Часть 16

В кузнице было жарко и громко настолько, что Лора уже решила - расстаться с собственной головой не такая уж плохая перспектива. Она заплатила кузнецу серебряный олень за то, чтобы "узнать тонкости искусства, столь непохожего на её собственное". Молот поднялся и с оглушительным лязгом опустился на шипящий искрами металл; в висках у Лоры засверлило ещё сильнее. На её счастье, сейчас здесь не было ни одного послушника, а только подмастерье, сплющивающий слиток в тонкую пластину. Она уже подумала о том, что встрече так и не суждено сбыться, но в высоком проёме кузницы появились две фигуры. Первым зашёл кузнец в прожжённом у горна кожаном переднике, а за ним человек, которого Лора не видела больше семи лет. Архимейстер Эброз почти не изменился. Время не согнуло его спины и не замутило взгляда, разве что прибавило серебра в и без того седой бороде и углубило морщины, прорезавшие высокий лоб. На его шее покоилась цепь: длинная и тяжёлая, из множества разноцветных звеньев, которая выдавала его принадлежность к высшему учёному сословию Семи Королевств. Серебро, золото, медь, железо, бронза, свинец и десяток других металлов, каждый из которых знаменовал собой целую область знаний, мерцали в свете горна, как чешуя диковинной змеи. – Архимейстер, не стоило вам отвлекаться и самому приходить, – прогудел кузнец, – я бы послал мальца. – Благодарю, мастер Брен, – отозвался Эброз спокойным голосом, что свойствен людям, привыкшим объяснять сложное непонятливым. – Но размять кости тоже бывает полезным. Будьте добры, принесите замки, а я пока осмотрюсь, кажется, у вас появились новые медные диковинки. Кузнец сдвинул брови на переносице, пытаясь понять слова архимейстера, но в итоге только кивнул и скрылся за тяжёлым занавесом, отделявшим кузницу от кладовой. Эброз проводил его взглядом, затем неторопливо прошёлся вдоль стены, где на грубо сколоченных полках были разложены медные заготовки для алхимических инструментов. Лора стояла, опустив голову, капюшон она так и не сняла. Подмастерье, не обращая на гостей внимания, продолжал молотить по слитку. – Мальчик мой, рад вновь видеть тебя, – произнёс Эброз негромко, не поворачиваясь. – Ты не писал и не подавал вестей. Что привело тебя в Старомест? – Мне нужна ваша помощь, – произнесла она тихо, придерживая голос ниже привычного. – Ты, насколько я помню, никогда не отличался способностью просить. – Обстоятельства изменились. Подмастерье у горна с грохотом перевернул раскалённый слиток, разбрасывая снопы оранжевых искр. – О чём же ты хочешь спросить? – Я лечу детей, – начала Лора. – У некоторых из них избыток флегмы. Она поднимается от лёгких к голове, делая их вялыми и плаксивыми. Эброз слушал, склонив голову чуть набок. – На лекциях вы говорили, что баланс гуморов заложен в человеке с рождения, и что их количество, определяющее внешность и натуру ребёнка, не всегда передаётся от ближайших родителей. Иногда он идёт от предка, и тогда ребёнок выходит в тот род, что сильнее влияет на смешение. Я ищу способ понимать это, чтобы лечить не вслепую. Она замолчала. Эброз взял в руки медную пиалу и покрутил её, рассматривая. – Ты говоришь о том, как соки жизни смешиваются в браке. – Он помедлил, склонив голову к плечу, и продолжил со знакомой наставнической интонацией. – Что ж, вопрос любопытный. Для того, кто лечит детей, даже весьма полезный. Но поймёшь ли ты ответ, Аррон? – Я для того и пришёл. Эброз оглянулся на подмастерье. Тот как раз сунул раскалённый слиток в бочку с водой, и кузницу заволокло шипящим паром. – Тогда слушай. Есть в нашем мире роды, чья кровь не смешивается