувшим «гостем».       Не раздумывая больше, сунув рацию обратно в карман, Алекс в последний раз бросила взгляд на пустую, заснеженную дыру в стене, а затем решительно развернулась и вышла в коридор, захлопнув за собой покореженную дверь. Тень странного ангела и его безумные вопросы остались позади, но предчувствие, холодное и тяжелое, ушло вместе с ней.

***

      Коридоры первого этажа, ведущие в заброшенное крыло, были похожи на глотку некоего каменного чудища — темные, сырые, с потолка местами сочилась вода, образуя на полу маслянистые лужи. Воздух был спертым и пах плесенью, пылью и чем-то еще — сладковатым и химическим, отдаленно напоминавшим формалин. В этом мраке, разрезаемого только лучами их фонарей, Алекс и встретила Яна и Дмитрия. Мужчины казались высеченными из того же мрака, их лица были напряжены и суровы.       – Держи, – коротко бросил Ян, и холодная, тяжелая рукоятка фонаря легла в ладонь Алекс. – Мы пойдем впереди. Но на всякий случай, не зевай. Бдительность — главное.       – Полы здесь могут быть коварны, – добавил Дмитрий, его голос глухо отражался от голых стен. – Дыры, осыпавшиеся перекрытия, оголенные провода. Смотрите под ноги и вверх.       – Хорошо, – кивнула Уолтер, сжимая фонарь так, что костяшки пальцев побелели. Ей казалось, что холод от рукоятки проникает прямиком в сердце.       Они двинулись вперед, и тишина вокруг них была не мирной, а гнетущей, словно само здание затаило дыхание. Лишь изредка ее нарушали короткие, отрывистые реплики генерала и чуть более протяжные ответы Яна. Алекс шла следом, ее луч выхватывал из мрака облупившуюся краску, ржавые трубы и оплывшие таблички на дверях. Каждый шаг отдавался эхом, предательски громким.       – То есть, мы все собрались тут? – спросил Ян, и его вопрос прозвучал неуверенно, будто он пытался убедиться, что они не заблудились в этом лабиринте.       – Кроме бессмертных и Анны, – ответил Дмитрий, его фонарь вырвал из тьмы запертую дверь с надписью «Лаборатория 3». – Они помогают расчищать завалы в уцелевшем крыле. А Анне… все еще нехорошо.       Шагая вперед, Алекс чувствовала, как мрачность коридора буквально давит на плечи. Каждая открытая или приоткрытая дверь, ведущая в старые лаборатории, вызывала в ней почти физическое отвращение. Когда луч Дмитрия скользил внутрь, она невольно отворачивалась, боясь увидеть в полумраке что-то знакомое и ужасное — остовы кресел, блеск стекла от разбитых колб, тени, застывшие в неестественных позах. С потолка, словно кишечники каменного монстра, свисали толстые связки оборванных проводов, покрытые толстым слоем пыли и паутины.       – Знаешь, – голос Дмитрия, прозвучавший неожиданно тихо, заставил ее вздрогнуть, – было бы куда полезней, если бы ты сейчас сидела над своей книгой.       Он сказал это без упрека, скорее с усталой констатацией факта. Но в этой тишине, под гнетом окружающего мрака, его слова стали тем самым толчком. Алекс почувствовала, что лучшего момента может и не представиться.       – В своей старой комнате… то есть в комнате Лейн, я видела другого бессмертного, – выпалила она, и слова прозвучали громче, чем она планировала. – Не из нашего отряда. Совсем другого.       – Что? – резко остановился Дмитрий, и его фонарь, словно стрела, метнулся ей в лицо, заставив зажмуриться.       Прищурившись от яркого света, она поравнялась с мужчинами. Ян настороженно молчал.       – Бессмертные обычно ценят уединение, – наконец сказал Ян, и в его голосе звучало не столько удивление, сколько растущее беспокойство. – Зачем кому-то из них соваться сюда, на нашу базу?       – Он был… молод на вид. Очень светлые, почти белые волосы, – Алекс старалась говорить четко, но внутри все дрожало. – Одет в больничный халат и синие штаны, будто только что сбежал из палаты. И вел себя… странно. Будто не понимал, где находится. Будто видел мир сквозь какую-то пелену.       После череды уточняющих вопросов стало ясно: ни Дмитрию, ни Яну этот бессмертный не был знаком. Новость о еще одном ангеле-мужчине, да еще и в таком виде, повисла в воздухе тяжелой, тревожной загадкой.       – И что, он просто испарился? – спросил Дмитрий, и, получив кивок, провел рукой по лицу, оставляя на коже грязную полосу. – Черт. Значит, что-то происходит прямо у нас под носом, а мы ничего не знаем. Опасен ли он? Зачем пришел? – Он задумался, и его взгляд стал острым. – Каин не появлялся рядом?       – Нет, – ответила Алекс, отводя глаза в темноту коридора.        «Где он сейчас? Самой бы знать…» — пронеслось в голове, и в сердце кольнула острая, беспокойная нота.        «Я ослабила его связь с Баалом, так почему он теперь просто растворяется в воздухе, когда мне нужна хоть какая-то ясность?»       Ее раздумья прервали лучи фонарей, бьющие им навстречу из глубины коридора.       – Генерал! – окликнул их Грек, его фигура выплыла из мрака. – Идемте, тут совсем близко. Мы нашли.       Они подошли к двери, которая была скорее символическим препятствием — ее наполовину завалило обломками бетона и арматуры. Дверь была приоткрыта, и что-то темное и бесформенное мешало ей захлопнуться до конца, словно дурное предзнаменование.       Вместе они расчистили проход, отбрасывая тяжелые куски штукатурки и ржавого металла. Ноа, пролезший первым, вдруг замер, наклонился и поднял что-то с пола. Луч его фонарика выхватил из темноты узкий стальной клинок. Ноа нахмурился, и его лицо стало каменным.       – Это мой нож. Тот, что я дал Лестеру.       – Мог выронить, когда пробирался внутрь, – предположил Дмитрий, но в его голосе не было уверенности. – Или достал, почувствовав опасность.       Ян плечом толкнул старую, покореженную дверь, и она с пронзительным скрипом отворилась. Они вошли, и лучи фонарей, как щупальца, поползли по помещению, выхватывая из темноты детали.       И тогда они увидели его. В высокой, треснувшей, словно от удара, стеклянной колбе, больше похожей на гидрокамеру или саркофаг, сидел, склонив голову на грудь, Лестер. Его одежда была перепачкана темными, засохшими пятнами крови, сливающимися в жуткий узор. При виде товарища Грек и Ноа бросились вперед, забыв об осторожности.       – Без сознания, но дышит, – быстро доложил Грек, прикладывая пальцы к шее Лестера. – Рана на затылке, кровотечение вроде остановилось, но состояние тяжелое.       Дмитрий, не подходя ближе, медленно водил фонарем по комнате. Его лицо было непроницаемо, но скулы напряглись. Комната не была похожа на другие заброшенные лаборатории. Здесь, среди всеобщего запустения, чувствовался странный, пугающий порядок.       – Это не просто старый кабинет, – сказал он настороженно. – Кто-то оборудовал это место втайне. И недавно.       Ребята осторожно, стараясь не причинить больше вреда, извлекли Лестера из холодного стеклянного плена. Его тело было безвольным и тяжелым.       – Совсем недавно тут кто-то работал, – констатировал Ян, светя на пульт управления и столы. – Видите? На некоторых проводах и поверхностях почти нет пыли. Их трогали. Активно.       – Лестер ушел, чтобы выяснить, кто сливает энергию из нашей сети, – тихо произнес Ноа, не отрывая взгляда от бледного лица друга. – Может, он их нашел. И они его нашли.       – Все бумаги, любые записи убраны, – Ян потряс головой, открывая пустые ящики стола. – Кабинет вычищен. Невозможно понять, что здесь делали.        Алекс, чувствуя, что должна что-то делать, помимо беспомощного состояния, отошла в сторону. Ее луч выхватил старую кушетку с массивными, кожаными ремнями. Приблизившись к стоявшему рядом креслу с такими же ремнями, испачканными темными пятнами, она неловко задела его плечом. Кресло сдвинулось с утробным скрипом. И что-то темное и легкое выкатилось из-под него. Она наклонилась и подняла предмет. Это было перо. Длинное, матовое, с неестественным, почти металлическим отливом. Она помахала им, привлекая внимание.       – Нашла. Здесь, рядом с кушеткой.       Ян подошел ближе, взял перо, покрутил его в лучах света.       – Длинное. Не птичье. Такие бывают только у бессмертных.       Дмитрий, услышав это, помрачнел окончательно. Он провел рукой по лицу, потирая виски, будто пытаясь выдавить из мозга навязчивую мысль. Его взгляд еще раз медленно, тщательно обошел помещение, останавливаясь на деталях: на креплениях для ремней, на следах на полу, на пустом месте, где, вероятно, стояло оборудование.       – Все как на том уровне в «Сибири», – глухо произнес он, и в его голосе прозвучала не просто констатация, а тяжелое, давнее знание.       «Генерал был на базе «Сибири»?» — удивилась Алекс, и вопрос уже готов был сорваться с ее губ, как вмешался Ноа.       – Давайте поторопимся! Лестеру нужна срочная помощь, а не наши расследования! – в его голосе прорвалось отчаяние и злость.       Грек, уже взваливший бесчувственное тело товарища на плечи, стоял у выхода, его лицо было искажено напряжением.       – Отнесите его в медчасть, – приказал Дмитрий, и его тон не допускал возражений. – Только сделайте это тихо. Приведите того врача. Который был с нами в Нью-Йорке. Никому другому не доверяйте. Ни единого слова.       – Я пойду впереди, освещу путь, – сказал Ян и первым выскользнул за дверь.       Когда шаги троих мужчин, отягощенные ношей, затихли в темноте коридора, Дмитрий повернулся к Алекс. Его фонарь выхватил ее бледное, испуганное лицо.       – Электричество здесь отключили недавно, – сказал он, указывая лучом на старый монитор и системный блок под столом. На клавиатуре не было слоя пыли. – Компьютером пользовались. Там могло что-то остаться. Я попробую обрезать и соединить провода напрямую. Может, получится дать питание на пару минут. Твоя задача — сидеть у экрана и запомнить каждую букву, каждую цифру, что увидишь. Понятно?       – Поняла, – кивнула Алекс, и голос ее дрогнул. Она пододвинула к столу шаткий стул и села, смахнув пыль с монитора.       Дмитрий, достав из ножен свой боевой нож, зажал лезвие в зубах и полез к запутанному клубку проводов, свисающему со стены. В напряженной тишине комнаты было слышно только его тяжелое дыхание и скрежет ножа по изоляции. Прошло несколько мучительно долгих минут. Алекс, сняв рюкзак, поставила его на стол рядом, наспех раскрыла свой блокнот и приготовила ручку, надеясь успеть зафиксировать хоть что-то.       И вдруг экран перед ней дрогнул. За ним послышался слабый гул, и на черной поверхности засветилась тусклая, зеленая полоса загрузки.       – Получилось? – раздался из-под стола голос Дмитрия, заглушаемый гулом системы.       – Да! – выдохнула Алекс, и ее сердце забилось чаще.       – Я не могу отпустить провода. Записывай все. Что там? – его голос был напряженным, но собранным.       Алекс нервно заерзала на стуле, непроизвольно кусая заусенец на пальце, пока не почувствовала вкус крови. Она уставилась на экран. Вместо рабочего стола ее встретило пустое поле и строка ввода, мигающий курсор требовал пароль. Только четыре цифры.       – Нужен пароль. Четыре цифры, – проговорила она, и в голосе ее прозвучала досада.       – Черт! – раздалось из-под стола. – Попробуй что-нибудь банальное! Стандартное!       Девушка лихорадочно вводила комбинации: 0000, 1234, дату основания базы. Каждый раз окно встряхивалось, выдавая бездушное «ACCESS DENIED».       «Думай, Алекс, думай!» — она в ярости постучала костяшками пальцев по столу, чувствуя, как драгоценные секунды утекают сквозь пальцы.       – Попробуй 4829! – вдруг крикнул Дмитрий.       Не раздумывая, она ввела цифры. Экран дрогнул и… принял их. Рабочий стол загрузился. Алекс широко раскрыла глаза, вскинув голову в сторону генерала, хотя видела только его сапоги.       – Как ты угадал?       – В научном центре в Нью-Йорке был стандартный код доступа для аварийных систем, – донесся его приглушенный ответ. – Если эта база тоже спонсировалась Орденом, логика могла быть общей. Рискнул.       Алекс уже не слушала. Ее взгляд прилип к экрану. На рабочем столе было несколько папок с безликими названиями: «Отчеты», «Данные», «Мониторинг». Она открывала их одну за другой, листая документы, заполненные столбцами цифр, графиками, которые напоминали кардиограммы или энцефалограммы. На каждом листе, в углу, стоял тот самый логотип «Сибири».       Прокручивая колесико мыши вверх, к корневой папке, она наконец увидела название проекта, который здесь изучали. Папка была открыта последней. Ее название состояло из одного слова, но от него в жилах Александры застыл лед.       – Проект… «Адам», – прочитала она вслух, и голос ее сорвался на шепот.       В этот момент монитор вздрогнул, изображение поплыло, по экрану пробежала рябь. Из-под стола раздалось резкое шипение и треск, брызнули искры. Экран погас, погрузив комнату в почти абсолютную темноту, нарушаемую только лучом ее фонаря, упавшим на клавиатуру.       – Отлично, – раздался сухой, усталый вздох Дмитрия. Он выпрямился, отряхивая руки от пыли. – Но и этого хватило. Теперь у нас есть направление. Идем. Нам срочно нужно переговорить с остальными. – Он сделал паузу, и его следующий приказ прозвучал жестко и неоспоримо. – И никому. Ни единого слова об этом месте. Ни о чем увиденном.       Дмитрий подошел к кушетке, подобрал валявшееся на полу темное перо, сунул его во внутренний карман и взял свой фонарь. Он молча подождал, пока Алекс в спешке закроет рюкзак и встанет. Она прошла вперед, к двери, ощущая его взгляд у себя в спине — тяжелый, полный новых вопросов и старой, непроглядной тревоги. Генерал вышел следом, и дверь в тайную лабораторию снова скрылась во тьме, унося с собой жуткие секреты и запах крови, смешанный с озоном.

