Глава 16. Перемены

      В полнейшем суматохе студентов разогнали по гостиным, и коридоры Хогвартса, ещё недавно наполненные криками, топотом и звоном посуды, теперь опустели, оставшись лишь с тихим эхом шагов и приглушёнными голосами, которые то и дело срывались на шёпот. Мириэль, идя рядом с Роном и Гермионой, краем уха слышала, как в толпе то и дело обсуждали произошедшее. Кто-то из явно напуганных первокурсников плакал, не веря, что на испытании мог кто-то погибнуть, и их всхлипывания разносились по каменным стенам, усиливаясь эхом и проникая в самое сердце. Кто-то из старшекурсников пытался их успокоить, но голоса их звучали неуверенно, будто они сами не знали, что говорить. Кто-то просто молчал, опустив голову, и его плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Мириэль чувствовала, как от этих звуков внутри неё всё сжимается, и каждый шаг давался ей с трудом.       Они поднялись в гостиную Гриффиндора, и шум голосов ударил в уши с новой силой. В комнате было тесно и душно, студенты сбились в кучки, обсуждая случившееся, и их голоса смешивались в один сплошной гул, в котором трудно было разобрать отдельные слова. Кто-то сидел на подоконнике и смотрел в темноту за окном, кто-то стоял у камина и сжимал в руках пустую чашку, кто-то просто сидел на полу, обхватив колени руками, и молчал. Воздух был тяжёлым, пропитанным страхом и тревогой, и Мириэль чувствовала, как он давит на плечи.       Она остановилась у входа, оглядывая комнату, и внутри неё всё сжалось. Она видела лица студентов, бледные и испуганные, слышала их голоса, которые дрожали, когда они говорили о Седрике, о Гарри, о том, что произошло в лабиринте.       — Пойдём, — сказал Рон, дёргая её за рукав. — Здесь слишком шумно. Нам нужно уединение.       Они вышли из гостиной и поднялись наверх, в комнату мальчиков. Здесь было тихо, только ветер гулял за окнами, и их голоса звучали приглушённо, будто они боялись, что кто-то может услышать их.       Мириэль выдохнула, чувствуя, как голова начинает болеть сильнее, и прижала пальцы к вискам, пытаясь унять пульсирующую боль. Значит, не только она видела, как Грозный глаз куда-то повёл Гарри вопреки приказу Дамблдора. Она видела это краем глаза, когда Гарри прошёл мимо, поддерживаемый Грюмом, и её сердце замерло от тревоги.       — Странно, — произнесла Мириэль, поморщившись и опускаясь на кровать Гарри. С тех пор как вернулся Поттер, у неё ужасно болела голова, будто кто-то сжал её в тиски, и каждый звук отдавался в висках глухой, ноющей болью. — Грюм — мракоборец высшего класса. Их же учат выполнять приказы. А он так намеренно увёл Гарри. Это не похоже на него. На настоящего Грюма.       Гермиона кивнула, и в её глазах мелькнула тревога. Она одна из немногих, кто смог увидеть то же, что и Мириэль, в тот момент, когда она стояла рядом с Поттером, сжимая его руку и чувствуя, как он дрожит. Она видела, как Грюм схватил Гарри за плечо и повёл его в сторону, подальше от толпы, и как Гарри не сопротивлялся, будто не понимал, что происходит.       — Бросьте, Грюм наверняка знал, что делал, — сказал Рон, пытаясь придать голосу уверенность, хотя его лицо было бледным, а руки дрожали. — Может быть, он решил увести Гарри, чтобы снять с него подозрения или что-то в таком духе.       — Или чтобы защитить его, — добавила Гермиона, но в её голосе не было уверенности. — Грюм всегда был параноиком. Может быть, он почувствовал что-то.       Мириэль видела, что Рон пытался быть спокойным, но беспокойство за лучшего друга выдавало его. Его пальцы нервно теребили край мантии, и он то и дело поглядывал на дверь, будто ожидая, что Гарри вот-вот войдёт. Он несколько раз открывал рот, будто хотел что-то сказать, но каждый раз замолкал, не находя слов.       — В любом случае, нам остаётся только ждать, — сказала Блэк, опускаясь на кровать Гарри и проводя ладонью по одеялу, всё ещё хранящему тепло его тела. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное и тяжёлое, и сжимала край одеяла, чтобы скрыть дрожь. — За то время, что я успела побыть рядом с Гарри, я заметила, что у него как минимум что-то сломано. Он едва стоял на ногах, когда его уводили. Так что, наверное, сейчас он в Больничном крыле.       