Глава 17. Гриммо 12

      Сириус поднялся из-за стола, за которым прошло первое за четырнадцать лет собрание Ордена Феникса, самым последним. Чувство, которое он испытывал сейчас, нельзя было назвать иначе как дежавю. Он видел несколько знакомых лиц — постаревших, осунувшихся, но всё ещё готовых сражаться. Многие из них смотрели на него с той смесью надежды и недоверия, которая появляется у людей, которые уже однажды потеряли всё. Он внезапно осознал, как всё плохо было в первый раз. И как всё плохо будет во второй раз.       Стараясь быть радушным хозяином, он прощался с каждым, кто этого хотел. Дамблдору, как и в старые времена, пришлось объяснять события минувшей давности, чтобы ему вновь смогли доверять. Сириус смотрел на них и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тяжёлое, что-то, что он не мог прогнать. Он знал, что война начинается снова. И он знал, что на этот раз у него есть то, что он не мог потерять.       — Чем планируешь заняться сегодняшним вечером? — спросил Римус, самым последним потянувшись прочь с кухни. Сириус отправился, чтобы его проводить.       Блэк пожал плечами. Чем можно заняться в ненавистном доме? Стоять перед портретом матери и выслушивать её крик? Или постараться избавиться от большей части вещей, которые напоминали ему о том, кем он не хотел быть? Хлама за то время, что его не было дома, скопилось немерено. Каждая комната была забита старыми безделушками, проклятыми артефактами и пыльными гобеленами, которые, казалось, хранили в себе все проклятия его семьи.       — Скорее всего, буду вычищать дом, — ответил Сириус в конце концов. — Молли обещала сделать этот дом вновь пригодным к жизни. Хотя сомневаюсь, что ей это удастся. Он и раньше-то для этого был не особо пригоден. Неудивительно, что я отсюда сбежал.       Мужчина с тоской обвел до боли знакомые стены. В этом месте он родился, совершал первые шаги, учился впервые держать волшебную палочку. Столько воспоминаний — в большинстве своём не счастливых. Он помнил, как Вальбурга кричала на него, как его отец молчал, как стены этого дома давили на него, заставляя чувствовать себя чужим. И теперь, вернувшись сюда, он чувствовал то же самое.       Сириус хотел было сказать что-то ещё, но неожиданно входная дверь приоткрылась. Он с удивлением уставился на нежданного гостя. На пороге стояла профессор МакГонагалл в своей строгой зелёной мантии, и её лицо было серьёзным, но в глазах мелькала та особая тёплая искорка, которую он помнил с детства.       — Мистер Блэк, мистер Люпин, — профессор МакГонагалл склонила голову в лёгком поклоне. — Сириус, нужно заполнить бумаги.       Римус спешно попрощался и ушёл, оставляя школьного друга с бывшей преподавательницей. Он обернулся на пороге и бросил на Сириуса короткий взгляд, в котором читалось: «Не облажайся».       Блэк замер, не зная, что ответить. Последний раз он видел эту женщину настолько близко, когда она отчитывала его, ещё будучи школьником, снова за какое-то мелкое хулиганство. Потом мельком он видел её два года назад. Кажется, тогда он с трудом переборол желание подойти к ней и объяснить, как на самом деле было дело. Но он не мог. Он был беглецом, и любой контакт с кем-то из Хогвартса мог стоить ему свободы.       — Никогда не думал, что в тридцать пять буду неловко себя чувствовать рядом с преподавателем, — сказал Сириус, нарушив тишину. Он провёл рукой по волосам и усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Со стороны выглядит так, будто вы пришли к моим родителям, чтобы доложить на меня. Так, какие бумаги я должен заполнить?       Минерва МакГонагалл, до этого стоящая словно её парализовало проклятием, сверилась с документами, которые держала в руках. Она смотрела на него поверх очков, и в её взгляде было что-то, чего он не мог прочитать — может быть, сожаление, может быть, понимание.       — Наверное, ты не знаешь, но твою дочь отчислили из Шармбатона.       