***

      Снег за стенами барака шел густой и бесшумный, затягивая все вокруг в мертвую, белую пелену. Сам барак, полуразрушенный и забытый, стоял позади основного здания базы «Адам», вдалеке от основных маршрутов. Его стены продувались ледяными сквозняками, а через щиты в потолке просачивался тусклый, мертвенный свет. Именно это место, холодное и уединенное, выбрал Дмитрий, вызвав отряд по рации. Собраться нужно было без лишних глаз и ушей. Чтобы их резкий и одновременный уход не вызвал подозрений у Донован или ее приспешников, генерал отдал приказ расчищать территорию у дальнего забора — формально логичное, но отвлекающее занятие.       Внутри барака царила промозглая, гнетущая атмосфера. Воздух был спертым и пах ржавым металлом, старой древесиной и снежной сыростью. Лучи карманных фонарей выхватывали из темноты встревоженные лица. Грек и Ян, прибывшие первыми, уже тихо разговаривали с Дмитрием. Их дыхание вырывалось белыми клубами.       – Врач, наш человек, сейчас с ним, – доложил Грек, его обычно спокойное лицо было искажено беспокойством. – Осматривает Лестера. Но он все еще без сознания. Непонятно почему. Удар по голове был сильным, но не настолько, чтобы вызвать такую длительную кому. Там что-то не так.       – Кто-то из нас должен вернуться к нему сразу после собрания, – добавил Ян, его голос звучал устало, но собранно. – Может, за это время врач что-то прояснит. Или Лестер придет в себя.       Не скрывая шума крыльев, влетели Пилеон и Анхея. Холодный воздух ворвался вместе с ними.       – Лестера наконец нашли? – спросила Анхея, ее серые глаза быстро скользнули по собравшимся, оценивая обстановку.       – А почему мы собрались в этой… ледяной дыре? – недовольно проворчал Пилеон, отряхивая с крыльев снег. – Мы от кого-то прячемся? Или генерал решил проверить нашу морозоустойчивость?       Дмитрий, не тратя времени на предисловия, коротко и жестко посвятил бессмертных в суть дела. Его слова падали, как обломки льда.       – В той подвальной лаборатории, где держали Лестера, работали над проектом «Адам».       – «Адам»? – Ноа резко поднял голову, и стекла его очков блеснули в свете фонаря. – Его курировала лично Донован. Все бумаги шли через нее.       – И моя сестра, – тихо, но отчетливо сказал Грек. В его голосе прозвучала не боль, а холодная, отрезвляющая уверенность.       На него удивленно обернулись почти все. Даже Дмитрий нахмурился.       – Ты уверен? Тысячи людей работали на «Сибирь». Проектов было множество, – сказал генерал, но в его тоне слышалось не недоверие, а желание докопаться до истины.       – Компьютер в библиотеке, тот, к которому я вчера подключался, – начал объяснять Ноа, его пальцы нервно постукивали по корпусу фонаря, – почему-то получил доступ к общей, закрытой сети базы. Думаю, синхронизация произошла, когда мы запитали тот, подвальный. Данные частично перетекли. И да… в списках ведущих исследователей по «Адаму» значится сестра Грека.       Тишина в бараке стала еще гуще, пропитанной осознанием предательства, которое было ближе, чем они думали.       – Запрет на вход в заброшенные лаборатории тоже настояла ввести Донован, – задумчиво проговорил Дмитрий, собирая в голове разрозненные пазлы. –       Говорила о безопасности, о риске обрушения… Теперь ясно, в чем была настоящая «безопасность». Удалось выудить что-то еще, Ноа?       – «Адам» – это проект по изучению природы бессмертных, – голос Ноа стал низким и безжалостно-четким. – Не просто наблюдение. Цель – понять механизмы их регенерации, источник силы, уязвимости. Полагаю, методология была… инвазивной. Разобрать по кусочкам, чтобы понять, как собрать. Анхея вздрогнула, будто от удара током. Ее крылья непроизвольно сомкнулись за спиной, словно пытаясь защититься. Пилеон лишь недовольно цокнул языком, закатив глаза, но в его сжатых челюстях читалось глухое, яростное напряжение.       – База не смогла бы разработать даже ту сыворотку, не опробовав ее на ком-то, – мрачно констатировал Грек, почесывая затылок. – На ком-то, кто не мог отказаться.       – Если Лестера устраняла Донован или ее люди, то здесь, на ее территории, ему грозит смертельная опасность, – резюмировал Дмитрий, и его лицо было подобно гранитной глыбе. – У нее везде глаза и уши. Мы обязаны организовать круглосуточное дежурство у его палаты. Не оставлять одного ни на минуту. Затем генерал медленно достал из внутреннего кармана то самое, темное перо. Оно казалось инородным телом в этом холодном, грубом месте.       – Пилеон, Анхея, взгляните, – его голос заставил бессмертных встрепенуться. – Мы нашли это там, рядом с… кушеткой. Узнаете?       Увидев перо, Пилеон замер на долю секунды, а затем ринулся вперед с такой стремительностью, что снег с пола взметнулся вихрем. Он выхватил перо из рук Дмитрия, сжимая его в дрожащих пальцах, поднес почти к самому лицу.       – Ада… – вырвалось у него хриплым, сдавленным шепотом, полным неподдельного ужаса и надежды. – Это перо Ады! Откуда оно там?! Где она?!       Присутствующие переглянулись. В памяти у всех всплыл образ той жуткой кушетки с ремнями, явно предназначенной для пыток. Картина складывалась в отвратительную, ясную мозаику. Под прикрытием проекта «Адам», втайне от всех, здесь проводили эксперименты над бессмертной.       – Кто такая Ада? – спросил Ян, нарушая тягостное молчание.       – Бессмертная. Демоница. Младше нас, – ответила Анхея, и ее обычно мелодичный голос дрогнул, став неузнаваемо хрупким. – Донован… сказала, что она не вернулась с вылазки.        Угрюмое выражение на лице Пилеона сменилось чем-то темным и неукротимым. Он внезапно с силой ударил кулаком по ржавой стене барака. Металл прогнулся с оглушительным лязгом. Вокруг его сжатых пальцев, охватывающих перо, заплясали язычки черно-багрового пламени, вырывающиеся из самой его ярости. Анхея мгновенно бросилась к нему, хватая его за запястье.       – Ты обещал! – прошипела она, и в ее глазах, помимо тревоги, вспыхнул холодный гнев. – Взять себя в руки! Не веди себя как истеричный ребенок.        – Ада, возможно, жива, Анхея! – прикрикнул Пилеон, пытаясь вырвать руку, и его взгляд, полный боли и упрека, впился в ангела. – А может, нам все это время лгали! Ты что, не понимаешь?!       Он смотрел на нее почти с мольбой, ища сочувствия, поддержки, любого признака, что ее это тоже задело. Но Анхея стояла непоколебимо, ее осанка, ее холодный взгляд — все говорило о том, что она считает его вспышку глупой и опасной слабостью.       – Да есть в тебе хоть капля жизни, или ты сплошная глыба льда?! – его крик стал отчаянным. – Тебе совсем плевать на Аду? – спросил он уже чуть тише, но с той же пронзительной болью. – У тебя внутри вообще ничего не шевелится?       Анхея разочарованно, почти с презрением покачала головой. Отряд застыл, наблюдая за этой сценой, чувствуя себя незваными свидетелями чужой глубокой, старой раны. Пилеон отвернулся. Уставившись в грязный пол, он мрачно бросил:       – Чего еще ждать от той, у кого единственной целью в жизни было получить теплое местечко в Цитадели? – хмыкнул он, и в этом звуке была горечь давней обиды.       Анхея отшатнулась, словно он ударил ее физически. Ее глаза расширились от шока и боли, которая наконец прорвалась сквозь ледяную броню.       – Поразительно, – разочарованно, с ледяной усмешкой выдохнула она. – Ты ничуть не изменился. Все такой же лживый и взбалмошный. Оправдываешь свою несдержанность искренними чувствами и врешь, чтобы вызвать сострадание. – Она нахмурилась, и ее рот искривился. – Я думала, ты говорил серьезно, что хочешь измениться. Надеялась, что слова профессора, ее вера в команду, на тебя подействовали. А ты все это время в глубине души думал обо мне так же, как и раньше.       – Словно ты — нет, – парировал Пилеон, закатывая глаза с преувеличенным безразличием, которое не могло скрыть дрожи в руках.       Бессмертные разошлись в разные углы барака, их фигуры выражали глухую, непримиримую враждебность. Неожиданно для всех, Грек тяжелыми, уверенными шагами встал между ними. Его крупная фигура буквально разделила пространство.       – Окей, вы перекидались оскорблениями, заставили всех понервничать, – его голос, низкий и спокойный, прозвучал как удар хлыста. – Но ваши отношения, ваши склоки — это не просто ваше личное дело. От того, как вы ладите или не ладите, часто зависит и наша с вами общая судьба. – Он окинул их обоих тяжелым взглядом. – Если у вас такое общее прошлое, которое мешает сейчас, может, стоит о нем рассказать? Мы, те, кто рискует с вами плечом к плечу, имеем право знать, на какой почве мы стоим.       Пилеон посмотрел на Грека сверху вниз, его губы искривились в презрительной гримасе.       – С чего бы? Не лезь не в свое дело, человек.       – Раз ты такой самостоятельный и гордый, – съязвил Ноа, поправляя очки, – то чего торчишь среди людей? Лети обратно на свои небеса, если мы так тебе противны.       – Если мы расскажем о нашем прошлом, вы многого не поймете, – пожала плечами Анхея, ее тон был защитным, отстраненным.       – На взаимопонимании как раз и строится доверие, разве не так? – мягко, но настойчиво спросил Ян, склонив голову набок. Его спокойный взгляд был не менее пронзительным, чем гнев Грека.       Анхея бросила на охотника на демонов оценивающий взгляд. Не ему было читать ей мораль.       – Вы не рассказываете о себе, потому что не считаете нас, людей, достойными понимания? Не видите в нас себе подобных? – вдруг, четко и громко, прозвучал вопрос Алекс. Она сделала шаг вперед, ее лицо в полумраке было бледным, но решительным. – Именно так, – без тени смущения или энтузиазма ответил Пилеон.       – Нет, – одновременно с ним, но тише и осознаннее, сказала Анхея.       – Боже, начинается, – демон закатил глаза, но уже без прежней энергии, больше уставше.       – О личном не рассказывают первому встречному, – проигнорировав его, сказала Анхея, глядя прямо на Алекс. – Это не вопрос достоинства. Это вопрос… интимности границ.       – Если мне не изменяет память, – не отступал Грек, – то мы давно перешагнули этап «первых встречных». Мы прошли через огонь и кровь вместе. Это дает право спросить.       – Ха, – коротко, беззлобно усмехнулся Пилеон и посмотрел на Грека. – Спроси-ка у своей очкастой подружки, она колет нам свою сыворотку из дружеских побуждений или только потому, что мы пашем тут как вьючные животные на благо вас, беспомощных людей?       Дмитрий, стоявший в стороне, скрестив руки на груди, молча наблюдал. Его лицо было каменной маской, но в глазах горел аналитический огонь. Он давал Греку говорить то, что сам, как командир, сказать не мог.       – Следи за языком, – голос Грека стал опасным, тихим. – Может, ты забыл, но такие, как ты и твои сородичи, приложили руку к тому, что человечество оказалось на грани вымирания. Среди нас тут нет абсолютно правых или виноватых. Но мы пытаемся. Пытаемся договориться, попытаемся относиться друг к другу не как к скоту или расходному материалу. Хоть это и сложно, когда слышишь такое.       Анхея перевела прямой, неодобрительный взгляд на Пилеона. Демон выдержал его, затем пожал плечами с преувеличенным безразличием и отвел глаза. Но напряжение в его плечах спало.       – Ладно, ладно… – он тяжело вздохнул, и его голос, когда он снова заговорил, стал другим — усталым, лишенным бравады, почти обыденным. – Моя семья… мы были земледельцами. Жили в Дальних Землях. Месте, где обычно рождались бессмертные со стихийными силами или даром к растениям. А мне выпала энергия — грубая сила, почти бесполезная в наших краях. Мы жили бедно. У меня были две младшие сестренки… – его голос дрогнул, и он на мгновение замолчал, глотая ком в горле. – Они обожали людей. Играли с ними, как с куклами… У нас многие так делали. А я их увлечения не разделял. Пошел в школу. Не хотел гнить в этом захолустье. – Он говорил, глядя в пустоту перед собой, видя не стены барака, а дальние, невозвратные образы. – Думал, с моей силой смогу выбиться, найти влиятельных покровителей… Выделиться.       Пилеон горько покачал головой и наконец посмотрел на отряд.       – Таких, как я, там были сотни. Обычные демоны — не ровня позолоченной элите. Люцифер то, Люцифер это… Вечные разговоры о великих выпускниках.       И плевать, что они уже давно в прошлом. – Он закатил глаза, но теперь это был жест не насмешки, а горькой резиньяции.       – И поэтому ты забросил учебу? Связался с такими же, кому все было безразлично? – спросила Анхея, сводя тонкие брови. В ее голосе не было упрека, скорее… понимания.       – А что еще было делать? – он пожал плечами. – Из меня вышел никудышный ученик. Ты всегда была умнее многих, Анхея. Не суди всех по себе.       Ангел удивленно раскрыла глаза, словно впервые услышала от него что-то подобное. Она запнулась, затихла, не находя слов.       – А потом пришла Чума… Война, – продолжил Пилеон, и его голос стал монотонным, будто он зачитывал чужой некролог. – Все дни слились в один кровавый кошмар. Когда нас погнали на резню, я сражался. Искренне верил, что смогу защитить своих сестер. Вернуться к ним. – Он замолчал надолго. Воздух в бараке стал ледяным. – Узнал я об их судьбе уже после всего. Наш дом был разрушен в первые же часы. Все погибли. – Последние слова он выдавил из себя с таким трудом, будто они рвали ему горло изнутри. В них звучала не скорбь, а страшная, всепоглощающая пустота того, кто пережил своих близких и не знает, зачем. – Потом, уже здесь, на земле, я встретил Аду. Вытащил ее из лап отродий. Выяснилось, что она уже тогда была… на крючке у базы. А мне идти было некуда.       Пилеон замолчал, опустив голову. Анхея, бросив на него быстрый, почти неловкий взгляд, в котором мелькнуло что-то похожее на жалость, снова надела маску холодной отстраненности. Она выпрямилась и посмотрела на остальных.       – Я выросла в столице. Отца не знала. Была только мать, которая всю жизнь прослужила в Цитадели на одной и той же низшей должности, – начала она, и ее голос был ровным, почти бесстрастным, будто она докладывала. – Она называла себя «женщиной принеси-подай». И всю свою жизнь, все свои несбывшиеся амбиции вложила в меня. Она обучала меня еще до школы. Поэтому, когда началась учеба, мне было… легче, чем другим. – Анхея отвернулась, ее взгляд утонул в тени. – Она так радовалась моим успехам… Постепенно я перестала замечать, как все мое свободное время стало уходить на учебу. Остальные разделились на компании, а я… осталась одна. Пыталась как-то изменить это, но… – она взглянула на Пилеона и тут же резко отвела глаза, – всегда возвращалась к своей роли. Книги, свитки, формулы. А потом просто смирилась. Ведь это не так уж и плохо — быть лучшей. Я хотела отличиться. Положить хорошую должность в самой Цитадели. Может, кому-то это кажется мелким и тщеславным… но меня не волновало. Не все могут позволить себе мечтать о высоком. Некоторым достаточно просто… не провалиться. – Ее голос, всегда такой уверенный, вдруг дрогнул, выдав ту боль и то одиночество, которые она так тщательно скрывала. Она на мгновение замолчала, собираясь с силами. – С Пилеоном мы были знакомы. Почти не общались. Как-то нас послали на совместное задание… и мы поссорились. После даже не смотрели друг на друга. На битву с Матерью Жизни подняли всех, кто мог держать оружие. Моя мать погибла одной из первых. Оставаться на небесах стало невозможно. Пришлось спуститься сюда. И я… наткнулась на него. Я не хотела задерживаться, но кроме него, никого не знала. А он с Адой, казалось, нашли тут какое-то временное пристанище. Вот я и осталась.       – Что за бред? – Пилеон нахмурился, его отрешенность сменилась искренним недоумением. – Мы не ссорились на том задании. Ты просто… отвернулась и ушла. А потом смотрела на меня, как на что-то недостойное.       – Да? – Анхея хмыкнула беззвучно. – А ты разве не помнишь, как уговаривал ту девушку-аспирантку бросить учебу и пойти гулять с парнем? Внушал, что книги — это пустая трата времени?       – И это тебя оскорбило? – демон не понимал.       – Не это… – она пробурчала, и на ее щеках выступил легкий румянец досады. – А то, что ты добавил потом: «А то она станет такой же, как и ты».       – Но ты сама же говорила, что жалеешь о потраченных в библиотеках годах! – воскликнул Пилеон. – Я просто… пытался ее вытащить из этой ловушки! Это была попытка помочь, а не оскорбить тебя!       – Ясно, Пилеон, – холодно процедила Анхея, и лед в ее голосе вернулся. – Ты мастер ярко выражать свои чувства, особенно недовольство. Но о чувствах других думать не привык. Мелешь все подряд, не думая.       Демон пожал плечами в бессильной злости и отвернулся. Его пальцы сжали темное перо Ады так, что казалось, оно вот-вот рассыплется в прах.       – Ада… говорила со мной так же, – прошептал он почти неслышно. Затем поднял перо, рассматривая его на свет фонаря. Потом медленно опустил руку и посмотрел на отряд. В его глазах, полных боли и ярости, загорелась новая, неукротимая решимость. – Она жива. Я это чувствую. И я найду ее. Чего бы мне это ни стоило. Судя по выражению лиц остальных — сочувствующему, скептическому, усталому, — в эту надежду верил, кажется, только он сам. Дмитрий открыл рот, собираясь что-то сказать, возможно, призвать к осторожности, но в этот момент из его рации, лежащей на ящике, резко и громко донесся раздраженный, металлический голос Донован:       – Дмитрий! Вы все там сквозь землю провалились? Где вас черти носят? Срочно нужны твои бессмертные! На складе обрушились балки! Веди свой отряд, сейчас же!       Генерал, стиснув зубы, коротко ответил в рацию. Затем его взгляд, тяжелый и властный, снова обвел всех.       – Пока Лестер не придет в себя и не заговорит, ведите себя как обычно. Никаких лишних вопросов, никаких подозрительных действий. Но будьте начеку. Нам нужно узнать больше, и мы это сделаем. – Он сделал паузу, и его тон стал чуть мягче, но не менее серьезным. – К слову, на базе становится холоднее. Система отопления повреждена. Позаботьтесь о себе. Большую часть теплых вещей мы перенесли в казармы, но если чего-то не хватает — зайдите к Анне. В женскую спальню. Она поможет.       – Анна сейчас не в спальне, – вмешалась Анхея, ее брови снова сдвинулись. – Ее не было там с вечера. Кровать пустует.       – Разве ей не должно быть плохо? Она же на больничном, – удивился Грек.       – Нет. Ее кровать не смята. И сейчас ее там тоже нет, – подтвердила ангел.       На лице Дмитрия промелькнула тень новой, свежей тревоги. Он задумался на секунду.       – Может, она ушла в свою старую комнату, в лабораторный корпус. Раньше она часто там пропадала, если хотела уединения. – Он перевел взгляд на Алекс. – Алекс, зайди, проверь. Я объясню, как пройти. Убедись, что с ней все в порядке, и сразу дай знать. А потом — прямиком за книгу. Нам нельзя терять ни часа. И нужно быть уверенными, что больше никто из нашего отряда не пропадет в этой чертовой тьме. Его слова повисли в ледяном воздухе барака, добавляя к уже существующим страхам еще один, тихий и неуютный. Алекс кивнула, чувствуя, как тяжесть обязанностей снова наваливается на ее плечи, холодная и неумолимая, как снег за стенами.