с другой, а поглощает её. Как море поглощает реки, не становясь от них ни слаще, ни мутнее. Самая сильная из них - кровь старой Валирии, но даже её смогли побороть. Ты, конечно, слышал о Дюрране Богоборце? – Приходилось, – отозвалась Лора. – Он взял в жёны дочь самого бога моря, и вода вошла в его род. Оттого и короли их правили так долго, что никто не смел бросить им вызов. А когда Орис Баратеон сразил последнего Дюррандона и Завоеватель отдал Аргеллу, дочь убитого, своему бастарду-брату, эта кровь никуда не делась. Она перетекла в новый дом, как ртуть перетекает из разбитого сосуда в целый. С тех пор всякий Баратеон рождается черноволосым и синеглазым, как сам бог моря. В горле у Лоры пересохло, голова казалась бочкой, распухшей от прокисшего вина. – А если… – начала она, тщательно выравнивая голос, – если у ребёнка, рождённого от такого отца, преобладает другая влага? Если флегма матери сильнее? Эброз слегка повернул голову, смотря поверх её плеча. Лора подняла лицо, и в глубине его глаз ей почудилось что-то далёкое, совершенно не связанное с их нынешним разговором. – Бывает, но только в одном случае: если у матери кровь ещё сильнее, чем у отца. Или если отец - не тот, кого называют отцом. – Он пожал плечами. – Впрочем, это уже не о флегме и не о гуморах. Это о людях, мальчик мой. Внутри у Лоры всё сжалось: значит, она не сошла с ума. Значит, золотые дети чёрного короля действительно не должны были существовать, и всё же сидели в детской. Эброз всё ещё стоял вполоборота, глядя в глубину кузницы, а потом заговорил так мягко, будто будил её после ночных бдений над свитками: – Твоя мать, Аррон… как она? Лора вздрогнула, застигнутая врасплох. Вопрос прозвучал до того неожиданно, что она едва не ответила своим голосом. – Матушка? Здорова и шлёт поклон. Просила узнать, всё ли у вас хорошо. Эброз не повернулся, но плечи его едва заметно опустились, словно он сбросил с них невидимую тяжесть. – Скажи ей, что у меня всё хорошо, Семеро берегут мою память. А ещё скажи… – он помедлил, подбирая слова, и наконец выдохнул: – Впрочем, не надо. Просто передай поклон и что я рад был узнать, что она в добром здравии. Занавес откинулся, и в кузницу вошёл мастер Брен с охапкой замков. Лора, не дожидаясь, пока кузнец заметит её близость к архимейстеру, выскользнула в проулок. Она прибилась к группе паломников, что стекались в Старомест со всех концов Вестероса, чтобы приложиться к алтарю Звёздной септы, а потом разбредались обратно, полные благочестия и попутных сплетен. Лора назвалась странствующей знахаркой, и её приняли без лишних вопросов. Дорога Роз вилась между холмов, и Лора, шагая в общей веренице, ловила себя на мысли, что впервые за долгие дни не смотрит через плечо. Вот только тошнота не проходила. Лора приписывала её дурной пище на постоялых дворах, где останавливалась группа: то странная похлёбка, то рагу, от которого сводило живот. Она жевала сушёную мяту, но подкатывало всё равно. – Просто скверная еда, – повторяла она себе, в очередной раз полоща рот после приступа рвоты. На одной из остановок, в маленькой деревне, где паломники расположились на ночлег в общем амбаре, к Лоре подсела крестьянка. Она вручила Лоре миску с постной похлёбкой и пристроилась рядом, шумно уминая свою порцию. – Слышь, знахарка, – сказала крестьянка, облизывая ложку, – у тебя самой-то всё слава Семерым? Лора, которая в тот момент пыталась запихнуть в себя хотя бы пару ложек, бросила на неё недоумённый взгляд. – В каком смысле? – Ну, болявая ты который день. Я гляжу, ты всё к траве тянешься, а тебе бы молочка тёплого, прям из-под коровы. Лора