Сириус присвистнул. Хорошо, наследственность сыграла. Он усмехнулся, но внутри у него всё дрогнуло. Мириэль. Его дочь. Он ещё не привык к тому, что у него есть дочь, что она существует, что она жива и что она нуждается в нём.       — Этому поспособствовала я, — продолжила Минерва, выжидательно уставившись на мужчину.       — Ну, профессор, — не сдержал Сириус удивлённого возгласа. — Меня из Хогвартса отчислить не могли, хотя грозились, а ребёнка моего аж из другой школы.       Блэк удивился, увидев, как женщина улыбнулась. Это была редкая, почти неуловимая улыбка, которая появлялась у неё, когда она вспоминала что-то тёплое из прошлого.       — Тебя бы я не отчислила, — сказала она. — Знала, что если ты вылетишь из Хогвартса, тебя отправят учиться в Дурмстранг, а там бы ты растерял всё человечное, что было в тебе.       Сириус кивнул. Родители действительно хотели отправить его в Дурмстранг, дабы старший отпрыск наконец-то встал на путь истины. Он помнил те разговоры, те споры, те угрозы. Но он сбежал. Он всегда сбегал.       — А твоя дочь изначально должна была учиться в Хогвартсе, — продолжила Минерва. — Грех было не вернуть её домой.       Понимая, что дольше держать женщину в холле просто непостижимо, Сириус пригласил её в отцовский кабинет. Здесь на удивление осталось всё таким же, как он помнил. То же старое массивное кресло из тёмного дерева, тот же письменный стол с потёртой поверхностью, те же портреты на стенах, которые притворялись спящими, но он знал, что они следят за ним.       — А разве документы не должны заполнять опекуны? — спросил Блэк, занимая отцовское кресло. — Мне казалось, что когда людей сажают в Азкабан, то они автоматически лишаются родительских прав.       Не глядя на профессора, Сириус стал заполнять базовые данные: имя, фамилия, дата и место рождения, чистота крови. Его пальцы дрожали, когда он выводил буквы на пергаменте.       — Прости меня, Сириус.       Блэк удивлённо метнул взгляд на профессора, забыв о том, что он только что писал. Он смотрел на неё, и в её глазах была та особенная серьёзность, которая появлялась у неё, когда она говорила о чём-то важном.       — За что, профессор? — мужчина и правда не понимал, за что она могла просить прощения.       — За то, что так быстро поверила в то, что ты мог предать Джеймса и Лили.       Сириус отвёл глаза в сторону. Упоминание Поттеров по-прежнему было больной темой. А в купе с тем, что у него кто-то ещё попросил прощение, это было вообще очень болезненно. Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное и тяжёлое, и сжимал перо так, что костяшки побелели.       — Не нужно извинений, Минерва, — тихо сказал Блэк, впервые назвав женщину по имени. — Не нужно просить прощения в том, в чём я действительно виноват.       Сколько Сириус ни думал о том, что произошло четырнадцать лет назад, он не видел другого ответа. Виноват был он. И хоть в конечном итоге предателем оказался Хвост, именно Блэк был зачинщиком этого, предложив его кандидатуру вместо своей. Он не мог простить себе этого. Он никогда не сможет простить себе этого.       — Я должна была понять, что ты невиновен, — сказала МакГонагалл, покачав головой. — Ты так любил и Джеймса, и Лили. Был преданным друзьям. Но это я понимаю сейчас, а раньше думала, что ты пошёл то ли по стопам родителей, то ли тебя сломала смерть жены.       Упоминание Марлин отозвалось ещё одной противной болью в сердце. Это ещё одна смерть, которую он не мог просто так забыть и отпустить. Он смотрел на свои руки, на старые шрамы, оставшиеся от Азкабана, и чувствовал, как внутри него всё сжимается.       — Сейчас я понимаю, что ты был лучше того, кем хотел казаться в школе, — продолжила Минерва, видя, что бывший ученик никак на неё не реагирует. — Вы с мистером Поттером не отвернулись от мистера Люпина, зная, что он оборотень. Кроме того, вы двое стали анимагами, зная, как это может быть опасно.       