***

      Комната Анны располагалась в самом сердце главного корпуса, в лабиринте длинных, безликих коридоров, где даже воздух казался спертым и застывшим. Алекс, с фонарем в руке, дважды свернула не туда, ее шаги эхом отдавались в пустых переходах, усиливая чувство одиночества. Наконец, она уперлась в неприметную, почти потайную дверь, отмеченную лишь блеклой, самодельной табличкой «Не входить». Рукоятка была холодной и липкой от влаги.       Сдавленно вздохнув, Алекс дернула ручку и вошла. И замерла на пороге. Комната походила не на жилое помещение, а на гнездо одержимого исследователя, на улей, целиком состоящий из бумаг. Листы были повсюду: приколоты к стенам, разложены на полу, свисали с потолка на нитках, словно призрачные лианы. Исписанные мелким, торопливым почерком, испещренные сложными формулами и диаграммами, они создавали ощущение хаотичного, но напряженного мыслительного процесса. На центральной стене висел огромный, детализированный набросок человеческого тела в разрезе. Но не идеализированного, а будто бы вскрытого наспех — с прорисованными мышцами, костями, и, что самое жуткое, с мозгом, аккуратно рассеченным, чтобы показать каждый извилин. Рядом — схема черепа, утыканная стрелочками и пометками, и другой рисунок, где паутина артерий и вен была выписана с почти болезненной тщательностью.       «Боже правый, Анна… Да ты настоящий безумный ученый из старых хорроров», — промелькнула в голове у Алекс смесь восхищения и леденящего душу беспокойства. Воздух здесь пах не пылью, а химикатами, бумагой и чем-то стерильным, медицинским.       Сделав несколько осторожных шагов вглубь этого бумажного леса, Алекс вдруг различила на полу, между стопок документов, темное пятно. Это была не тень. Она подошла ближе, и сердце ее упало.       На холодном каменном полу, в неестественной позе, лежала Анна. Одетая лишь в легкую домашнюю одежду, она сжимала в руке авторучку, а рядом валялся опрокинутый пузырек с чернилами, оставивший на бумаге сине-черную лужу, похожую на кровь из раны.       – Анна! – вырвался у Алекс короткий, перепуганный вскрик, полный настоящего ужаса. Она бросилась к подруге, ее колени больно ударились о пол.       Анна была бледна как полотно, ее веки подрагивали, губы беззвучно шевелились. Алекс, нащупав слабый, но ровный пульс на запястье, с облегчением вздохнула, но тревога не отпускала. Собрав все силы, она осторожно, чтобы не причинить боли, подняла Анну — та была удивительно легкой и безвольной — и перенесла на узкую, заваленную книгами кровать у стены. Укрыла ее тяжелым, шершавым одеялом, попыталась придать более удобное положение.       – Анна, ты меня слышишь? – тихо, почти шепотом спросила она, доставая рацию.       Девушка на кровати зашевелилась. Ее глаза приоткрылись, стеклянные и невидящие, уставшие в потолок.       – Алекс… – голос был хриплым, слабым, словно доносился издалека. – Я… еще немного. Просто посплю. Всю ночь… и утро писала. Голова… – она бессмысленно поводила рукой у виска.       Алекс приложила ладонь ко лбу подруги. Кожа была сухой и обжигающе горячей.       – Кажется, у нее высоченная температура, – прошептала она уже в рацию, сообщая Дмитрию.        Голос генерала в динамике прозвучал сдержанно, но в нем угадывалась та же озабоченность:       – Пусть отсыпается. Если сама идти не может, оставь ее там. Я сам позже приду, перенесу в лазарет.  Молча кивнув, хотя он этого не видел, Алекс убрала рацию в чехол на поясе. Ее взгляд снова упал на бумажный хаос.        «Анна сказала, что писала. Не просто заметки, а что-то важное. Возможно, это ключ. К тому, что творится с зараженными”, — мысли вихрем закружились в голове, борясь с беспокойством за подругу.       Она подошла к столу, ставшему эпицентром этого бумажного шторма. Ее пальцы осторожно перебирали листы. Формулы, химические соединения, схемы нейронных связей… И везде, снова и снова, одно и то же слово, подчеркнутое, обведенное в кружки: «Клауструм».       «Клауструм… Так вот куда она копает. Почти все последние записи только о нем. Значит, она все же докопалась до сути. До той самой червоточины, которая превращает людей в этих тварей», — с холодной ясностью осенило Алекс. Она чувствовала одновременно и трепет открытия, и леденящий страх перед тем, что Анна, возможно, слишком близко подошла к пропасти, глядя в нее.       Вернувшись к кровати, она села на краешек, осторожно коснулась плеча Анны.       – Анна? Как ты? – ее голос звучал мягко, но настойчиво, полный беспокойства.       В ответ та лишь сонно промычала, уткнувшись лицом в подушку. Алекс уже собралась встать, чтобы дать подруге поспать, как Анна вдруг зашевелилась и пробормотала, на этот раз чуть внятнее:       – Очень… хочу есть. Голова… трещит. От голода.        Эти простые, человеческие слова врезались в Алекс острее любых научных терминов.       – Сейчас, я принесу тебе что-нибудь, – немедленно пообещала она, вставая.        И тут ее взгляд упал на небольшой, запертый на ключ шкафчик над столом.        «Донован говорила, что ищет лекарство. У Анны, как у главного медика отряда, должны быть запасы. Хоть что-то питательное, тонизирующее…» Она нашла ключ в ящике стола. Шкафчик открылся с тихим щелчком. Внутри, в аккуратных держателях, стояли несколько маленьких стеклянных колб с прозрачной, слегка опалесцирующей жидкостью. Этикеток не было, только номера. Алекс осторожно взяла две колбы. Жидкость почти не пахла, лишь легким, медицинским запахом спирта и чего-то травяного.        Сжав колбы в ладони, словно драгоценные ампулы, Алекс бросила последний взгляд на спящую Анну и вышла в коридор.  Ей нужно было найти Донован. Кабинет профессора находился на том же этаже, и найти его, в отличие от комнаты Анны, не составляло труда. К нему вел самый широкий и относительно чистый коридор. А сама дверь… она была самой помпезной на всей базе. Массивная, из темного, отполированного до блеска дерева, с тяжелой латунной ручкой и табличкой «Проф. Донован. Главный научный руководитель». Она выглядела не как часть аварийного убежища, а как вход в кабинет важного чиновника из прошлой, мирной жизни. Этот контраст с убогими казармами и разрухой вокруг вызывал у Алекс неприятное, колючее чувство. Но она стиснула зубы, сделала глубокий вдох и решительно дернула ручку, заходя вовнутрь.        Профессор, сидевшая к ней спиной в глубоком кожаном кресле, затянувшись сигаретой, медленно развернулась, стоило только петлям двери жалобно скрипнуть. Ее движение было похоже на поворот хищной птицы, услышавший шорох. Она выдохнула струйку едкого, сизого дыма, который пополз к потолку, растворяясь в свете настольной лампы. Взгляд ее, холодный и оценивающий, прошелся по Алекс, словно рентгеновский луч.       – Чем обязана? – голос Донован был низким, чуть хриплым от табака и лишенным какого-либо тепла.       Алекс, чувствуя, как под этим взглядом холодеет спина, сделала шаг вперед, сжимая в руках холодные стеклянные колбы.       – Хочу обменять лекарства на еду, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Профессор медленно сощурилась. Уголки ее губ дрогнули, изобразив что-то среднее между усмешкой и гримасой.       – Думаешь, я не узнаю колбы, с которыми сама когда-то днями и ночами работала? – она пустила еще одну струйку дыма, не отрывая глаз от Алекс. –       Анна хоть в курсе, что запасы Анны подверглись ревизии?       – Еда нужна для нее, – Алекс хмыкнула.  – Она в плохом состоянии. Ей нужно поесть, чтобы восстановить силы.       На лице Донован что-то промелькнуло — не сочувствие, а скорее кратковременная оценка ситуации, перевешивание пользы и риска.       – Анна заслужила, – наконец кивнула она, и это прозвучало как высочайшая похвала из ее уст. Она неспешно поднялась с кресла, и ее тень, огромная и угловатая, поползла по стене, заставленной книжными шкафами. Подойдя вплотную к Алекс, профессор зажала сигарету в уголках тонких, жестко очерченных губ. Ее пальцы, длинные и удивительно ловкие для своего возраста, выхватили колбы из рук девушки с таким естественным авторитетом, будто забирали свое. Она повернулась к массивному рабочему столу из темного дерева, выдвинула ящик, загроможденный бумагами и приборами, и сунула колбы внутрь. Затем она наклонилась, достала из-под стола два невзрачных холщовых кулька и сверток с одеждой. Без лишних слов протянула это Алекс.       – Тут чистая одежда и еда, – сказала профессор.       – Спасибо, – пробормотала Алекс, принимая неожиданно тяжелые свертки. Ее пальцы вцепились в грубую ткань.       Стоило ей развернуться, чтобы уйти, как голос Донован окликнул ее снова, на этот раз тише, но с лезвием изощренной, ледяной надменности:       – Но, возможно, вскоре нам с тобой предстоит более обстоятельный разговор, Алекс Уолтер. Будь готова. Алекс сделала вид, что не расслышала, но ее плечи невольно напряглись. Она молча вышла из кабинета, и тяжелая дверь захлопнулась за ней с мягким, но угрожающим щелчком.       «Какая же она… стерва. Холодная, расчетливая стерва», – пронеслось в голове Алекс, пока она почти бежала по коридору обратно, прижимая свертки к груди, словно трофей, добытый с боем.       Вернувшись в бумажное логово Анны, она застала ту уже сидящей на краю кровати. Девушка укуталась в одеяло с головой, словно в кокон, и бесцельно, пустым взглядом уставилась в стену, где висела схема артерий. Она казалась призраком, заблудившимся в собственных исследованиях.       – Как ты? Чувствуешь себя лучше? – осторожно спросила Алекс, присаживаясь рядом. Пружины кровати жалобно скрипнули.       – Да… я в норме, – ответила Анна, но ее голос звучал отрешенно, опустошенно, будто эхо из глубокого колодца. – Просто устала.       – Я принесла еду и чистую одежду, вот, возьми, – Алекс положила свертки на одеяло рядом с ней, стараясь говорить мягко, ободряюще.       При виде холщовых кульков Анна слегка побледнела. Ее горло сглотнуло, и она подавила легкий, но отчетливый рвотный позыв.       – Спасибо, – она выдавила бледную, безжизненную улыбку. – Знаешь, меня сейчас… воротит от одной мысли о еде. Но если не поем, то окончательно свалюсь и потеряю последние силы. – Словно преодолевая физическое сопротивление, она взяла один из кульков. Ее пальцы дрожали.       Она открыла пакет ИРП, внутри оказалась банка со сваренным рисом и тушеными овощами, простыми и безвкусными на вид, но сытными. Порция была на двоих. Анна, двигаясь медленно, как в замедленной съемке, любезно протянула одну банку Алекс.       – Тебе тоже нужно поесть. Ты бледная.        – Спасибо, – кивнула Алекс, и в этот момент ее собственный желудок предательски и громко заурчал, словно подтверждая слова Анны.        Она смущенно потупилась, быстро открыла банку и принялась есть почти автоматически, чувствуя, как теплая, безвкусная каша наполняет пустоту и придает немного сил.       Пока Анна ела, ее руки дрожали так, что ложка постукивала о край банки. Алекс присмотрелась и заметила на ее тонком запястье маленькую, аккуратную, но свежую точку от укола. Не синяк, а именно прокол. Холодная тревога снова сжала ей сердце.       «Видимо, дело не просто в температуре и переутомлении. Она что-то колола себе. Что? Обезболивающее? Или что-то… посерьезнее?»       Решив не откладывать, Алекс, проглотив последний кусок, осторожно заговорила:       – Анна, а что такое клауструм? У тебя все листы исписаны этим словом.       