замерла с ложкой у рта. – Прошу прощения? Крестьянка хохотнула беззлобно. – Ну и знахарка. – Она покачала головой. – Сама понесла, а понять не может. Я своих дюжину родила, из них восемь живых. Думаешь, я не чую, когда баба брюхатая? – Вы… думаете… – начала Лора и сбилась. В голове у неё мысли закрутились бешеными кругами: задержка лунной крови, тошнота, постоянная головная боль и озноб. Она ведь даже не подумала. Крестьянка, глядя на её ошарашенное лицо, засмеялась снова. – Ладно, не боись. Многие бабы пугаются по первому разу. Ты вона худенькая, зелёная, как тростинка, но ничего, обвыкнешься. Ты завтра, как встанем, сходи к местным, у них корова есть. Попроси кружку парного, с коркой хлеба, полегчает. Крестьянка поднялась, кряхтя, и пошла устраиваться на ночлег, а Лора сидела над остывшей похлёбкой, не в силах пошевелиться. Эта женщина, которая даже мяту от крапивы отличить не могла, увидела то, чего не смогла разглядеть она - та, что выковала серебряное звено. Лора медленно вдохнула. Где-то в амбаре заплакал ребёнок, зашептались женщины. А она всё водила рукой по плоскому животу, пытаясь нащупать новую жизнь. "Будет рыжий", – подумала она. И едва не рассмеялась от того, насколько это было глупо и обнадёживающе. Молоко Лоре и вправду помогло: она пила его маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается от горла к желудку. Тошнота не ушла совсем, но притихла, и всё же на душе было неспокойно. Ночью, устроившись на соломе, Лора лежала без сна и пересчитывала дни. Она прокручивала их назад, словно веретено, в попытках понять сколько недель сейчас малышу. Она принимала стимулирующие почти каждый день: пила настойки и глотала порошки, когда голова гудела от усталости, а тело требовало сна. И ей было так хорошо от этой ясности и остроты ума, от ощущения, что она всё контролирует, а теперь выходило, что в те самые дни, внутри неё уже теплилась крошечная жизнь. Лора повернулась на бок и прижала ладонь к животу, словно могла прикрыть ребёнка от самой себя. Ей было стыдно перед тем, кто ещё даже не имел имени. – Спишь? – раздался сбоку шёпот. Лора вздрогнула и приоткрыла глаза. – Нет, – прошептала она в ответ. – Вот и я, – вздохнула женщина, что посоветовала ей пить молоко. – Всё ворочаюсь, как жук перевёрнутый. – Она помолчала. – Меня Мартой кличут, кстати. Лора чуть улыбнулась в темноте. – Рада знакомству, меня зовут Эшара. – У мамки твоей глаз чёль худой был? Ты ж лиса. Лора тихо фыркнула. Марта заворочалась, устраиваясь поудобнее, солома зашуршала под её телом. – Рыжая, значит, а дитёнок-то, небось, в отца пойдёт? Не в тебя? – Почему это в отца? – Так у вас, у рыжих, завсегда бабы сверху, а дети снизу. У меня сестра рыжая, у её мужа волос что крыло у вороны, а все шестеро чернявые. Вот и кумекаю. – У Старков дети все рыжие, кроме одной, – вырвалось у Лоры прежде, чем она успела прикусить язык. – Ну ты даёшь, – просипела Марта, давясь хохотом. – Всё-то она знает, ох, не могу! – Она завозилась, затихла, но тут же снова прыснула: – Ну а чё ты сразу за своих-то? Рыжим, говорят, сама судьба на роду написала детей с чужими волосами. Как в той песне, помнишь? "Рыжий пашет, рыжий жнёт, да не рыжего родёт". Лора не помнила такой песни, но не удержалась и прыснула тоже. – Это не так работает, – прошептала она, улыбаясь в темноту. Обе захихикали, стараясь не разбудить остальных. Утром Лора встала вместе со всеми, хотя тело ещё цеплялось за сон. Марта ходила рядом, как старая знакомая, и всю дорогу травила байки про своего кузена, который "всё знает, а на деле без порток на ярмарке оказался". Лора слушала