Часть 35

Гермиона открыла глаза. Вокруг была абсолютная темнота. Такая густая, что она не видела даже собственных рук. Казалось, мир просто исчез, а она осталась одна — без света, без ориентира, без воздуха. Голова раскалывалась так, будто её сначала разбили, а потом небрежно собрали обратно. Во рту стоял металлический привкус крови. Всё тело ломило, словно она действительно вернулась из Ада. Lasciate ogne speranza, voi ch'entrate Ей казалось, что эта фраза идеально подходила к этому месту. Первая мысль была не о себе. А где Тео? Память возвращалась медленно. Она не помнила как их сюда перенесли. Помнила только боль в голове и темноту — всё. Был ли Тео с ней в одной камере? Жив ли он? Цел ли? Мысль о нём вытеснила всё остальное. Она попыталась повернуть голову — боль прострелила висок. — Тео?.. — тихо позвала она. Ответа не было. Сердце начало биться быстрее. — Тео! — громче. Тишина. Паника поднималась медленно, липко, как холодная вода, затапливающая лёгкие. — Тео! — она уже почти кричала, пока голос не начал хрипеть. Слёзы сами покатились по щекам. Вдруг где-то скрипнула дверь. Она резко отползла назад — и только тогда почувствовала холод металла на запястьях. Цепи. Тяжёлые, грубые. Они тянулись к стене. Гермиона судорожно попыталась нащупать палочку. Пусто. Она закрыла глаза и попыталась сосредоточиться, собрать магию без неё, хотя бы слабую искру, хоть что-то — но наручники глушили всё. Заклинания рассыпались ещё до того, как формировались. Рядом раздался звук. Она отпрянула, ударившись спиной об стену. — Очнулась, грязнокровка? Голос был мерзкий, тягучий. Её пнули носком сапога в бок. Она вскрикнула. Боль вспыхнула вдоль рёбер. Значит, пока её несли, не церемонились. — Где вы держите крестражи? Ответа она не дала. Заклинание ударило мгновенно. — Круцио. Боль разорвала её тело. Не просто боль — огонь под кожей, кости, которые будто ломали изнутри. Она закричала, мотая головой, прикусила язык — кровь наполнила рот. Она сплюнула её, и повернула голову к тому месту, где предположительно стоял этот ублюдок. — Говори! — приказал он. Она отчаянно надеялась, что этот человек не легилимент. Иначе он увидит слишком многое. Увидит Драко и Тео. Увидит их планы. Увидит всё. Заклинание оборвалось. Она рухнула на камень, тяжело дыша. — Если до утра твои друзья не отдадут нам то, что вы украли… — он сделал паузу. — Тогда я приведу сюда твоего дружка. И перед тобой отрежу ему что-нибудь. Он гнусно заржал. — Где он? Что вы с ним сделали?! — закричала она. Дверь закрылась. Ответа не последовало. Дверь закрылась. Время потеряло форму. Она не знала, прошли минуты или часы. В темноте она слышала только капли воды, падающие с потолка, завывание ветра за маленьким окном с решёткой и собственное дыхание. Она уже перебрала все возможные варианты, но выхода отсюда не было. Палочку отобрали, руки сковывали цепи. Чем больше она сопротивлялась — тем больше жгло запястья. Если она позволит себе думать — то просто сойдёт с ума. И вдруг вспомнила детскую песенку. Детскую. Глупую. Ту, что когда-то пела в кругу друзей, когда мир был простым и понятным. Когда у неё были родители, которые помнили её. Когда не было жестокой войны, смертей и всего того ужаса что им пришлось пережить. Тихо, дрожащим голосом она начала: London Bridge is falling down, falling down… Falling down… London Bridge is falling down… My fair lady… Голос дрожал, но она продолжала. Это был якорь. Доказательство, что она всё ещё здесь. Слеза скатилась по щеке и обожгла кожу там, где её ударили. Она не знала, сколько ещё выдержит. Но если у них есть время до пяти утра — значит, у неё были шансы. И пока она жива, она не сломается.