Девушка, ломая черствый хлеб на мелкие, идеально ровные кусочки, ответила безжизненно, монотонно, будто зачитывала лекцию по памяти:       – Был один ученый. Исследовал малоизученную, крошечную часть мозга. Он был убежден, что именно там, в этой складке ткани, находится… душа человека. Его сознание. Эта часть и называется клауструм. – Она отломила кусочек хлеба, но не стала его есть, просто вертела в пальцах. – Тогда его теории высмеяли, сочли ненаучными. Но сейчас все иначе. Патоген стремится к мозгу. Каким-то образом проникает не просто в тело, а в саму ткань мышления, в страхи, в инстинкты. Клауструм… это единственная гипотеза, которая хоть как-то может это объяснить.        – Но чтобы знать наверняка… нужно как-то проверить? – тихо уточнила Алекс, боясь сбить ход ее мыслей.       – Невозможно, – Анна покачала головой, и в ее глазах мелькнула тень отчаяния. – У нас нет аппаратуры. Ни МРТ, ни чего-то подобного. Ничего, что могло бы зафиксировать процессы в живом мозге в реальном времени. – Она наконец отправила кусок хлеба в рот и долго, тщательно жевала, будто это была не еда, а невысказанная горечь. – Мог бы помочь… кто-то, кто хорошо знает сам себя. Понимает механику заражения изнутри. Осознает, что с ним происходит, и может описать это в точных терминах… Но где найти такого добровольца? – Она горько вздохнула. – Да и согласится ли кто-то на такое сознательно?       «Кроме такой же отчаянной, как… ты сама», – молнией пронзило сознание Алекс.        Она не спускала глаз с трясущихся рук подруги, с этой свежей точки от укола. Все сходилось с жуткой, неопровержимой логикой.       «Она вколола себе этот патоген. Она испытывает что-то на себе. Ради ответов. Ради нас всех».  Мысль эта была настолько чудовищной и в то же время настолько в духе Анны, что у Алекс перехватило дыхание от смеси ужаса, жалости и леденящего восхищения.       Молча доев, Анна без сил повалилась обратно на кровать и накрылась одеялом с головой, словно пытаясь спрятаться от мира и от собственных открытий.       – Остальные… как? Справляются? – донесся из-под одеяла ее приглушенный голос.       – Да, все в порядке, не переживай, – поспешно ответила Алекс, стараясь звучать уверенно. – Главное тебе сейчас — как следует отдохнуть и прийти в себя.       – Ты права… Так и поступлю, – еле выговорила Анна, и ее слова уже тонули в сонной тяжести.       – Если что-то понадобится, я рядом, – добавила Алекс, но ответа уже не последовало — лишь ровное, глубокое дыхание, свидетельствующее о том, что девушка провалилась в глухой, беглый от сознания сон.       Встав с кровати, Алекс еще раз обвела взглядом комнату. Ее взгляд упал на верхний лист на столе, лежавший поверх всех других. Она не удержалась, подошла ближе и вчиталась в торопливые строчки, выведенные почерком Анны:       «Дмитрий — 0% заражения, кровь чиста, отклонений от нормы нет. Антидот, лекарство — под знаком вопроса. Перевернуть патоген — также под вопросом. Мелкие дозы, предположительно не губительные… Требуется наблюдение. Очень осторожное наблюдение.»       «Выглядит так, будто она не просто подбирается к ответу, — с ледяной ясностью подумала Алекс, — она уже в самой гуще эксперимента. И сама стала его главным субъектом».       С тяжелым сердцем, полным новых, еще более мрачных догадок, она взялась за ручку двери, еще раз бросив взгляд на неподвижный бугорок под одеялом. Дверь открылась с тихим скрипом, и Алекс вышла в холодный, безликий коридор, плотно прикрыв ее за собой, словно пытаясь запереть внутри не только спящую подругу, но и ту страшную тайну, которую та теперь в себе носила.       Мысли метались в голове, как перепуганные птицы в тесной клетке.        «Голова просто идет кругом. Лестер, Ада, проект "Адам", Анна, которая, кажется, подписала себе приговор... и Донован, эта ледяная паучиха в самом центре паутины».        Алекс зажмурилась, пытаясь вытеснить хаотичные образы. Но сквозь них всегда проступало одно лицо — бледное, испуганное, родное.  «Лейн. Вся эта чертовщина — только фон. Главная цель неизменна. Вытащить тебя. Вернуть».Этот внутренний крик заставил ее встряхнуться. «Мне нужно скорее возвращаться к переводу. Каждая минута на счету».       Она почти побежала, подгоняемая этим осознанием. Но бег по длинным, подземным коридорам базы «Адам» больше походил на бегство. От самой себя, от давящей ответственности, от страха, что все ее усилия напрасны. Стук ее сапог по бетону отдавался в висках, сливаясь с бешеным ритмом сердца. Воздух в коридорах был холодным и спертым, пахнущим плесенью, пылью и отчаянием. Лучи аварийных светильников, мерцая, отбрасывали на стены прыгающие, уродливые тени. Она мчалась мимо заколоченных дверей, мимо следов недавней борьбы — сколов на штукатурке, темных пятен на полу. Было ощущение, что само здание дышит ей в спину, а в каждом темном проеме таится очередная неразгаданная угроза. Столько вопросов висело в воздухе, тяжелых и безответных. И лишь одна тонкая нить вела сквозь этот мрак — таинственная книга. От ее расшифровки зависело теперь не только спасение сестры, но, как казалось, и судьба всего, что осталось от человечества. Эта мысль давила на плечи невыносимой тяжестью.       Миновав последний лестничный пролет, где ветер выл в разбитых окнах, она влетела, наконец, в свою каморку. Дверь с силой захлопнулась за ней, отсекая гулкий эхо коридоров. Она щелкнула выключателем. Тусклая лампочка под потолком мигнула и зажглась, отбрасывая скупой свет на убогую обстановку. Алекс, тяжело дыша, прислонилась спиной к холодной двери, давая сердцу успокоиться. Потом, решительным движением сбросив с плеч куртку, она достала из рюкзака толстую, кожаную книгу и свою потрепанную записную книжку.       Из-за суматохи и дрожи в руках несколько листов выскользнули из блокнота и, словно опавшие листья, разлетелись по голому бетонному полу. Алекс на мгновение замерла, глядя на них.        «А может, так даже лучше?» — мелькнула мысль.        Не стала собирать. Вместо этого она опустилась на колени прямо на холодный пол. Положила в центр этого импровизированного «поля знаний» массивную книгу, а чуть ниже — открытую записную. И сама уселась по-турецки, опершись ладонями о ледяной бетон, наклонившись над страницами так близко, что пряди волос касались пергамента. Нужно было сосредоточиться. Выстроить барьер из фактов против нахлынувшего страха.       «Донован...» — первой всплыла в сознании эта фигура.        Образ профессора, холодный и нечитаемый, как каменная стела.        «Она вела себя не просто странно. Она вела себя как игрок, который уже видит несколько ходов вперед. И играет не на стороне человечества, не за "наших". Она — сама по себе сторона. Третья сила».        Алекс провела пальцем по древним символам в книге, будто ища в них ответ.        «Помешать такому монстру может только другой монстр. Или тот, кто готов мыслить так же холодно и стратегически».        В груди что-то ёкнуло — не страх, а вызов. Горячее, почти яростное чувство.        «Я готова. Готова составить ей конкуренцию. Каким бы хищником она ни была, у каждого есть уязвимое место. Нужно лишь найти его».       Она откинулась назад, уставившись в потолок, по которому ползла сырая трещина.        «Донован мыслит шире. Гораздо шире, чем просто "спасти мир". Ей нужно что-то большее. Что-то, что может оказаться страшнее всего, что творится сейчас на земле». Мысль была леденящей.        «Она использует весь этот хаос, всю человеческую боль и страх, чтобы выразить свою старую, глубокую неприязнь к бессмертным. Но чтобы зайти так далеко... нужно не просто ненавидеть. Нужно быть абсолютно бесчеловечной. Она настроена серьезно. И если я не хочу оказаться следующим винтиком в ее машине, следующей Адой или подопытным кроликом, как Анна... мне нужно предугадывать ее ходы. Иметь свой козырь. Знать больше, чем все остальные. И я могу это сделать. Я могу перевести книгу. И сделать это быстрее, чем кто-либо ожидает».       Но тут же нахлынула новая волна сомнений, горькая и знакомая.        «Но рассказывать ли об этом отряду? О финальном тексте?»        Она взглянула на дверь, за которой остались Дмитрий, Грек, Ян... Люди, которые рисковали для нее жизнью.        «Слишком рискованно. Даже им. Дмитрий... он солдат до мозга костей. Его долг — докладывать командованию. А командование — это Донован. Если он узнает всю правду, он тут же передаст ее ей. И тогда... тогда профессор решит, как поступить с этой информацией. А ее решение может быть не в пользу Лейн. Не в пользу нас».       Выбор терзал ее изнутри, как острая заноза. С одной стороны — необходимость секретности, самозащита. С другой — грызущая совесть.        «Я уже столько от них скрывала. Кровь, связь с Каином... Обманывать дальше... но эти люди могут помочь. В одиночку я не вытяну Лейн, это самоубийство. Они — моя опора. Предать это доверие...» Чувство вины и страх предательства вели в ее душе тихую, изматывающую войну. С силой тряхнув головой, она снова пригнулась к книге.        «Нужно отбросить эмоции. Работать. Разобраться с оставшейся частью послания. Если выкинуть раздел инвентаря, эти бесконечные списки трав и камней, которые все равно не найти... остается всего пара страниц. Самое главное».       Она начала выстраивать логическую цепь, шепча себе под нос:        «Так, хронология. Раньше люди не знали о бессмертных наверняка, но догадывались. Фрески в древних храмах, мифы, сама структура религий... все это не возникло на пустом месте. Выходит, контакты были. Люди и небожители знали друг о друге. Или, как минимум, догадывались».       Для проверки гипотезы она потянулась к рации на столе. Связь с Анхеей была сейчас важнее осторожности. Пусть слышит кто угодно — время утекало.       – Анхея, ты слышишь? – голос ее прозвучал хрипло от напряжения. – Вопрос по делу. Бессмертные спускались к людям раньше? Если брать всю историю человечества?       В динамике послышалось легкое шипение, затем усталый, отстраненный голос ангела:       – Спускались. А что?       – Можешь рассказать подробнее? Это критически важно для перевода, – настаивала Алекс.        – Чаще всего это происходило на заре ваших цивилизаций, – послышалось после паузы. – Потом контакты сошли на нет. Мы наблюдали, но не вмешивались.       – Когда именно, как и, главное, зачем? – Алекс почти впилась пальцами в край книги.       – Я не знаю всего, Алекс, – в голосе Анхеи послышалось нотки усталости. – Многое и у нас сохранилось лишь в виде легенд, искаженных временем. – Она замолчала, будто собираясь с мыслями. – Моя мать, когда учила меня, находила древние свитки. Но они были... как бы вы сказали, из раздела сказок. – В ее тоне прозвучала тень чего-то неуловимого — то ли ностальгии, то ли грусти. – Если опираться на них... то очень, очень давно за становление людей, за их развитие и... нравственный вектор, отвечали Первородные. Ангелы и демоны древнейшей крови. Потом они исчезли. Растворились. Возможно, именно тогда люди и столкнулись с нами впервые. Когда же была создана школа, эту функцию — наблюдать, направлять, мягко подталкивать — возложили на учеников. Нас. Это было нашим учебным заданием.       – Спасибо, – выдохнула Алекс, и в ее голосе прозвучало неподдельное облегчение. – Ты мне очень помогла.       Она отложила рацию, и в комнате снова воцарилась тишина, теперь наполненная новыми смыслами. Алекс опустила глаза на разбросанные бумаги, но видела уже не их, а возникающие в воображении картины.       «Первородные демоны... Баал, отец лжи и первый сатана... Может, он и есть первородный демон? Тот самый древний, из легенд? Не зря же этот чертов культ тянется именно к нему, пытается призвать. Люди не могли выдумать его образ из ничего, — продолжала она рассуждать, — они должны были его увидеть. Узреть его могущество, испытать на себе его влияние — разрушительное или соблазняющее. И тогда начали поклоняться. Страх и поклонение часто идут рука об руку».       