Дабы занять свои руки и отвлечься от тревожных мыслей, Мириэль сходила до комнаты девочек, захватила перо и чистый лист пергамента и вернулась к друзьям. Она села на кровать, положила пергамент на колени и задумалась, не зная, с чего начать. Её пальцы дрожали, и она сжала перо, чтобы унять эту дрожь.       — Ты собираешься писать эпитафию? — спросил Рон, и в его голосе послышалась попытка пошутить, которая не удалась. — Или поздравление? Несмотря на итог, мы всё-таки победили.       Блэк фыркнула, удивившись, что друга, казалось, совсем не волнует, что полчаса назад умер один из студентов Хогвартса. Она подняла на него взгляд и покачала головой, чувствуя, как внутри неё закипает раздражение.       — Я пишу заявление на перевод в Хогвартс, — ответила девушка и начала писать, выводя первые строки ровным, аккуратным почерком. — С утра я успела поговорить с профессором МакГонагалл. Она сказала, что перевод включает три этапа. На первом директор школы даёт разрешение на перевод своего студента. На втором сам студент пишет заявление на перевод. И на третьем родители заполняют необходимые документы.       Гермиона взвизгнула, тут же прикрыв рот ладонью, и её глаза загорелись радостью, которая впервые за весь вечер мелькнула на её лице.       — Это хорошо, — сказал Рон, и его голос потеплел. — Теперь сможешь учиться с нами.       Мириэль не ответила, но её пальцы дрожали, когда она выводила буквы на пергаменте. Она не знала, что будет дальше, но знала, что этот шаг был правильным.       В гостиной Гриффиндора постепенно становилось тише. Студенты начали расходиться по комнатам, и голоса стихали, уступая место тяжёлой, давящей тишине. Мириэль, Рон и Гермиона спустились вниз, когда шум уже утих, и сели у камина, глядя на догорающие угли. В воздухе всё ещё витал запах страха, но теперь он смешивался с усталостью, которая оседала на плечах каждого.       — Мисс Малфой, — в гостиную вошла профессор МакГонагалл. Она внимательным взглядом обвела каждого студента, пока её взгляд не остановился на Мириэль. — Мистер Уизли, мисс Грейнджер. Мистер Поттер сейчас в больничном крыле. С профессором Грюмом возникли некоторые проблемы...       — Это же не Грюм, верно? — перебила Мириэль, внимательно вглядываясь в лицо декана. Она уже знала ответ, но хотела услышать его вслух. Она чувствовала, как внутри неё всё холодеет, и сжимала край мантии так, что костяшки побелели.       МакГонагалл замерла. Её лицо, обычно непроницаемое, на мгновение дрогнуло, и в глазах мелькнула тень удивления.       — Откуда вы знаете? — спросила она, подозрительно прищурившись.       Мириэль пожала плечами. Говорить о том, что ей приснился кошмар, который почему-то оказался правдой, она не хотела. Кто ей поверит? Скорее сочтут за сумасшедшую. Она только сжала пальцами край мантии и отвела взгляд.       — Странно, что мракоборец ослушался приказа, — пожала плечами Мириэль, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Так можно навестить Гарри?       Из своего сна Мириэль знала, что Гарри как минимум сломал ногу, а уж что с ним случилось после лабиринта, никто не знает. Повезёт, если он просто впадет в глубокую депрессию после увиденной смерти. Она чувствовала, как в груди разрастается холод, и сжимала край мантии так, что пальцы онемели.       — Конечно, — ответила Минерва, и её голос смягчился. — Сейчас мистер Поттер спит, но перед тем, как уснуть, он сказал, что вы трое можете прийти. Надеюсь, ни у кого из вас нет страха перед собаками. Там просто гигантский чёрный пёс.       Мириэль подняла голову и посмотрела на декана. Внутри неё что-то дрогнуло — не страх, а что-то тёплое, почти забытое. Она знала, кто этот пёс. Она знала, что Сириус пришёл, чтобы быть рядом с Гарри. И, возможно, чтобы быть рядом с ней.       — Нет, — сказала она тихо, и в её голосе впервые за весь вечер мелькнула надежда. — Я не боюсь собак.       