Сириус поднял удивлённый взгляд на профессора. Он не ожидал, что кто-то знает об этом. Он думал, что их тайна умерла вместе с Джеймсом.       — Вы знали, что мы двое стали анимагами?       В разговоре они предусмотрительно не упомянули Питера Петтигрю. Оба постарались захоронить их в своих воспоминаниях, и сейчас со стороны выглядело так, что мародеров всегда было трое. Хотя, пожалуй, и в школе казалось точно так же. Питер всегда был слишком тихим и спокойным, чтобы его хоть кто-то заметил.       — Мистер Блэк, за всё время обучения в Хогвартсе вы и мистер Поттер слушали меня всего лишь пару раз, — сказала МакГонагалл. — Конечно, я понимала, что вам многое не интересно. Вы и остальные чистокровные дети пришли в школу, уже зная основную базу, и всегда учились без труда. Так что большинство уроков вам казалось скучными. Только не мои рассказы об анимагии. Я помню, как горели ваши глаза, когда я в первый раз обратилась в кошку.       Сириус усмехнулся. Кажется, он тоже помнил что-то подобное. Правда, в последнее время он стал сомневаться в правдивости своих воспоминаний. Двенадцать лет, проведённых в Азкабане, оставили неизлечимый след не только на его душе, но и на мозгах.       — Наверняка вы задаётесь вопросом, почему я не стала вас останавливать? — спросила профессор. — Знала, что вы всё равно найдёте способ обойти мои запреты. К тому же с вами Римус был по-настоящему счастлив. Хотя однажды вы и сыграли с ним очень злую шутку.       Блэк закатил глаза. Подумаешь, шутка. Шутка была направлена на Снейпа. Кто же знал, что этот идиот действительно полезет под дерево. Но какой бы ни была шутка, Сириус и правда потом ходил хвостом за Люпином, прося прощения. Чувствовать себя перед кем-то виноватым он не любил точно так же, как и просить прощения.       — Тогда я действительно не понимала, почему мистер Люпин простил вас, — продолжила Минерва, явно не собираясь останавливать разговор. — И вы не представляете, как я удивилась, когда вы сделали его крёстным своей дочери.       Сириус улыбнулся. Вот они и вернулись к тому, из-за чего, собственно, здесь и собрались.       — Не одна вы удивились моему выбору, — сказал Блэк. — Но именно из-за моего характера я и сделал крёстным именно его. Я знал, что сам не смогу воспитать ребёнка. Научить его чему-то разумному. Именно поэтому я планировал сделать крёстным: если родится мальчик, то Джеймса, а если девочка — то Римуса. Он как никто другой подходил на эту роль. Сейчас понимаю, что это было самым лучшим решением в моей жизни.       Минерва смотрела на него с той особенной теплотой, которая появлялась у неё, когда она говорила о студентах, которыми гордилась.       — Марлин была моей любимой ученицей, — сказала она, и её голос стал тише. — Она была храброй, честной и не боялась идти против течения. Я вижу её в Мириэль. И я знаю, что она хотела бы, чтобы ты был рядом с дочерью.       Сириус опустил голову, чувствуя, как к горлу подступает комок.       — Ты справишься, Сириус, — сказала Минерва, и её голос был твёрже, чем он ожидал. — Я знаю, что ты боишься. Я знаю, что ты не уверен в себе. Но ты уже сделал самое главное — ты не сдался. Ты пришёл к ней. Ты держишь её за руку. Ты будешь ошибаться. Ты будешь говорить не те слова. Но она будет знать, что ты рядом. И этого достаточно.       Сириус поднял на неё глаза, и в них блестели слёзы, которые он не позволял себе пролить.       — Я не знаю, как быть отцом, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я вырос в этом доме, где меня ненавидели. Я не знаю, что значит любить без условий. Я боюсь, что испорчу её. Что я сделаю что-то не так, и она уйдёт. Как все уходили.       — Ты не должен быть идеальным отцом, — сказала Минерва. — Ты должен быть просто рядом. Слушать. Не уходить, даже когда трудно. Это всё, что ей нужно. И это всё, что ты можешь дать.       Сириус не ответил. Он смотрел на неё, чувствуя, как внутри него что-то медленно отпускает. Он не знал, что будет завтра, но знал, что он попробует. Он попробует быть тем отцом, которого заслуживает Мириэль.       