В этот момент лампочка под потолком резко дрогнула, и свет на миг померк, заставив тени на стенах заплясать судорожной джигой. Алекс вздрогнула. И почувствовала нечто. Не боль, а странное, леденящее давление в самой середине груди, как будто невидимая рука сжала ее сердце в ледяной перчатке. Она ахнула, впившись пальцами в ткань свитера.       И тогда оно пришло. Из самых темных, неосвещенных углов комнаты мрак, казалось, ожил. Он не просто стоял там — он полз, густой, маслянистый, заползая на круги света от лампы. Воздух стал тяжелым, трудным для вдоха. Дыхание Алекс участилось, превратилось в короткие, хриплые всхлипы.  Она схватилась обеими руками за грудь, пытаясь унять бешеный стук сердца, который отдавался в ушах оглушительным барабанным боем. Перед глазами, поверх реальных страниц книги, поплыли ярко-красные, как свежая кровь, образы: сложная, многослойная печать Баала, его искаженный лик, сотканный из теней и ненависти, чужие символы, которые она никогда не видела, но которые узнала всем своим нутром. Голова закружилась, в висках застучало. Казалось, еще немного — и сознание поглотит эта нарисованная безумием картина, а она сольется с шепотом, что начал нашептывать что-то на древнем, забытом языке прямо в самой глубине ее черепа.       И так же внезапно, как началось, все прекратилось. Давление в груди исчезло. Мрак в углах снова стал просто мраком. Свет лампы ровный и тусклый. Алекс сидела, обхватив себя руками, дрожа крупной дрожью. Пот струйками скатывался по спине. Она уставилась на книгу, лежавшую перед ней, и в ее глазах вспыхнул чистый, животный ужас. Резким, почти истеричным движением она швырнула ее на стол, как отшвыривают раскаленный уголь. Собрав в охапку разбросанные листы, она навела в комнате минимальный порядок, движения ее были резкими, отрывистыми, продиктованными остатками паники. Затем упала на стул за столом, уставившись в стену.       «Чертов Баал... Добрался и до меня? Через нашу связь? Через Лейн? Или просто потому, что я копаюсь слишком близко к его секретам?» — мысли путались, не находя опоры.       Она сглотнула горький ком в горле, пытаясь собрать разбегающиеся мысли воедино. Внутри все еще выло от страха, но сквозь этот вой пробивалась злость. Холодная, цепкая.       «Нет, — мысленно прошипела она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Не выйдет. Ты не сможешь навредить мне через мою сестру. Я не позволю. Я сильнее этого».       Но нервы были на пределе. Когда очередная волна дрожи пробежала по телу, она откинулась на спинку жесткого стула, закрыла глаза. И в темноте под веками невольно возник образ не демона, а ангела. Того, что связан с ней теперь навек.       «Прернатого не видать... С того момента, как виделись в последний раз, прошло двое суток. Где он? Его нет ни в отряде, ни, кажется, вообще на базе. Это... странно. И тревожно».       Стоило ей только сформулировать эту мысленно, как периферийным зрением она заметила движение за окном. Не просто тень от ветки. Большую, четкую тень, отбрасываемую огромными, сложенными крыльями. Сердце у Алекс екнуло — то ли от страха, то ли от необъяснимого облегчения. Любопытство и потребность в ответах пересилили осторожность.       Она встала, подошла к заиндевевшему окну. Снаружи, в царстве снега и ночи, парила знакомая фигура. Его светлые волосы казались серебристыми в лунном свете, а крылья, даже сложенные, выглядели громадными. И эти пронзительные голубые глаза, которые даже сквозь стекло видели ее насквозь. Он смотрел прямо на нее, и на его губах играла та самая, бесконечно раздражающая и в то же время смущающе знакомая ухмылка.       – Скучала? – его голос донесся сквозь стекло, приглушенный, но отчетливый. В нем звучала наглая уверенность. Алекс чувствовала, как к щекам подступает жар — от злости? От досады? От чего-то еще?       – Ты где был все это время? – выпалила она, не открывая окна.       – Может, впустишь для начала? А то я тут обледеневаю по-настоящему, – он парировал, и эта чертова ухмылка, казалось, стала еще шире.       Алекс недовольно прищурилась, скрестив руки на груди. Но рука сама потянулась к задвижке.        «Черт с ним. Пусть войдет. Надо же наконец выяснить, что происходит». Она отодвинула засов и отступила в сторону.       Он ловко, с непринужденной грацией, втянулся в комнату. Холодный воздух ворвался внутрь, заставив ее вздрогнуть. Каин встряхнул крыльями, и с них посыпались на пол искрящиеся кристаллы снега, мгновенно таяли в тепле комнаты. Алекс, хмурясь, захлопнула окно и повернулась к нему, снова усаживаясь за стол в позе, которая должна была демонстрировать неприступность и занятость.       – Мог отряхнуться за окном, – буркнула она, уставившись в книгу, но не видя букв.        Она злилась. Злилась по-настоящему, иррационально, как может злиться девушка на парня, который исчез без объяснений на два дня, оставив ее одну с кучей проблем и страхов. И эта ее злость, такая живая и человеческая, по-видимому, невероятно забавляла его. В уголках его губ заплясали знакомые искорки насмешливого интереса.       Ангел не спеша подошел и уселся на край ее кровати, заняв собой почти все свободное пространство в крошечной комнатке. Его взгляд скользнул по разложенным бумагам, по ее напряженной спине, и вернулся к ее лицу.       – Много уже успела перевести? – спросил он, и в его тоне не было ничего, кроме спокойного любопытства.       Алекс не ответила сразу. Она смотрела на него поверх стопки бумаг, и в ее глазах бушевала целая буря — гнев, облегчение, невысказанные вопросы. Вместо ответа она спросила снова, заостряя каждое слово:       – Два дня, Каин. Два дня тебя не было. Где ты был?       Его ухмылка немного потухла, но не исчезла полностью. Он откинулся назад, упершись руками в край кровати.       – Земля большая, смертная. И у меня появились… новые обязанности. И новые проблемы. Связанные с нашей милой связью, – он кивнул в сторону ее руки, где под одеждой скрывался шрам от ритуала.       – Проблемы? Какие проблемы? – Алекс наклонилась вперед, ее пальцы впились в край стола. Страх за сестру мгновенно сменился новой, острой тревогой. Если с их связью что-то не так, под угрозой было все.       – Баал не смирился с потерей своего любимого пса, – голос Каина стал низким, в нем впервые за вечер прозвучала не наигранная усталость, а настоящая, глубокая горечь. – Разрыв печати… он не был чистым. Остались нити. Ощущения. Он не может командовать мной, как раньше, но он может… чувствовать. И посылать видения. Ко мне. И, как я подозреваю, – его взгляд стал пронзительным, – к тебе. Сегодня. Только что.       Алекс похолодела. Так вот что это было. Не просто галлюцинация от усталости. Это была атака.       – Я видела… символы. Его лицо. В моей комнате, – тихо призналась она, чувствуя, как по спине снова пробегают мурашки.       – Значит, я не ошибся, – Каин тяжело вздохнул. – Он пытается найти лазейку. Через боль, через страх, через нашу связь. Он зол не только на меня. Он зол на тебя, смертная. Ты отняла у него игрушку. И ты копаешься в книге, которая может отнять у него гораздо больше.       Девушка отвернулась, ее взгляд утонул в серых тенях, ползущих по стене. В горле стоял ком, а в груди — холодный, тяжелый камень осознания. Голос, когда она заговорила, был тихим и надтреснутым, словно стекло, готовое рассыпаться:       – Хотела как лучше… – прошептала она, сжимая пальцы в кулаки, чтобы они не дрожали. – А получается, я только ухудшила ситуацию? – Ее нижняя губа предательски задрожала, и она стиснула зубы, пытаясь взять себя в руки. – Он теперь может… проникать ко мне в мысли. Как к тебе. Это ведь так?       Вопрос повис в воздухе, наполненный горечью и страхом. Она чувствовала себя не героем, нашедшим решение, а ребенком, который, пытаясь починить часы, разбил их вдребезги и теперь смотрит на разлетевшиеся пружинки.       Каин наблюдал за ней, и его обычная маска насмешливого безразличия дала трещину. В его глазах мелькнуло что-то тяжелое — не жалость, а скорее суровая ответственность и вина, которую он редко позволял себе проявлять.       – Это последствия нашей связи, – сказал он, и его голос потерял привычные язвительные нотки, став ровным и почти… человечным. Он поджал губы, и тонкая складка легла между его бровей. – Печать не снята, смертная. Она только ослабла, потрескалась. И через эти трещины… Да. Через меня он может ощущать тебя. А теперь, через нашу связь, может пытаться дотянуться и до тебя напрямую. – Он сделал паузу, смотря прямо на нее, и следующий приговор вынес без обиняков: – Я открыл ему доступ к твоей голове. Ты в праве злиться на меня. Более чем.       Алекс резко встряхнула головой, и темные пряди косы хлестнули ее по плечу. В ее глазах вспыхнул не страх, а знакомая, острая досада — на него, на ситуацию, на саму себя.       – Я зла не из-за этого, пернатый, – буркнула она, и это неожиданное, почти детское прозвище вырвалось само собой, став эмоциональным щитом против всей этой невыносимой серьезности.       Эффект был мгновенным. Каин, вечный, всезнающий ангел, опешил. Его брови поползли вверх, а голубые глаза, обычно такие пронзительные, округлились от неподдельного, почти комического изумления. Он замер, словно его ударили чем-то мягким, но совершенно неожиданным.       – Ты… решила назвать меня пернатым? – он медленно произнес, прищурившись, как бы перепроверил слух. Алекс, поймав его реакцию, почувствовала странный прилив смелости. Она пожала плечами, стараясь выглядеть небрежно, хотя уголки ее губ непроизвольно дрогнули.       – Я тебя и до этого так называла. Мысленно, конечно, но называла. С тех пор, как впервые увидела эти твои… крыльев. А что, не нравится? – Она подняла подбородок, в ее взгляде заиграл вызов. – Ты меня называешь «смертной», словно я какой-то биологический образец. Так что я могу называть тебя «пернатым». Все честно и официально.       Изумление на лице Каина начало таять, уступая место чему-то более знакомому и опасному. Уголки его губ поползли вверх, восстанавливая ту самую бессовестную ухмылку, но теперь в ней читался новый, заинтригованный оттенок.       – «Официально», говоришь? – он протянул слово, и его голос стал низким, игривым. – И это… твое признание? Принятие факта моего существования в твоей личной жизни, Алекс?       – Я тебя мало знаю, – парировала она, хмыкнув и отводя взгляд, но уже не в сторону, а на свои собственные руки, чтобы скрыть внезапную неровность дыхания. – Чтобы что-то признавать.       И тогда он сделал движение. Плавное, бесшумное, как скольжение тени. Он наклонился к ней, сокращая дистанцию между ними до опасного минимума. Теперь его лицо было так близко, что она могла разглядеть мельчайшие детали: темные ресницы, отбрасывающие тени на скулы, едва заметную бледную линию старого шрама у виска, прохладу, исходящую от его кожи. Его дыхание, не теплое, а нейтральное, словно воздух в древнем склепе, коснулось ее щеки.       – А мне, – прошептал он, и его шепот был густым, как мед, и острым, как лезвие, – не составило труда отдать тебе свое сердце. Даже зная тебя так мало.       Слова повисли в пространстве между ними, насыщенные тишиной и невероятным, сокрушительным смыслом. Щеки Алекс вспыхнули яростным, предательским румянцем, который, казалось, освещал изнутри все ее лицо. Жар разлился от скул к ушам и ниже, к шее.        