Они спустились в Больничное крыло, и тишина встретила их у входа, такая густая и давящая, что, казалось, её можно было разрезать ножом. В коридоре пахло зельями, чистыми простынями и ещё чем-то едва уловимым — тем особенным запахом, который появляется в местах, где люди страдают и поправляются. Где-то далеко, за толщей стен, слышались приглушённые голоса, но здесь, у двери палаты Гарри, было тихо, как в склепе. Мириэль шла впереди, за ней Рон и Гермиона. Их шаги гулко отдавались от каменных стен, и этот звук казался неестественно громким в тишине, которая опустилась на замок.       У двери палаты Гарри они остановились. Изнутри доносились голоса — один из них принадлежал Гарри, хриплый и усталый, другой — Корнелиусу Фаджу, министру магии. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та фальшивая мягкость, которую Мириэль научилась распознавать у политиков, которые привыкли говорить красиво, но не говорить правду.       — …вы должны понять, Гарри, что вы пережили сильное потрясение, — говорил Фадж, и его слова лились гладко, как масло по воде. — Это могло быть просто… галлюцинацией. Ваш разум мог сыграть с вами злую шутку. После такого стресса…       — Я видел его, — перебил Гарри, и его голос был твёрдым, хотя Мириэль слышала, как он дрожит от напряжения. — Я видел, как он вернулся. Он убил Седрика. Он приказал Пожирателям смерти…       — Гарри, — перебил Фадж, и в его голосе появились стальные нотки, которые заставили Мириэль сжать кулаки, — вы устали. Вы пережили травму. Ваш разум мог…       — Мой разум в порядке, — отрезал Гарри, и Мириэль услышала, как он сжал зубы, как его голос стал твёрже, почти злым. — Я знаю, что видел. Волан-де-Морт вернулся.       Мириэль толкнула дверь и вошла. Её взгляд сразу упал на Гарри, который лежал на кровати, бледный и осунувшийся. Его лицо было серым, под глазами залегли глубокие тени, и он выглядел так, будто не спал несколько дней. На нём была больничная пижама, и его правая нога была загипсована и приподнята на подушках. Рядом с ним стоял Корнелиус Фадж, и его лицо было напряжённым, почти раздражённым. Он сжимал в руках свою трость, и его пальцы то и дело постукивали по деревянной рукоятке, выдавая нетерпение. Дамблдор сидел в кресле у окна, и его глаза были устремлены на министра с той спокойной, но непроницаемой мудростью, которая заставляла всех вокруг чувствовать себя неловко.       — Министр Фадж, — сказал Дамблдор, и его голос прозвучал мягко, но в нём чувствовалась сталь, которая заставила Фаджа на мгновение замереть. — Мистер Поттер говорит правду. Волан-де-Морт вернулся.       Фадж резко повернулся к Дамблдору, и на его лице мелькнула тень раздражения, которую он даже не пытался скрыть.       — Альбус, я уважаю вас, но вы не можете требовать, чтобы я поверил в это бездоказательное заявление мальчика, который только что пережил…       — Я требую, чтобы вы выслушали его, — сказал Дамблдор, и его голос стал твёрже, почти холодным. — Гарри не лжёт. Он никогда не лгал. И если вы не готовы услышать правду, то я вынужден буду принять меры.       Мириэль стояла у двери, сжимая край мантии так сильно, что костяшки побелели, и слушала. Она чувствовала, как внутри неё поднимается холод, и сжимала кулаки, чтобы скрыть дрожь. Она знала, что Гарри прав. Она видела этот сон. Она чувствовала, как Волан-де-Морт возвращается в мир живых. И теперь, когда всё стало реальностью, она не знала, что делать с этим знанием.       — Ваше упрямство, Альбус, — сказал Фадж, и в его голосе послышалась усталость, — может стоить нам доверия. Министерство не может реагировать на слухи. Мы не можем поддаваться панике без доказательств.       — Это не слухи, — сказал Гарри, и его голос дрожал от напряжения. — Я видел его. Я слышал его голос. Он вернулся. Он убил Седрика и приказал Пожирателям смерти…       Фадж посмотрел на Гарри долгим, тяжёлым взглядом, и на его лице застыло выражение, которое Мириэль не могла прочитать. Она видела, как он сжал губы, как его пальцы сжали трость, и она знала, что он не верит. Он не хочет верить.       — Мы поговорим об этом позже, — сказал он наконец, и в его голосе слышалась окончательность, которая не оставляла места для споров. — Когда вы отдохнёте, Гарри. Когда вы придёте в себя.       Он развернулся и вышел из палаты, не взглянув на Дамблдора, не взглянув на Мириэль. Его шаги затихли в коридоре, и тишина снова опустилась на комнату, такая густая и тяжёлая, что, казалось, можно было услышать, как бьются сердца.       