Он поднялся из-за стола и, пропуская профессора вперёд, следом за ней вышел в коридор. Конечно, можно было отправиться через камин, но, по словам Дамблдора, будет лучше, если в глазах Министерства этот дом останется нежилым.       — Всё будет хорошо, — сказала Минерва у двери, и в её голосе была та особенная уверенность, которая заставляла верить.       — Надеюсь, за лето вы успеете отдохнуть от студентов, — сказал Блэк, не зная, что ещё сказать. — Зная Гарри и Мири, сомневаюсь, что этот год был спокойным.       — Я думала, что хотя бы мистер Поттер унаследовал характер своей матери, — призналась Минерва, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — Он приехал в Хогвартс таким милым мальчиком. А уже через два месяца сражался с троллем. Так что да, мистер Блэк, вы правы. Пока ваши дети в Хогвартсе, спокойствия нам не будет.       Она ушла. Сириус закрыл дверь и прислонился к ней спиной. В доме было тихо. Только камин потрескивал в гостиной и где-то далеко скрипела половица. Он подошёл к камину и замер, увидев портрет своего отца, который висел на стене.       Отец. Орион Блэк. Мужчина, который всегда молчал. Который никогда не защищал его. Который просто стоял в стороне, пока Вальбурга кричала и проклинала собственного сына. Сириус долго смотрел на портрет, на бледное лицо, на пустые глаза, которые, казалось, смотрели сквозь него.       — Я не стану таким, как ты, — тихо сказал он, и голос его дрожал. — Я не буду молчать. Я не буду стоять в стороне, пока кто-то причиняет ей боль. Я не позволю ей чувствовать себя чужой в собственном доме. Она не будет чувствовать то, что чувствовал я.       Он провёл пальцем по стеклу портрета и прошептал:       — Я не подведу вас. Я обещаю. Я не подведу её.       Он отошёл от портрета и подошёл к камину, где на полке лежала старая фотография. Марлин, Джеймс, Лили. Они смеялись, обнимались, были живыми. Он взял её в руки и смотрел долго, чувствуя, как внутри него поднимается что-то тёплое и почти забытое.       — Я стану хорошим отцом, — сказал он тихо. — Я обещаю.

***

      Вокзал Кингс-Кросс гудел, как растревоженный улей, и Мириэль чувствовала, как этот шум давит на плечи, смешиваясь с тяжёлым, вязким чувством, которое поселилось в её груди ещё в день похорон Седрика. Студенты разъезжались по домам, и в воздухе витал запах дыма, старого пергамента и ещё чего-то горького, что оседало на языке, как привкус потерянного времени. Она стояла на платформе рядом с Гарри, Роном и Гермионой, сжимая край мантии так, что костяшки побелели. Она не хотела уходить. Она не хотела возвращаться туда, где её не ждали.       Толпа вокруг них постепенно редела. Студенты разбегались по вагонам, и их голоса, весёлые и беззаботные, смешивались с гудками паровозов, создавая тот особенный шум, который всегда сопровождает конец учебного года. Где-то вдалеке слышался смех близнецов Уизли, которые уже успели пронести в поезд целую коробку своих изобретений, и Мириэль невольно улыбнулась, услышав их голоса, но улыбка тут же погасла, как только она вспомнила, что сама она сядет в другую карету. Совсем другую. Ту, что отвезёт её обратно в Малфой-мэнор.       — Ты уверена, что не хочешь поехать с нами? — спросила Гермиона, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она смотрела на Мириэль с той особенной тревогой, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что её друзья в опасности. Её глаза, карие и тёплые, были полны беспокойства, и она сжимала в руках билет на поезд, будто это был не просто кусок пергамента, а пропуск в безопасность, которую она так хотела разделить с подругой. Её пальцы дрожали, и она то и дело поправляла край мантии, будто пыталась унять волнение, которое не давало ей покоя.       