Она почувствовала, как сердце, только что сжатое страхом, теперь забилось с новой, бешеной силой, от которой закружилась голова. Она не могла пошевелиться, не могла отвести взгляд от его голубых глаз, которые вблизи казались бездонными, полными тысячелетней тоски и странной, непонятной нежности. Вся ее злость, весь сарказм испарились, оставив лишь оглушительную, смущенную пустоту и одно ослепительное, жгучее сознание: он был здесь. Близко. И его слова, какими бы странными и пугающими они ни были, звучали как самая настоящая, невозможная правда. Она попыталась отдышаться. Воздух казался густым, наполненным энергией, исходящей от него.       – Ты… ты не должен был этого делать, – прошептала Алекс наконец, и ее голос прозвучал хрипло. – Ты спас меня, но приковал к себе. Это не подарок, Каин. Это цепь, впервую очередь, для тебя. Ты только что избавился, почти, от Баала, а сейчас...мы прикованы друг к другу.       Ухмылка окончательно сошла с его лица. Он не отодвинулся.       – Знаю, – ответил он просто. – Я тысячу лет носил одну цепь. Теперь ношу другую. Но эта… – он медленно поднял руку и кончиком пальца едва коснулся ее виска, не касаясь кожи, – эта цепь имеет два конца. И один из них держишь ты. Что бы ни случилось, смертная, ты не одинока в этой тьме. Даже если этот факт бесит тебя сильнее всего на свете.       Его прикосновение, даже такое призрачное, послало по ее коже новый разряд мурашек. Алекс закрыла глаза на секунду.       – Меня бесит, что я не могу это контролировать, – призналась она, открывая глаза. – Бесит, что Баал может влезть в мою голову. Бесит, что Донован что-то замышляет. Бесит, что я до сих пор не могу расшифровать ключевой фрагмент, чтобы спасти Лейн. А ты… ты просто еще одна неконтролируемая переменная в этом уравнении.       Каин наконец откинулся назад, но не для того, чтобы уйти. Он опустился на край ее кровати, приняв расслабленную, но внимательную позу. Его крылья, сложенные за спиной, слегка шевельнулись, занимая пространство комнаты, но не стесняя его.       – «Неконтролируемая переменная». Мне нравится, – он хмыкнул. – Но я – переменная на твоей стороне. Используй меня.       – Как? – скептически выдохнула Алекс. – Призвать тебя, когда Баал решит устроить в моем сознании киносеанс ужасов?       – Начни с малого, – он предложил, жестом указав на книгу. – Спроси. Ты копаешься в пыльных свитках, пытаясь понять первородных. А я ходил по этой земле, когда твои предки еще рисовали мамонтов на стенах пещер. Я здесь, спрашивай.       Он был прав. Она упиралась в стену. Его присутствие, пусть и подавляющее, было живой энциклопедией, пусть и с саркастичными комментариями на полях.       – Баал, – начала она, заставляя себя мыслить как ученый. – Он один из Первородных? Или просто старый и сильный демон, который решил примазаться к легенде? Знаю, что Шепфа запер его в темнице, в которой находится сейчас.       Каин задумался, его взгляд стал отсутствующим, будто он вглядывался вглубь веков прямо здесь, в этой убогой комнатке.       – Граница стерта, – наконец сказал он. – Для демонов возраст – это сила. Чем старше, тем ближе к истокам, к хаосу, из которого мы все вышли. Он достаточно стар, чтобы помнить времена, когда между мирами были не трещины, а двери. Называл ли он себя тогда «Первородным»? Не суть. Его суть… древняя. Он питается не просто страхом, а разложением доверия. Это яд долгого действия.       Алекс слушала, жадно впитывая каждое слово, ее пальцы уже тянулись к записной книжке.       – Двери… которые потом захлопнулись. Или их захлопнули, – прошептала она, глядя на символ врат на одной из страниц.       – Возможно, – согласился Каин, наблюдая, как она делает пометки. – Легенды гласят, что был Договор. Или Перемирие. Школа, наблюдение – это была уже… цивилизованная версия старых игр.       – А потом пришла Чума, и все рухнуло, – закончила Алекс, чувствуя, как пазл начинает складываться. – И Баал увидел в этом шанс. Шанс вернуть старые порядки, когда демоны не шептали, а правили.       Каин кивнул, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение.       – Ты быстро соображаешь. Для смертной.       – Я бы сказала «спасибо», но после «пернатого» мы в расчете, – парировала Алекс, но уголки ее губ дрогнули. Она больше не чувствовала желания отстраниться. Его присутствие, вместо того чтобы давить, начало ощущаться как щит. Странный, колючий, но щит. – Значит, книга… она может говорить не о контроле над ним, а о чем-то более фундаментальном. О самих этих дверях. Или о ключе.       – Или о том, что служит и тем, и другим, – мрачно добавил Каин. Он больше не смотрел в окно, его внимание было полностью приковано к ней и к древнему фолианту. – Это делает каждую расшифрованную тобой строку опаснее. И ценнее.       В комнате повисла тишина, но теперь она была союзной, наполненной общим пониманием. Алекс смотрела на него, на этого высокомерного древнего духа, удобно устроившегося на ее кровати, как будто он всегда там был.       – Мне осталось расшифровать лишь одно – как попасть в его темницу и навсегда избавиться от него, – голос Алекс прозвучал приглушенно, но в нем слышалась стальная, негнущаяся решимость. Она оторвала взгляд от испещренных символами страниц и уставилась в пустоту перед собой, словно пытаясь разглядеть в ней контуры этой самой темницы. – И… как это может повлиять на человечество. На всех, кто остался. – Ее пальцы нервно перебирали уголок страницы, почти разрывая древний пергамент. В голове метались мысли, каждая страшнее предыдущей. – В любом случае, небесный хаос нам не остановить. Это… выше нас. Но здесь, на земле… здесь мы можем попытаться перекрыть источник. Отрезать щупальце, которое тянется к нам.       Она говорила скорее для себя, пытаясь логикой и холодным расчетом задавить поднимающуюся из глубины души дрожь. Цена вопроса была слишком велика. Ошибка в переводе, неверный шаг – и последствия могут быть необратимыми не только для Баала, но и для хрупкого мира, цепляющегося за жизнь в руинах.       – Боюсь, небесам человек не поможет, – тихо, почти с грустью произнес Каин. Он сидел, откинувшись на кровати, его фигура казалась удивительно человечной в тусклом свете лампы, но в глазах плескалась бездна веков. – Там свои битвы. Свои враги, куда более древние и безумные. Матерь жизни. Она пожирает то, что осталось от Царства, и никакая земная магия не залатает эти раны. – Он пожал плечами, и в этом жесте была не беспомощность, а горькое принятие незыблемого порядка вещей. – Наше поле боя – здесь.       Алекс слушала его, и в ее груди, рядом с ледяным комом страха, зародилось странное, щемящее чувство. Он говорил «наше». Не «твое» или «мое». Наше. Это маленькое слово грело сильнее, чем жалкое пламя обогревателя в углу.       Она медленно, с каким-то почти ритуальным почтением, закрыла книгу. Тяжелая кожаная обложка с глухим стуком легла на стол, поднимая облако пыли. Звук этот прозвучал как точка, поставленная в долгом, изматывающем предложении. Алекс перевела взгляд на Каина. Ее глаза, усталые и покрасневшие от бессонных ночей, были теперь чистыми и невероятно ясными. В них не осталось места панике, только усталая, выстраданная решимость.       – Решила закончить? – спросил он, и в его усмешке на этот раз не было привычной колкости. Было что-то похожее на понимание. На уважение.       Она не ответила сразу. Поднялась с места, ее суставы затрещали от долгой неподвижности. Подошла к узкому, заиндевевшему окну и приложила лоб к холодному стеклу. Снаружи бушевала метель, заметая следы дня и все, что осталось от прошлой жизни. В отражении в стекле она видела его силуэт – неподвижный, терпеливый, ждущий.       – Не закончить, – наконец сказала она, и голос ее был тихим, но он прозвучал отчетливо в застывшей тишине комнаты. – Сделать паузу. Я знаю путь. Знаю, что нужно искать. Остальное… остальное уже не слова в книге. Это действие. И я… – она обернулась к нему, и в ее позе, в твердом взгляде читалась вся ее суть – упрямая, отчаянная, готовая идти до конца. – Я должна быть готова к нему. Не только умом, но и… всем остальным. А для этого нужно перестать быть переводчиком и снова стать… тем, кто будет действовать.       Каин смотрел на нее, и его ухмылка окончательно растворилась. На его лице не было ни насмешки, ни снисхождения. Было серьезное, сосредоточенное внимание, смешанное с той самой древней печалью, которую он обычно так тщательно скрывал.       – И когда этот момент наступит, смертная, – произнес он, и его голос был низким и ровным, как гул далекого колокола, – ты не пойдешь одна. Помни о цепи. О двух ее концах.       Алекс кивнула. Она помнила. И впервые мысль об этой цепи не вызывала у нее приступа ярости или страха. Она вызывала странное, необъяснимое чувство – не облегчения, а… уверенности. Хрупкой, как первый лед, но настоящей.       – Тогда, пернатый, – сказала она, возвращаясь к столу и аккуратно укладывая книгу и бумаги в рюкзак, – пока есть время, расскажи мне о том, чего нет в книгах. О том, что ждет меня не на страницах, а за ними. Как выглядит темница древнего демона? Чем она пахнет? Что шепчет стенам? – Она посмотрела на него, и в ее глазах горел не только исследовательский интерес, но и жажда – узнать врага до мелочей, чтобы победить. Каин откинул голову, и тень скользнула по его лицу.       – Она пахнет предательством, – начал он тихо. – Тем самым, которое слаще меда и горше полыни. А стены… они шепчут твоими же голосами. Голосами тех, кого ты любила и потеряла. Это и есть его сила, Алекс. И его самая страшная ловушка.       Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь завыванием вьюги за окном и тихим шелестом его крыльев, когда он слегка менял позу. Голос Каина, рассказывающий о липком, сладковатом запахе предательства, замер, растворившись в тяжелом воздухе. Слова его висели между ними, болезненные и откровенные.       Алекс сидела, обхватив себя за плечи, будто от внезапного холода. Не от слов, а от той уязвимости, что сквозила в его обычно насмешливом тоне. Она видела, как тень прошла по его лицу, как сжались его пальцы, лежащие на коленях. Этот древний, могучий дух, казалось, на миг стал ближе, понятнее – раненый зверь, помнящий каждую царапину.       – Ты говоришь так, будто сам там был, – тихо проговорила она, не как вызов, а как констатацию. – Не только как охранник или слуга. А как пленник. Каин не ответил сразу. Он смотрел куда-то мимо нее, в глубь времен.       – Темница бывает разной, – наконец произнес он, и его голос был глухим. – Иногда ее стены – это не камень, а обещания. Иногда цепи – не железо, а долг. Или чувство вины, которое гложет тебя так медленно, что ты не замечаешь, как оно съедает душу, пока не остается одна пустая скорлупа, готовая выполнить любой приказ.       Он замолчал, и тишина снова сгустилась, но теперь она была иной – интимной, почти неловкой. Алекс почувствовала, как ее собственное сердце сжимается от непрошеного сочувствия. Она ненавидела эту слабость в себе, эту тягу понять того, кто был источником стольких ее проблем. И все же…       – А что вырвало тебя оттуда? – спросила она еще тише. – Из той темницы обещаний. Каин медленно перевел на нее взгляд. В его голубых глазах бушевала буря – воспоминания, гнев, и что-то еще, чего она не могла определить.       – Разочарование, – выдохнул он. – Полное и окончательное. Когда ты понимаешь, что даже твое абсолютное повиновение, твоя вера – всего лишь удобный инструмент. Топливо для чужого пламени. И тогда в пустой скорлупе что-то щелкает. И рождается не свобода, нет. Рождается тихий, холодный бунт. Который может копиться веками.       