Мириэль подошла к кровати Гарри и села рядом. Она не сказала ни слова. Она просто взяла его за руку и сжала её. Его пальцы были холодными, и она чувствовала, как они дрожат, будто он пытался унять эту дрожь, но не мог. Гарри посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула слабая, почти неуловимая благодарность.       — Я знаю, что видел, — сказал он тихо, и в его голосе слышалась боль, которую он не мог скрыть.       — Я знаю, — ответила Мириэль, и её голос был твёрже, чем она себя чувствовала. — Я верю тебе.       — Ты всегда веришь мне, — сказал он, и в его голосе послышалась слабая, почти неуловимая улыбка.       — Потому что ты всегда говоришь правду, — ответила Мириэль.       Они сидели так несколько минут, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. Гарри сжимал её руку, и она чувствовала, как его пальцы постепенно перестают дрожать.       В дверь постучали, и в палату вошёл, до этого уходившийДамблдор. За ним, немного смущённо и растерянно, стояла миссис Уизли. Её лицо было бледным, а глаза красными от слёз, и она сжимала в руках небольшой свёрток, который, казалось, держала для того, чтобы занять руки. На ней была тёплая дорожная мантия, и её рыжие волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас были растрёпаны, будто она торопилась сюда в спешке.       — Молли, — сказал Дамблдор, поворачиваясь к ней, — позвольте представить вам Мириэль Блэк. Она учится на Гриффиндоре и является близким другом Гарри.       Миссис Уизли посмотрела на Мириэль, и на её лице мелькнула тёплая, хотя и немного усталая улыбка. Она подошла ближе, и её глаза, всё ещё влажные от слёз, внимательно осмотрели девушку с головы до ног.       — Ах, ты, должно быть, та самая девочка, о которой мне рассказывал Рон, — сказала она, подходя ближе и протягивая ей руку. — Я так рада познакомиться с тобой, Мириэль. Рон столько о тебе рассказывал. Он говорил, что ты не похожа на Малфоев. И я вижу, что он был прав.       Мириэль пожала её руку, чувствуя, как тепло разливается по её пальцам. Ладонь миссис Уизли была тёплой и сухой, и её рукопожатие было крепким, уверенным. Она смотрела на Мириэль с той особенной теплотой, которая появлялась у неё, когда она видела кого-то, кто нуждался в заботе.       — Я тоже рада познакомиться с вами, миссис Уизли, — сказала Мириэль тихо, и её голос дрогнул. — Рон много о вас рассказывал. Он говорил, что вы очень добрая.       — О, это он так говорит, — улыбнулась миссис Уизли, и в её улыбке было что-то материнское, почти родное. — Но я всегда рада новым лицам. Ты должна приехать к нам летом. Я приготовлю тебе комнату. Рон говорил, что тебе нужно место, где тебя примут.       Мириэль почувствовала, как к горлу подступает комок, и сглотнула, чтобы прогнать его.       — Спасибо, — сказала она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Я… я буду рада.       Но Дамблдор уже повернулся к ним, и его голос зазвучал твёрже, возвращая всех к реальности.       — Простите, Молли, но сейчас нет времени на долгие знакомства, — сказал он, и в его глазах мелькнула тревога. — Нам нужно решить кое-что важное. Сириус, будьте добры, примите обычную форму.       Из угла палаты, где до этого лежал огромный чёрный пёс, поднялся Сириус Блэк. Он был худым, измождённым, но его глаза горели живым огнём, и он сжимал в руках старую мантию, которую, казалось, носил годами. Миссис Уизли вскрикнула и отступила на шаг, прижав руку к груди. Её лицо побледнело, и она смотрела на Сириуса с таким ужасом, будто перед ней стоял сам Волан-де-Морт.       — Боже мой! — воскликнула она, и её голос дрожал. — Это же… это же…       — Мама, всё в порядке! — поспешно сказал Рон, подходя к ней и кладя руку на плечо. — Это Сириус Блэк. Он друг Гарри. Он не опасен. Он помогал нам.       Миссис Уизли смотрела на Сириуса, и её лицо медленно переставало быть испуганным. Она переводила взгляд с него на Рона, потом на Гарри, потом снова на Сириуса, и её губы дрожали.       — Но я думала… я слышала… — начала она, но замолчала, не в силах закончить фразу.       — Вы слышали ложь, — сказал Сириус, и его голос был хриплым, но твёрдым. — Меня посадили за преступление, которого я не совершал. Я не предавал Джеймса и Лили.       Миссис Уизли смотрела на него долгим взглядом, и в её глазах постепенно таял страх, уступая место чему-то другому — может быть, пониманию, может быть, сочувствию.       — Простите, — сказала она тихо. — Я не ожидала… я не знала.       — Время не ждёт, Молли, — сказал Дамблдор, и его голос стал твёрже. — Сириус, Северус, прошу вас. Пожмите друг другу руки.       Мириэль смотрела, как Сириус и Северус Снейп, который до этого стоял в тени у окна, шагнули друг к другу. Их лица были напряжёнными, и она видела, как они оба сжимают кулаки, как их глаза встречаются с ледяной холодностью. Она чувствовала, как напряжение в комнате становится почти осязаемым, как воздух становится тяжелее.       — Пожмите руки, — повторил Дамблдор, и его голос был твёрже, чем обычно.       Сириус и Снейп шагнули друг к другу и пожали руки. Это было короткое, холодное рукопожатие, которое длилось всего мгновение, но в нём было столько напряжения, что Мириэль почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она видела, как они смотрят друг на друга, как их глаза блестят, и знала, что между ними есть старая вражда, которая не исчезнет за одну ночь.       — Хорошо, — сказал Дамблдор. — Теперь у нас есть работа. Сириус, ты должен помочь Ордену. Северус, ты тоже. Время пришло.       Сириус кивнул и повернулся к Мириэль. Он подошёл к ней, обнял её так крепко, что она почувствовала, как его руки дрожат. От него пахло дымом, сыростью и чем-то ещё — тем особенным запахом, который появляется у людей, которые жили в бегах. Он прижал её к себе, и Мириэль почувствовала, как его плечи дрожат.       — Я скоро вернусь, — сказал он тихо, и его голос дрожал. — Обещаю. Я не оставлю тебя больше.       — Я буду ждать, — ответила Мириэль, и в её голосе впервые за весь вечер мелькнула надежда. — Только вернись.       Она смотрела, как он уходит, как его фигура исчезает в коридоре, и чувствовала, как внутри неё что-то отпускает. Она знала, что он вернётся. И она знала, что теперь у неё есть семья. Она повернулась к миссис Уизли, которая всё ещё стояла у двери, и та улыбнулась ей той тёплой, почти материнской улыбкой, которая заставила Мириэль почувствовать себя немного спокойнее.       — Ты всегда можешь приехать к нам, Мириэль, — сказала миссис Уизли. — В любое время. Я буду рада тебя видеть.       Мириэль кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое, что-то, что она не могла назвать, но что было важнее любых слов. Она не знала, что будет дальше, но знала, что у неё есть место, где её ждут. И это было важнее всего.       Они вышли из больничного крыла, и коридоры Хогвартса встретили их тишиной. Было уже поздно, и замок погружался в ту особенную ночную тишину, которая наступала после трагедий, когда даже стены, казалось, затаивали дыхание. Мириэль шла рядом с Роном и Гермионой, и её шаги гулко отдавались от каменных стен, создавая странное, почти одинокое эхо. Она чувствовала, как усталость наваливается на плечи, и сжимала край мантии, чтобы скрыть дрожь. В воздухе всё ещё витал запах страха и горечи, и даже свет факелов казался тусклым, будто замок тоже оплакивал то, что произошло.       — Ты в порядке? — спросила Гермиона, когда они остановились у входа в гостиную Гриффиндора. Её голос был тихим, почти шёпотом, будто она боялась нарушить тишину.       — Нет, — честно ответила Мириэль, и её голос прозвучал глухо. — Но я буду.       Они вошли в гостиную, и камин встретил их тёплым, уютным светом. В комнате было почти пусто — только несколько студентов сидели в креслах у огня и тихо переговаривались, их голоса звучали приглушённо, будто они тоже боялись говорить слишком громко. Мириэль опустилась в кресло, поджала под себя ноги и уставилась на огонь, чувствуя, как его тепло медленно согревает её замёрзшие пальцы. Она смотрела на танцующие языки пламени и не могла отвести взгляд.       — Гарри остался с Дамблдором, — сказал Рон, садясь рядом. Он тоже смотрел на огонь, и его лицо было бледным, осунувшимся. — Думаешь, он будет в порядке?       — Он будет в порядке, — ответила Мириэль, и её голос прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Он сильный. Он всегда был сильным.       Гермиона села на диван и положила руки на колени, и её взгляд был устремлён на огонь. Она сжимала край мантии, и её пальцы дрожали.       — Что теперь будет? — спросила она, и в её голосе слышалась та особая тревога, которая появлялась у неё, когда она не знала, что делать. — Что будет с нами? С Гарри? С этим... всем?       — Теперь мы будем ждать, — сказала Мириэль, и её голос прозвучал ровно. — И готовиться.       Они сидели у камина, и тишина опустилась на них, как покрывало. Мириэль смотрела на огонь и чувствовала, как внутри неё что-то медленно утихает. Она знала, что этот год изменил её навсегда. И она знала, что теперь у неё есть семья, которая будет ждать её.       На следующее утро Хогвартс был тихим и притихшим. Студенты ходили по коридорам с опущенными головами, и воздух был наполнен запахом горечи и утраты. Мириэль сидела за столом Гриффиндора, и в её тарелке остывала яичница, которую она даже не попробовала. Она смотрела на пустующее место рядом с собой, где обычно сидел Гарри, и чувствовала, как внутри неё разрастается пустота.       — Он поправится, — сказала Гермиона, садясь рядом. — Он сильный. Он справится.       — Я знаю, — ответила Мириэль, и её голос прозвучал глухо. — Но это не делает ожидание легче.       Весь день они провели вместе — Мириэль, Рон и Гермиона. Они бродили по коридорам, сидели в библиотеке, но никто не мог сосредоточиться. Они ждали новостей, но новостей не было. Только тишина, которая давила на плечи, и запах страха, который висел в воздухе.       Ночью, когда замок погрузился в тишину, Мириэль вышла из гостиной. Она не могла спать. Она бродила по коридорам, не зная, куда идёт, и её шаги эхом отдавались от каменных стен, создавая странное, почти одинокое эхо. Она прошла мимо портретов, которые притворялись спящими, но она знала, что они наблюдают за ней. Она прошла мимо статуй, которые застыли в молчании, и чувствовала, как холод проникает сквозь тонкую ткань ночной рубашки.       И тогда она увидела его. Фред стоял у окна, прислонившись плечом к холодному стеклу, и смотрел на звёзды. Он был один, и его силуэт в полумраке казался почти призрачным. Он повернул голову, когда услышал её шаги, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление, но не страх.       — Ты тоже не спишь? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он повернулся к ней, и в его взгляде было что-то, что она не могла прочитать.       — Не могу, — ответила Мириэль, подходя ближе. Она остановилась рядом с ним, чувствуя, как холод от стекла касается её лица. — Слишком много мыслей.       — Я понимаю, — сказал Фред, и его голос дрогнул. — Я тоже не могу уснуть. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу это. Лабиринт. Седрика. Гарри.       Они молчали несколько минут, глядя на звёзды, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.       — Это был ужасный день, — сказал Фред, и его голос стал тише.       — Да, — ответила Мириэль. — Ужасный.       Он повернулся к ней, и она увидела его лицо в полумраке. Он выглядел уставшим, почти сломленным, но в его глазах была та же жизнь, которую она всегда видела в нём. Он смотрел на неё долгим взглядом, и она чувствовала, как её сердце начинает биться быстрее.       — Я знаю, что сейчас не лучшее время, — сказал он, и его голос стал мягче. — Но я хочу, чтобы ты знала: я здесь. Я не знаю, что будет завтра, но я знаю, что сегодня я хочу быть рядом с тобой.       Мириэль смотрела на него, и внутри неё что-то дрогнуло. Она не знала, что сказать, но знала, что не хочет быть одна. Её губы дрожали, и она не могла выдавить из себя ни слова.       Фред шагнул к ней. Он поднял руку и коснулся её щеки, и его пальцы были тёплыми, почти жаркими. Она почувствовала, как его дыхание касается её лица, и её сердце замерло.       — Мириэль, — сказал он тихо, и его голос был мягким, почти нежным.       И он поцеловал её.       