и кивала, иногда улыбалась. Тошнота отступала, если идти медленно и не думать о запахах. У Горького Моста группа разделилась, часть путников повернула к Королевской Гавани, а другие к Каменной Септе. Лора осталась со второй, Марта, помедлив, тоже. – Мне туда-то и надо, да и с тобой веселее, – пояснила она, подтягивая узел с пожитками. Постоялых дворов стало меньше. Дорога шла вдоль полей, и всё чаще их встречали крошечные деревни. Иногда на ночлег пускали в ригах, но чаще им приходилось останавливаться в заброшенных лачугах. Паломники разжигали огонь, делили хлеб, шептали молитвы. Лора слушала их разговоры и запоминала, у кого болеет сын, а у кого слегла жена. Это была её обычная жизнь, только без Сандора. Странно было думать о муже теперь, когда под сердцем рос ребёнок. Лора представляла, как расскажет ему: он нахмурится и отведёт взгляд, может буркнет что-нибудь грубое, чтобы не показать, что у него на душе. Но в конце концов обнимет её и поцелует, и больше не позволит ей самой носить даже корзинку с травами. Вечером, когда остальные уже засопели, Лора потянула за шнурок на шее и выудила из ворота платья овальный медальон. Внутри лежал локон Сандора, срезанный ею однажды ночью. Она сняла медальон с шеи и приложила его к животу, словно соединяя мужа и ребёнка. – У тебя будет самый ворчливый отец во всех Семи Королевствах, – сказала Лора одними губами. – Но он будет любить тебя так, как не сумеет никто больше. С этой мыслью она наконец спокойно уснула, словно сам Сандор стоял на страже её сна. До Каменной Септы добрались на исходе седьмого дня. Сама септа была приземистой, вросшей в холм, словно земля вытолкнула её наружу много веков назад. Вокруг толпились паломники: кто-то стоял на коленях у входа, кто-то вносил внутрь дары. Лора вошла вместе со всеми. Свет падал через узкие окна, выхватывая из сумрака лики Семерых, пахло ладаном и воском. Паломники рассредоточились по зале, и Лора, поколебавшись, прошла к алтарю Матери. Она опустилась на колени, сложила руки и подняла лицо к лику. – Прошу, – прошептала она, – пусть он родится здоровым, и я смогу донести его и не навредить. И ещё… – Она запнулась, не зная, как просить о том, что было важнее всего. – Пусть Сандор не возненавидит меня за ложь. Где-то сбоку раздался шорох, Лора скосила глаза: Марта стояла поодаль, делая вид, что рассматривает собравшихся, но явно ждала. Заметив, что Лора поднялась, она подошла и молча вложила ей в руку маленькую фигурку, вырезанную из дерева. – Это я у одной бабки выменяла, она сказала, что помогает роженицам. Не знаю, врёт или нет, а всё лучше, чем ничего. Лора посмотрела на фигурку: крошечная женщина с большим животом, вырезанная топорно, но со старанием. – Спасибо, – тихо сказала она и сжала фигурку в ладони. Вскоре у ворот септы паломники начали разбредаться. Кто-то оставался ещё на день-два, чтобы исповедоваться, но многие уже поворачивали к городу. Марта стояла, переминаясь с ноги на ногу, и всё никак не могла уйти. – Ну, прощевай, Эш, – сказала она наконец, шмыгнув носом. – Ты это... не трясись там. Ребятёнок приживётся, раз Матерь благословила. Лора порывисто шагнула вперёд и обняла её. Марта крякнула от неожиданности, но крепко обняла в ответ. – Спасибо тебе, Марта, – сказала Лора ей в плечо. – Я тебя не забуду. – Куда ж ты денешься, – хмыкнула та, отстраняясь. В глазах у неё блестело, но она состроила сердитое лицо. – Ладно, пошла я. Она подхватила узел и зашагала вниз по тропе, к развилке, ведущей на восток. Лора смотрела ей вслед, пока фигура не скрылась за поворотом, и только потом повернула на север, к дому.