Мириэль покачала головой, и тёмные волосы упали на лицо, скрывая блеск глаз, которые она старалась не показывать. Она чувствовала, как внутри неё всё сжимается от одной мысли о том, что ждёт её в Малфой-мэноре. Холодные стены. Ледяной голос Люциуса. Безразличный взгляд Нарциссы. И Драко, который смотрел на неё с тем же презрением, что и его отец. Она чувствовала, как холод проникает сквозь тонкую ткань мантии, добираясь до самых костей, и сжимала край рукава так сильно, что пальцы онемели.       — Я не могу, — ответила она, и её голос прозвучал глухо, будто она говорила не с ними, а сама с собой. — Если я не приеду, он найдёт способ наказать меня. Или вас. Я не хочу рисковать.       Рон хотел что-то сказать, но замолчал, только сжал кулаки так, что костяшки побелели. Его лицо, обычно такое открытое и легко читаемое, сейчас было напряжённым, будто он сдерживал слова, которые могли сделать только хуже. Он смотрел на неё, и в его глазах была та же тревога, что и у Гермионы, только смешанная с неуклюжей, мальчишеской злостью на несправедливость мира. Его рыжие волосы, всегда такие непослушные, сейчас казались тусклыми в сером свете платформы, и он то и дело поправлял галстук, который, казалось, душил его.       — Если он сделает тебе больно, я... — начал он, но не закончил, потому что не знал, что обещать. Не знал, что сможет сделать.       Гарри смотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах было что-то, что она не могла прочитать. Он не говорил ни слова, но она знала, что он понимает. Он знал, что такое возвращаться в дом, где тебя не любят. Он знал, что такое чувствовать себя чужим среди тех, кто должен быть семьёй. Он стоял рядом, и его присутствие было единственным, что согревало её в этот холодный, серый день. Его зелёные глаза, такие яркие и живые, смотрели на неё с той особенной теплотой, которая появлялась у него, когда он хотел защитить кого-то, но не знал как.       — Я напишу, — сказала она тихо, и её голос дрогнул. — Как только смогу.       — Будь осторожна, — сказал Гарри, и его голос дрогнул. Он шагнул к ней и сжал её руку. Его пальцы были тёплыми, и она чувствовала, как они дрожат, будто он пытался передать ей часть своей силы, которую она так отчаянно искала. — Если что-то пойдёт не так, ты знаешь, где меня найти.       Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В горле стоял комок, и она боялась, что если откроет рот, то закричит или заплачет. Она не хотела показывать им свою слабость. Не здесь. Не сейчас.       — Мириэль, — сказала Гермиона, и её голос стал мягче, почти умоляющим. Она сделала шаг вперёд и обняла её, и Мириэль почувствовала, как её руки сжимаются вокруг неё, тёплые и надёжные. От Гермионы пахло книжной пылью, корицей и чем-то ещё, что она не могла определить, но что казалось ей уютным, почти домашним. — Обещай мне, что ты будешь осторожна. Обещай, что если что-то случится, ты найдёшь способ дать нам знать.       — Обещаю, — прошептала Мириэль в ответ, и её голос сорвался.       Рон подошёл следом и, поколебавшись мгновение, положил руку ей на плечо. Он не сказал ничего, но в его жесте было больше, чем в любых словах. Она знала, что он заботится о ней, даже если не всегда умеет это показать.       — Ты справишься, — сказал он наконец, и его голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Ты сильнее, чем думаешь.       Она развернулась, чувствуя, как их взгляды провожают её, и пошла к выходу с платформы. Каждый шаг давался ей с трудом, будто она шла не по каменному полу, а по зыбучим пескам, которые тянули её вниз, в темноту. Она не оборачивалась. Она не могла. Если бы она обернулась, она бы не ушла.       Она шла по перрону, опустив голову, и тёмные волосы падали на лицо, скрывая его от посторонних глаз. Вокруг неё кипела жизнь — кто-то бежал, кто-то смеялся, кто-то прощался, — но она не замечала этого. Она видела только свои ноги, которые несли её вперёд, к выходу, где её уже ждали. В ушах всё ещё звучали голоса друзей, и она сжимала в кармане подвеску в виде луны, которую подарил ей Гарри на день рождения. Металл нагрелся от тепла её пальцев, и это маленькое, почти незаметное тепло было единственным, что удерживало её от того, чтобы развернуться и побежать обратно.       