***

Он очнулся от удара по щеке. Сначала была темнота. Потом — боль. Глухая, расползающаяся по черепу, словно внутри него раскачивался тяжёлый колокол. Воспоминание вернулось рывком. Удар по затылку. Резкий запах чужой мантии. Глухой треск, когда его приложили о камень. Грейнджер. Мысль вспыхнула раньше, чем он окончательно пришёл в себя. Где она? Он попытался сфокусировать взгляд. Каменные стены. Сырость. Слабый свет факела в коридоре. Перед ним стоял какой-то урод в маске Пожирателя. — Проснулся, Нотт. Тео медленно моргнул, давая глазам привыкнуть. Никогда не показывай слабость первым. Никогда. — Да я и не засыпал, — лениво сказал он и ухмыльнулся. Удар. Голова откинулась назад и глухо ударилась о стену. В висках вспыхнули искры. Он медленно вдохнул через нос, стараясь удержать выражение лица. Запястья обожгло холодом. Наручники. Он осторожно, почти незаметно, прощупал карман мантии. Пусто. Ножа не было. Чёрт. Значит, обыскали тщательно. Он попробовал мысленно: Авада Кедавра. Пустота. Наручники глушили магию полностью. Но он хотя бы попытался. — Круцио. Боль разорвала его мгновенно. Он рухнул на колени, тело выгнулось дугой. Не кричать. Не доставлять им удовольствия. Думай о чём-нибудь другом. О зелёных лугах. О Хогвартсе. О том, как он впервые увидел её в библиотеке — сосредоточенную, раздражённую, слишком умную для всех вокруг. Боль ломала мысли. В помещение вошёл Корбан Яксли. Высокий, худощавый, в безупречно застёгнутой мантии цвета выцветшего угля. Свет факела скользнул по его лицу — бледному, вытянутому, с резкими скулами и тонкими губами, будто вырезанными ножом. Глаза — холодные, светлые, бесцветные, как зимнее небо перед снегопадом. В них не было ни ярости, ни удовольствия. Только расчёт. Тео поднял взгляд сквозь пульсирующую пелену боли. Яксли остановился перед ним, слегка наклонив голову, как человек, рассматривающий не противника, а проблему, которую нужно решить. — Мистер Нотт, — произнёс он негромко. Его голос был ровным, почти вежливым. Министерский. — Мне казалось, ваш отец воспитал вас благоразумнее. Он говорил так, будто обсуждал задержку отчёта, а не пытки. Яксли медленно прошёлся по камере, кончиком палочки касаясь камня стены. Металл кандалов тихо звякнул. — Я не люблю беспорядок, — продолжил он. — И не люблю, когда молодые люди считают себя умнее тех, кто строил этот мир задолго до них. Он остановился ближе. Слишком близко. — Где крестраж? Тишина. Тео почувствовал, как внутри что-то холодное сжалось. Яксли был не тем, кто кричит. Он был тем, кто ломает постепенно. И наслаждается тем, что делает это аккуратно. Он бросил в него Круцио. Тео скрутился от боли, но она была непродолжительной. Через пару минут Яксли уже убрал руку. Тео поднял взгляд сквозь пульсирующую пелену. — Ну что, щенок? Чувствуешь вину? Он сплюнул кровь в сторону. — Да пошёл ты нахуй. Чувствую вину, что твоя мать не сделала аборт. Это Круцио от Яксли оказалось другим. Более грубым. Рваным. Не таким точным, как у отца. Отец умел причинять боль аккуратно. Яксли бил, как мясник. Заебали, подумал он. Он с детства знал, что такое избиение. Знал, как хрустят рёбра. Знал, как дышать через боль. И знал как сдерживать крики, чтобы не приносить удовольствия обидчикам. Но легче не становилось никогда. Когда заклинание оборвалось, он лежал на холодном полу, чувствуя, как дрожат пальцы. — Что, вылечился от сифилиса? Или чем ты там болел? — оскалился Тео. — Маггловская проститутка наградила? Или собственная мать? Удар. Кровь наполнила рот. Тео медленно поднял глаза. Нужно сбавить. Если он сейчас перейдёт грань, его просто убьют раньше времени. А он ещё нужен. Ей. И, возможно, блондинчику. Наверняка Драко уже понял, что их нет. Наверняка придёт. За своей Грейнджер. Может, и его заодно вытащит. Он вспомнил, как специально доводил Малфоя. Как видел ревность в его глазах. Как недавно довёл его до оргазма собственными руками. Тео сам не знал, зачем сделал это. Просто хотелось довести этого блондина до ручки. В очередной раз, конечно. Усмехнулся. — Чего лыбишься? — спросил Яксли. — Вспоминаю, как натягивал твою мать. Она была моей любимой шлюхой в Марракеше. Его резко подняли на ноги и поволокли по коридору. Стены были мокрыми от сырости. Вода капала где-то в темноте. В новой камере загорелся Люмос. Хоть какой-то свет. И вдруг… Тихий голос. Какая-то жуткая песня. — London Bridge is falling down… Сердце сжалось. Грейнджер. Это был один из