Это был не поцелуй страсти, не поцелуй отчаяния. Это был поцелуй утешения, поцелуй, который говорил: «Я здесь. Ты не одна». Его губы были тёплыми, и она чувствовала, как его руки обвиваются вокруг неё, притягивая ближе. Она не сопротивлялась. Она просто стояла, чувствуя, как его тепло разливается по её телу, и внутри неё что-то тает.       Когда они отстранились, Мириэль посмотрела на него, и в её глазах мелькнула слабая улыбка.       — Это был трудный день, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, почти шёпотом.       — Трудный, — согласился он, и его пальцы сжали её руку. — Но сегодня я рад, что ты здесь.       Они стояли у окна, и никто из них не знал, что будет завтра. Но они знали, что сейчас они вместе. И этого было достаточно.       На следующий день Мириэль проснулась с чувством, что мир изменился. Она лежала в кровати, глядя в потолок, и думала о том, что произошло прошлой ночью. Он поцеловал её. И она не знала, что это значит, но знала, что это было правильно.       Она спустилась в гостиную, где уже сидели Рон и Гермиона. Они смотрели на неё с той смесью беспокойства и любопытства, которая появлялась у них, когда они чувствовали, что что-то изменилось.       — Ты в порядке? — спросила Гермиона, и в её голосе слышалась забота.       — Да, — ответила Мириэль, и на её губах мелькнула слабая улыбка. — Я в порядке.       День похорон Седрика Диггори выдался холодным и серым, будто само небо оплакивало того, кто ушёл слишком рано. Тяжёлые свинцовые облака нависали над Хогвартсом, и редкие лучи солнца не могли пробиться сквозь их плотную пелену, оставляя мир в тусклом, приглушённом свете, который делал даже самые яркие краски блёклыми и неживыми. В воздухе пахло сыростью, мокрой землёй и приближающимся дождём, и этот запах смешивался с горечью, которая осела на душах всех, кто собрался в этот день у Чёрного озера. Ветер гулял между каменных надгробий, и его тихий, протяжный вой казался предсмертным вздохом самого замка.       Студенты Хогвартса стояли молча, выстроившись в неровные ряды у самого берега. Их мантии, тёмные и строгие, трепетали на ветру, и их лица были такими же бледными, как и небо над ними. Тишина была почти осязаемой, тяжёлой, как покрывало, которое накрыло всех присутствующих. Только редкие всхлипывания и сдавленные вздохи нарушали это безмолвие, и каждый из этих звуков отдавался в груди Мириэль тупой, ноющей болью.       Она стояла в первом ряду, рядом с Гарри, и чувствовала, как холод проникает сквозь тонкую ткань мантии, добираясь до самых костей. Её пальцы, сжимавшие край рукава, побелели от напряжения, и она не могла заставить себя разжать их. Она не смотрела на гроб, который медленно опускали в землю. Она смотрела на Гарри, на его бледное, осунувшееся лицо, на его руки, сжатые в кулаки так сильно, что костяшки побелели, и чувствовала, как внутри неё разрастается что-то тёмное и тяжёлое. Она видела, как его челюсти сжаты, как он пытается держаться, и знала, что он держится из последних сил.       Студенты стояли неподвижно, и только тихие всхлипывания нарушали тишину. Кто-то из когтевранцев плакал, закрыв лицо руками, и его плечи вздрагивали от каждого сдерживаемого рыдания. Кто-то из пуффендуйцев стоял, опустив голову, и его пальцы сжимали край мантии так сильно, что ткань трещала. Мириэль видела, как профессор Флитвик, стоявший рядом с МакГонагалл, вытирает глаза, и как даже Снейп, который всегда казался равнодушным ко всему, стоял с каменным лицом, но в его глазах мелькала тень боли, которую он не мог скрыть. Мадам Хуч, которая всегда была такой собранной и деловой, стояла с опущенной головой, и её плечи слегка дрожали.       Седрик был любимцем многих. Он был красивым, талантливым, честным. Он был тем, на кого равнялись младшие и с кого брали пример старшие. И теперь он лежал в гробу, и его лицо было бледным и неподвижным, как у статуи, которую никто не сможет оживить.       Дамблдор поднялся на небольшую трибуну, и его голос разнёсся над толпой, тихий, но отчётливый. Он не повышал голоса, но каждое его слово было слышно даже в самом дальнем ряду.       — Сегодня мы прощаемся с Седриком Диггори, — сказал он, и в его голосе не было обычной мягкости, только спокойная, твёрдая печаль. — Он был храбрым, честным и достойным учеником. Он был сыном, другом, чемпионом. Он ушёл слишком рано, но мы никогда не забудем его.       