В толпе мелькнула знакомая серебристая голова, и Мириэль замедлила шаг. Драко стоял у выхода, прислонившись к стене, с той привычной усмешкой, которая появлялась у него, когда он чувствовал своё превосходство. Рядом с ним, как всегда, маячили Крэбб и Гойл — безмолвные, огромные, похожие на две скалы, которые охраняли вход в пещеру. Их тени падали на пол, длинные и тёмные, и Мириэль почувствовала, как внутри неё всё сжимается.       — Ну что, сестричка, — сказал он, и его голос звучал сладко, как яд, который медленно растворяется в крови. Он оттолкнулся от стены и сделал шаг к ней, и его глаза, холодные и колючие, впились в её лицо. — Наслаждайся последними минутами свободы. Отец очень зол. Он не забыл, как ты сбежала.       Мириэль не ответила. Она смотрела на него, и в его глазах она видела ту же жестокость, что и в глазах Люциуса, и ей стало грустно. Не от боли. Не от страха. От того, что она потеряла брата, которого когда-то любила, и что он стал тем, кого она не узнавала.       — Ты был моим братом, Драко, — сказала она тихо, и её голос дрогнул. — Я помню, как мы играли в прятки в этих коридорах. Как ты защищал меня от чужих обид. Но ты стал таким же, как он. И я не могу на это смотреть.       Драко молчал. Его лицо не изменилось, но она видела, как его пальцы сжались в кулаки. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Мириэль развернулась и вышла из здания вокзала, не оборачиваясь.       На улице её ждала карета. Она была тёмной, с гербом Малфоев на дверце, и лошади, которые везли её, были такими же чёрными, как и сама ночь. Мириэль села внутрь, и дверца закрылась за ней с глухим стуком. Она смотрела в окно, на проплывающие мимо дома, на людей, которые спешили по своим делам, и чувствовала, как внутри неё разрастается пустота.       Драко сел напротив, сложив руки на коленях, и его взгляд был прикован к ней, как у хищника, который следит за своей жертвой. Он не говорил ни слова, но его молчание было тяжелее любых слов. Мириэль чувствовала его взгляд на своей коже, и он был холодным, как лёд.       — Ты думаешь, что это была хорошая идея? — наконец сказал он, и его голос звучал тихо, почти задумчиво. — Сбежать в Хогвартс, подружиться с Поттером и его компанией, а потом вернуться, как ни в чём не бывало?       Мириэль молчала. Она смотрела в окно, на проплывающие мимо поля, и не отвечала. Она знала, что он не ждёт ответа. Он просто хочет унизить её, напомнить ей, кто она.       — Отец сказал, что ты пожалеешь, — продолжил Драко, и в его голосе послышалась злорадная нотка. — И я думаю, он прав. Ты не представляешь, как он был зол, когда ты сбежала. Он хотел послать за тобой людей, но мама уговорила его подождать. Она сказала, что ты вернёшься сама. И она была права.       Мириэль сжала край мантии так, что костяшки побелели, но ничего не сказала. Она не хотела давать ему удовольствия видеть её страх.       — Знаешь, что он сказал мне в тот вечер? — продолжал Драко, наклоняясь вперёд. — Он сказал, что ты — позор нашего рода. Что ты никогда не была настоящей Малфой. И что он сделает всё, чтобы ты это поняла.       Мириэль смотрела на него, и внутри неё закипал холодный, спокойный гнев, который не давал ей бояться так сильно, как раньше. Она больше не была той напуганной девочкой, которая дрожала при звуке его голоса. Она была Блэк. Она была дочерью Сириуса, который выжил в Азкабане и не сломался.       — Я и не была Малфой, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, почти спокойно. — Я всегда была Блэк. И скоро я уйду отсюда навсегда.       Драко усмехнулся, но в его усмешке не было уверенности. Он откинулся на спинку сиденья и замолчал, и Мириэль снова осталась наедине со своими мыслями.       