самых жутких моментов его жизни. Не крики. Не круцио. А её голос — тонкий, пытающийся не сломаться. Они вошли. Она замолчала. — Кто здесь? — её голос дрожал. О, Грейнджер. Она не заслужила сидеть в этом холодном, тёмном месте. Его швырнули рядом с ней так резко, что он на мгновение потерял дыхание. Каменный пол был ледяным, сырость впивалась в кожу, но он почти не почувствовал удара — потому что сразу же потянулся к ней, почти вслепую, и нащупал её плечо. Она была холодной. Дрожала. Плакала тихо, сдержанно, как будто даже здесь не хотела доставлять удовольствие своим мучителям. И в этот момент внутри него что-то окончательно сдвинулось. Это больше не было игрой. Не было сарказмом, которым он привык прикрываться. Не было привычной бравадой, рассчитанной на то, чтобы вывести из себя очередного идиота. Это была злость. Настоящая. Тяжёлая. Яксли зажёг палочку, и бледный свет выхватил её лицо из темноты. Кровь на губе. Синяк, расползающийся по скуле. Следы чужих пальцев на коже. И всё же глаза оставались яркими — злыми, живыми. — Ты… — прошипела она. — Гнусный ублюдок, пожирательская подстилка… Он впервые слышал от неё такие слова, и, несмотря на ситуацию, уголок его губ дрогнул. Даже избитая и закованная, она оставалась собой. — Круцио. Её крик разорвал воздух. Этот звук оказался хуже любого заклинания, направленного в него. Тео рванулся к ней, забыв о наручниках, о боли, о том, что его держат. — Мучайте меня! Отпустите её! Не трогайте! Он готов был встать на колени. Готов был унижаться, если это помогло бы. Готов был выслушать любое оскорбление и принять любой удар. Но они не слушали. Когда Яксли наконец опустил палочку, его голос прозвучал почти лениво: — Если до пяти утра ваши дружки не придут, вы умрёте. Медленно и мучительно. Дверь захлопнулась, и шаги растворились в коридоре. Тео подполз к ней, осторожно приподнял и устроил у себя на коленях. Она дрожала всем телом, словно холод шёл не от камня, а изнутри. Он прижал её крепче, чувствуя, как она вцепляется в его мантию, будто это был единственный якорь в мире. — Как ты думаешь… мы выберемся отсюда? — тихо спросила она. Он посмотрел в темноту перед собой. Ответа у него не было. Он знал, как умирают люди в таких местах. Знал, что надежда — слабая валюта. Но страх он ей не отдаст. — Я не знаю, львёнок. Но я хочу надеяться. Драко нас обязательно вытащит. Он почувствовал её короткий кивок у себя под подбородком. Чтобы отвлечь её, он начал говорить — о Хогвартсе, о том, как шёл туда один, потому что отец даже не счёл нужным проводить его до платформы. О том, как впервые понял, что значит быть нежеланным в собственном доме. — У тебя плохие отношения с ним? — спросила она тихо. — Он ненавидит меня из-за матери. Он произнёс это спокойно, но внутри шевельнулась старая, давно знакомая боль. Отец рано женился на ней. Её выдали замуж поспешно, как делают с удобными партиями. Она была слишком умной для его отца, слишком живой. И у неё был дар — редкий, почти пугающий. Дар, который передался ему. — Какая она была? — спросила Гермиона. Он улыбнулся в темноте. — Умной. Начитанной. Доброй, но расчётливой. Ты бы ей понравилась, Грейнджер. — Жаль, что вы никогда не встретитесь. — уже тише добавил он. — Может, сегодня как раз и суждено, — фыркнула она. Он тихо усмехнулся. — Перенимаешь мой тёмный юмор Приятно. Она подняла на него глаза. Даже в слабом свете он видел в них что-то новое — не только страх. — Я многое перенимаю у тебя. И у Драко. Он понял, к чему она ведёт. Это давно следовало обсудить. — Я чувствую к тебе то же, что и ты ко мне, — сказал он мягче, чем собирался. — Не бойся спрашивать. — Тогда что делать с Драко? Думаешь, он примет это? Он тихо фыркнул. — А куда он денется? Он перебирал её волосы, гладил по спине, шептал бессвязные истории о школе, о слизеринских глупостях, о том, как однажды подсыпал кому-то в кубок сонное зелье ради спора. Постепенно её дыхание выровнялось. Она уснула. А он остался бодрствовать и охранять её сон, словно какой-то благородный рыцарь. Потому что если кто-то войдёт в эту дверь, он встретит его. Даже без магии. Даже без ножа. Даже если это будет последнее, что он сделает. Взрыв прогремел так внезапно, что каменная стена справа разлетелась на куски. Пыль заполнила лёгкие, обжигая горло. Он инстинктивно накрыл её собой, прижимая к полу, закрывая от падающих обломков. Шум, треск, крики в коридоре. И сквозь пыль — одна ясная мысль: А вот и дракон.