Ветер стих, когда Дамблдор заговорил, и в наступившей тишине его голос звучал особенно отчётливо. Он говорил о том, как Седрик всегда был справедливым, как он помогал другим, не ища похвалы, как он улыбался даже в самые трудные моменты. Он рассказывал о том, как Седрик спас своего друга от дементоров, как он отказался от победы в матче по квиддичу, потому что считал это нечестным.       — Он был примером того, каким должен быть настоящий волшебник, — продолжал Дамблдор. — Он не искал славы, но она пришла к нему. Он не искал признания, но он его заслужил. Мы будем помнить его всегда. И мы будем чтить его память, живя так, как он жил — с честью и достоинством.       Когда церемония закончилась, студенты начали расходиться. Кто-то шёл молча, опустив голову. Кто-то тихо переговаривался, пытаясь найти слова утешения. Кто-то остался стоять у могилы, не в силах уйти. Мириэль стояла неподвижно, глядя на свежую землю, которая теперь навсегда скрыла Седрика, и чувствовала, как Гарри рядом сжимает её руку.       — Я не знаю, как с этим жить, — сказал он тихо, и его голос дрожал.       — Ты будешь жить, — ответила она, и её голос прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Мы все будем жить. И мы будем помнить.       Они стояли у могилы, и ветер стих, будто замок тоже оплакивал того, кого больше не было. Мириэль смотрела на небо, и первые капли дождя начали падать на её лицо, смешиваясь со слезами, которые она не позволяла себе пролить. Она знала, что этот день она запомнит навсегда. И она знала, что ничего уже не будет как прежде.       Когда они вернулись в замок, гостиная Гриффиндора была тихой и пустой. Большинство студентов разошлись по комнатам, и только камин тихо потрескивал, отбрасывая тёплые, колеблющиеся тени на стены. Мириэль сидела в кресле у огня, глядя на танцующие языки пламени, и чувствовала, как усталость наваливается на плечи.       Через несколько дней Хогвартс опустел. Студенты разъехались по домам, и замок погрузился в тишину. Мириэль стояла у ворот, глядя на замок, который теперь стал её домом. Она не знала, вернётся ли сюда, но знала, что этот год изменил её навсегда.       Они стояли у ворот Хогвартса, и холодный ветер играл с её волосами, разметывая их в разные стороны. Мириэль смотрела на замок, который теперь стал для неё чем-то большим, чем просто школа. Он стал её домом. Но сейчас она должна была покинуть его. Гарри стоял рядом, и его лицо было бледным, но в глазах появился тот самый огонь, который она видела у него раньше.       — Ты поедешь к Сириусу? — спросил он, и в его голосе слышалась надежда.       Мириэль покачала головой, и на её губах мелькнула горькая улыбка. — Сначала я поеду к Малфоям, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Люциус будет ждать меня. Он не простит, если я не вернусь.       Гарри нахмурился, и в его глазах мелькнула тревога.       — Но ты же не хочешь туда возвращаться?       — Нет, — честно ответила Мириэль. — Но у меня нет выбора. Если я не приеду, он начнёт искать меня. И тогда пострадают те, кто мне дорог. Я не могу этого допустить.       Гарри хотел что-то сказать, но она подняла руку, останавливая его.       — Но я не останусь там надолго, — сказала она, и в её голосе появилась твёрдость. — Я найду способ сбежать. Я поеду к отцу. Я обещаю.       Гарри смотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах было что-то, что она не могла прочитать. Потом он кивнул и сжал её руку.       — Будь осторожна, — сказал он тихо. — И напиши мне, как только сможешь.       — Обязательно, — ответила Мириэль, и на её губах мелькнула слабая, почти неуловимая улыбка.       Она села в карету, и когда замок скрылся за холмами, она почувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Она не знала, что её ждёт в Малфой-мэноре, но знала, что это будет нелегко. Однако она знала, что у неё есть цель. У неё есть отец, который ждёт её. И она сделает всё, чтобы попасть к нему.       Она смотрела в окно и думала о том, что теперь всё будет по-другому. Она была готова к этому.