Он говорил о Баале. Но Алекс слышала между строк нечто большее. Он говорил о себе. О том, что сделало его таким – отстраненным, саркастичным, не верящим ни во что, кроме собственной воли. И о той страшной цене, которую он за это заплатил.       Не думая, движимая порывом, который был сильнее рассудка, она встала и сделала шаг к кровати, где он сидел. Не присаживаясь рядом, а просто остановившись перед ним, вторгаясь в его личное пространство.       – А теперь? – прошептала она. – Теперь твоя скорлупа… она снова заполняется? Чем-то другим? Каин замер. Он смотрел на нее снизу вверх, и в его взгляде промелькнуло изумление, смешанное с настороженностью, будто она тронула открытую рану.       – Ты задаешь опасные вопросы, смертная, – его голос был низким, почти беззвучным, но в нем вибрировала угроза. Не ей. Той правде, что рвалась наружу.       – Я устала от безопасных, – парировала Алекс, не отводя глаз. Ее собственное дыхание участилось. Она чувствовала исходящую от него прохладу, энергию, что заставляла воздух мерцать. – Мы связаны. Намертво. И я хочу знать, с кем. Не с легендой, не с монстром из сказок. А с тем, кто сидит передо мной. Кто называет цепью наше… соединение.       Он медленно поднялся. Он был так близко, что она чувствовала легкое движение воздуха от его крыльев. Его лицо было загадочным, закрытым, но в глубине глаз бушевал тот самый «тихий, холодный бунт», о котором он говорил.       – Ты хочешь знать? – его шепот был подобен льду, обжигающему кожу. – Я – то, что остается, когда вера умирает. Я – пустота, которая учится чувствовать заново. И это болезненно. И безумно. И я не знаю, что во мне просыпается, когда я смотрю на тешь – древняя привычка к разрушению или что-то… новое. Что-то, что пугает меня куда больше.       Его признание повисло в воздухе, оголенным и беззащитным. Алекс почувствовала, как по ее спине пробежала дрожь – не страха, а чего-то острого, щемящего. Он боялся. Бессмертный, могущественный ангел боялся тех чувств, что она в нем пробуждала.       – Может, новое – это не всегда плохо, – вырвалось у нее, голос дрогнул. – Может, это просто… жизнь. Даже такая исковерканная.       Он не ответил. А просто смотрел на нее, и расстояние между ними казалось одновременно бесконечным и ничтожным. Потом его рука медленно поднялась. Не касался ее. Его пальцы остановились в сантиметре от ее щеки, повторяя ее контур, и она чувствовала легкое, электрическое покалывание на коже – следствие его силы, его близости.       – Ты такая хрупкая, – прошептал он, и в его голосе не было насмешки, только изумление и та самая, непонятная боль. – Такая мимолетная. И в то же время… ты обладаешь силой, способной раскалывать вечность. Это безумие.       – Добро пожаловать в мой мир, пернатый, – сорвалось с ее губ, попытка шутки, чтобы справиться с нахлынувшей лавиной эмоций.       Уголок его рта дрогнул, но ухмылка не сложилась. Вместо этого его рута все же коснулась ее кожи. Кончики пальцев, прохладные и невероятно нежные, провели по ее скуле, смахивая непроизвольную слезу, которую она сама не заметила.       – Твой мир, – повторил он, и это звучало как клятва, как проклятие и как обет одновременно. – И, кажется, я застрял в нем.       И тогда он наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться, оттолкнуть его. Но она не двинулась с места. Она замерла, захваченная его взглядом, ощущением его прохладного дыхания на своих губах. И когда его губы, на удивление мягкие и совсем не холодные, коснулись ее – это был не страстный поцелуй, а вопрос. Тихое, неуверенное прикосновение, полное тысячелетнего одиночества и страха перед этим новым, хрупким чувством. Алекс закрыла глаза. Мир сузился до этого прикосновения, до дрожи, пробежавшей по ее телу, до странного ощущения тепла, разливающегося из того места, где был шрам их связи. Она ответила ему – так же осторожно, как будто боялась спугнуть призрака. Ее рука поднялась и легла на его грудь, где под одеждой должно было биться сердце, отданное ей в залог. Оно билось ровно и мощно, но с какой-то новой, взволнованной частотой.       Когда он оторвался, пространство между ними снова наполнилось воздухом, но оно уже никогда не будет прежним. Он смотрел на нее, его глаза были темными, почти черными от переполнявших его эмоций.       – Это ошибка, – прошептал он, но его руки, обхватили ее лицо, говорили об обратном. – Страшная ошибка.       – Самая лучшая из тех, что я совершала, – выдохнула Алекс, прижимаясь лбом к его груди. Она слышала тот самый стук. И это больше не было пугающим. Это было… якорем. Странным, небесным, но якорем в бушующем море хаоса.       Он обнял ее, и его крылья сомкнулись вокруг них, создавая иллюзию уединения, кокона в самом сердце вражеской базы. В этом коконе не было ответов на все вопросы. Не было гарантий спасения Лейн или победы над Баалом. Но там было тихое признание в том, что даже среди руин и тьмы, даже между ангелом и смертной, может пробиваться что-то новое. Хрупкое, опасное, запретное. Нечто, ради чего стоит сражаться не только с внешними демонами, но и с теми, что таятся внутри – со страхом, с недоверием, с веками одиночества.       И пока метель выла за стенами, они просто стояли, два потерянных воина в затишье перед бурей, находя недолгое утешение в том, что их цепи, сковавшие их вместе, вдруг перестали быть только холодным железом. В самом сердце этой связи зародилось слабое, но упорное тепло. Кокон из перьев и тишины длился вечность и мгновение одновременно. Алекс слышала, как бьется его сердце – нечеловечески ровный, глубокий ритм, в котором теперь угадывалась легкая, сбивчивая дробь. Ее собственное сердце колотилось где-то в горле, а щеки пылали. Она не решалась пошевелиться, боясь разбить хрупкое заклятье, опустившееся на комнату. Его руки, все еще обнимающие ее, были одновременно сильными и неуверенными, будто он держал не человека, а драгоценную, невероятно хрупкую птицу, которая могла улететь или рассыпаться в прах от одного неловкого движения.       – Я не знаю, что делаю, – наконец прошептал он, и его голос прозвучал прямо у ее уха, сдавленно, с непривычной для него растерянностью. – Я не планировал этого. Не с тобой. Ни с кем.       – А я знаю? – Алекс выдавила из себя, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть ему в лицо. Его черты, обычно такие бесстрастные и острые, сейчас казались размытыми, почти мягкими. – Ты думаешь, у меня есть инструкция «Что делать, если древний ангел, с которым ты связана магической цепью, вдруг поцелует тебя»?       Уголок его губ дрогнул. Не ухмылка, а что-то более грустное и искреннее.       – Было бы удобно. Для нас обоих.       – Ничто в моей жизни не было удобным с тех пор, как я нашла эту чертову книгу, – вздохнула она, но не отошла. Ее рука все еще лежала на его груди. – Так что… добро пожаловать в бардак, Каин. Похоже, ты теперь его часть. По всем фронтам.       Он покачал головой, и прядь светлых волос упала ему на лоб, делая его удивительно молодым.       – «Часть бардака». Мне это даже нравится, – он произнес это с такой неожиданной, тихой теплотой, что у Алекс снова перехватило дыхание. Затем его взгляд стал серьезнее. – Это… меняет правила игры, смертная. Для меня. Я не умею… делить пространство. Не умею делить внимание. Или… заботу. Тысячелетия я существовал либо в полном одиночестве, либо в полном подчинении. Это… середина. Она для меня неизвестна. И я, вероятно, буду в этом ужасен.       Его откровенность обезоружила. Он не строил из себя романтического героя. Он честно признавался в своей несостоятельности, в своем страхе перед этими новыми, незнакомыми территориями чувств.       – А я не жду идеала, – тихо сказала она. – Я жду… чтобы ты не исчезал на два дня без предупреждения. Чтобы слышал меня, когда я… позову по нашей связи. И чтобы помнил, что я не фарфоровая кукла. Я могу драться. Могу ошибаться. И могу сама принимать решения, даже если они тебе не нравятся.       Каин внимательно смотрел на нее, изучая каждую черточку ее лица, будто пытаясь запечатлеть.       – Принятие решений, которые мне не нравятся, похоже, твоя врожденная способность, – заметил он, но в его тоне не было прежнего раздражения. Было скорее… привыкание. – Что насчет остального? Ты готова к тому, что я буду рядом? Все время? Даже когда тебе захочется побыть одной? Даже когда мое присутствие будет привлекать внимание Донован или… других? Эта связь – не просто эмоциональная. Она энергетическая. Ее могут почувствовать. Это был холодный, жесткий факт, ворвавшийся в их хрупкое уединение. Алекс поморщилась. Она об этом не думала.       – Значит, нам нужно быть умнее, – сказала она, нахмурясь. – И осторожнее. Снаружи… мы коллеги. Союзники по необходимости. Ангел и переводчица. А это… – она жестом указала на пространство между ними, – это остается здесь. В этих четырех стенах. Пока не разберемся со всем остальным.       Каин кивнул, но в его глазах мелькнула тень неудовлетворенности. Ему, существу привыкшему либо к полному подчинению, либо к абсолютной свободе, игра в прятки казалась неестественной. Но он понимал необходимость.       – Как скажешь, – согласился он, но в его голосе прозвучала скрытая усмешка. – Хотя скрывать то, что я чувствую… это для меня новый и очень странный вид аскезы.       – Привыкай, – Алекс наконец сделала шаг назад, вырываясь из круга его крыльев. Воздух комнаты показался холоднее. – У нас есть работа. И ты обещал быть моим консультантом.       – И остаюсь им, – он выпрямился, и с его плеч как будто снова спала привычная маска отстраненности, но теперь Алекс видела мелкие трещины на ней. Видела, как его взгляд на долю секунды задерживается на ее губах, прежде чем перейти к книге на столе. – Итак, темница Баала. Говорила ли книга что-то о… «якоре»? О чем-то, что удерживает его сущность в нашем мире, помимо печатей и культов?       Они снова погрузились в работу, но атмосфера в комнате преобразилась. Теперь, когда его пальцы указывали на строки в книге, она чувствовала легкое покалывание на своей коже там, где он к ней прикасался. Когда она спорила с его трактовкой какого-то символа, он не отмахивался высокомерно, а внимательно слушал, и в его глазах светился не просто интерес, а уважение. А когда она, устав, потерла виски, он без слов подвинул к ней чашку с остывшим, но все еще питьевым чаем, который она заварила себе часами ранее.       Это были мелочи. Ничего грандиозного. Но для Алекс, выросшей в мире, где каждый сам за себя, а потом погрузившейся в кошмар предательств и тайн, эти мелочи значили больше, чем любые громкие слова.       Позже, глубокой ночью, когда свеча догорела, и Алекс, сраженная усталостью, начала клевать носом над столом, он встал.       – Спи, – сказал он мягко, но не приказывая. – Я посижу. Посмотрю за… периметром.       – Тебе не нужно стоять, – пробормотала она, уже почти во сне.       – Нужно, – его ответ был окончательным. Он погасил свет, и комната погрузилась в полумрак, освещаемый лишь бледным светом луны, пробивающимся сквозь снег на окне. – Для меня теперь нужно. Спи, Алекс.       И она, впервые за многие недели, чувствуя странное, необъяснимое чувство безопасности, исходящее от этого опасного, древнего существа в углу ее комнаты, позволила себе погрузиться в глубокий, безмятежный сон. Не зная, что Каин провел всю ночь, наблюдая не только за дверью и окном, но и за ритмом ее дыхания, как будто это был самый важный ритуал, который он когда-либо исполнял. И для него, возможно, так оно и было.