Дорога в Малфой-мэнор была долгой и молчаливой. Мириэль сидела в карете, глядя на проплывающие за окном поля, и не чувствовала ничего. Только холод, который разливался внутри неё, как ледяная вода. Она смотрела на серое небо, на голые деревья, которые тянулись к нему своими скрюченными ветвями, как пальцы мертвецов, и думала о том, что этот год изменил её навсегда. Она больше не была той девочкой, которая боялась каждого звука в этом доме. Она была Блэк. Она была дочерью Сириуса, который выжил в Азкабане и не сломался. И она не позволит Люциусу сломать её.       Карета остановилась у массивных ворот особняка, когда солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от деревьев ложились на землю, как скрюченные пальцы. Мириэль сидела внутри, сжимая край мантии так сильно, что костяшки побелели, и смотрела на знакомые очертания особняка, который всегда казался ей тюрьмой. Она не чувствовала ни страха, ни гнева, ни даже того холодного спокойствия, которое появлялось у неё раньше перед встречами с Люциусом. Внутри неё была только пустота — такая глубокая и тёмная, как та пещера, где она впервые обняла отца.       Дверца кареты открылась, и Мириэль шагнула наружу. Осенний воздух ударил в лицо, холодный и влажный, пахнущий увядшими листьями и сырой землёй. Она подняла голову и посмотрела на фасад особняка — тёмный, величественный, с высокими окнами, за которыми не горело ни одного огня. Дом казался пустым, мёртвым, но Мириэль знала, что это не так. За этими стенами её ждали.       Она сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в руках, и направилась к входной двери. Каждый шаг давался ей с трудом, будто она шла не по гравию, а по раскалённым углям. Она знала, что этот визит не будет лёгким. Она знала, что Люциус будет ждать её, чтобы наказать за непослушание. Но она также знала, что теперь у неё есть то, чего не было раньше. У неё есть отец, который ждёт её. И крёстный, который не сдался. И друзья, которые не бросят.       Она вошла в особняк, и его стены встретили её привычной тишиной. В холле было темно, только редкие свечи горели в канделябрах, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Мириэль хотела подняться в свою комнату, но не успела сделать и шага.       — Мириэль.       Голос Люциуса был холодным и ровным, как лезвие. Он стоял в конце холла, прислонившись плечом к колонне, и смотрел на неё с той ледяной усмешкой, которая появлялась у него, когда он чувствовал своё превосходство. Его пальцы медленно постукивали по деревянной трости, и этот звук отдавался в тишине, как удары метронома, отсчитывающего время до неизбежного. Он был одет в свою обычную чёрную мантию, и его длинные серебристые волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб. На его лице застыло выражение, которое она знала слишком хорошо — смесь гнева, презрения и холодного расчёта.       — Я рад, что ты вернулась, — сказал он, и его голос звучал приторно-сладко, как патока, в которую добавили яд. — Мне казалось, ты решила остаться среди своих... гриффиндорских друзей.       Мириэль остановилась и посмотрела на него. Она чувствовала, как внутри неё закипает холодный, спокойный гнев, который не давал ей бояться так сильно, как раньше. Она больше не была той напуганной девочкой, которая дрожала при звуке его голоса. Она была Блэк.       — Я вернулась, потому что у меня не было выбора, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, почти спокойно. — Но это не значит, что я останусь здесь надолго.       Люциус усмехнулся, и в этой усмешке было больше яда, чем в любых словах. Он медленно оттолкнулся от колонны, обошёл её и остановился прямо перед ней. Он был выше её, и его тень упала на неё, как холодная волна. Она чувствовала запах его одеколона — резкий, дорогой, который всегда ассоциировался у неё с опасностью.       — Ты думаешь, что у тебя есть выбор? — спросил он, и его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Ты думаешь, что твой отец сможет защитить тебя? Он не может защитить даже себя.       — Он защитил Гарри, — сказала Мириэль, и в её голосе появилась сталь, которой Люциус никогда не слышал раньше. — Он защитил меня. И он не предавал никого. Это вы предали меня. Вы и ваша семья.       Лицо Люциуса исказилось от злости. Он схватил её за руку так сильно, что она почувствовала, как его пальцы впиваются в её кожу, оставляя синяки. Она не пыталась вырваться. Она знала, что это бесполезно. Но она не опустила головы. Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было страха.       — Ты забываешь, кто ты такая, — сказал он, и его голос стал холоднее, чем когда-либо. — Ты носишь фамилию Малфой. И пока ты под этой фамилией, ты будешь делать то, что тебе говорят.       Он отпустил её руку и, не раздумывая, дал ей пощёчину. Сила удара отбросила её назад, и она почувствовала, как кровь прилила к щеке. Она не вскрикнула. Она не заплакала. Она просто стояла, чувствуя, как горит её лицо, и смотрела на него с той же холодной решимостью.       Люциус потянулся за палочкой, и Мириэль знала, что сейчас будет. Она уже видела этот жест. Она уже знала, что последует за ним. Но она не отступила. Она стояла неподвижно, сжимая кулаки, и ждала.       Но в этот момент в дверь позвонили.       Звук был резким, неожиданным, и он нарушил тишину, которая опустилась на холл. Люциус замер, его рука всё ещё тянулась к палочке, и его лицо исказилось от раздражения. Нарцисса, которая до этого стояла в тени, испуганно вздрогнула и, бросив быстрый взгляд на мужа, направилась к двери. Её шаги были тихими, почти бесшумными, и она двигалась с той грацией, которая всегда отличала её, даже в моменты страха.       Она открыла дверь, и на пороге стоял Римус Люпин.       Он был одет в свою потёртую мантию, которая висела на нём мешком, но его лицо было спокойным, а глаза горели той особенной решимостью, которая появлялась у него, когда он знал, что должен действовать. Он стоял на пороге, и его тень падала на пол, разделяя Мириэль и Люциуса.       — Отойдите от неё, — сказал Римус, и его голос был тихим, но твёрдым. Он шагнул вперёд, и его фигура заслонила Мириэль от Люциуса. Он встал между ними, и его плечи были напряжены, будто он готовился к удару.       Люциус усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень удивления. Он опустил руку, не доставая палочки, и скрестил руки на груди, глядя на Римуса с тем же холодным презрением.       — Ты думаешь, что сможешь остановить меня, Люпин? — спросил он, и его голос звучал насмешливо. — Ты — оборотень, который едва сводит концы с концами. Ты даже не можешь защитить себя. Как ты собираешься защитить её?       Римус не ответил. Он стоял неподвижно, глядя на Люциуса, и его глаза были тёмными и спокойными. Он не двигался. Он просто ждал.       И в этот момент в дверях появился Альбус Дамблдор.       Он стоял на пороге, и его длинная серебряная борода мерцала в свете свечей, отбрасывая тени на стены. Он был одет в свою привычную мантию, расшитую звёздами, и в руке держал палочку. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась та особая твёрдость, которая заставляла всех замолкать.       — Опекунство над девочкой передано её крёстному, — сказал Дамблдор, и его голос разнёсся по холлу, как звон колокола. — Мистер Люпин теперь её законный опекун. Если вы попытаетесь помешать ему, вам придётся иметь дело со мной.       Люциус замер. Он смотрел на Дамблдора, и его лицо исказилось от злости, но он ничего не сказал. Он только сжал палочку и опустил её. Его пальцы дрожали от ярости, но он не осмелился поднять палочку на Дамблдора.       — Вы не имеете права... — начал он, но Дамблдор поднял руку, останавливая его.       — Я имею право, — сказал Дамблдор, и его голос стал твёрже. — Мириэль Блэк больше не находится под вашей опекой. Это решение было принято в соответствии с законом. Если вы хотите оспорить его, вы можете сделать это в Министерстве.       Люциус сжал кулаки, но ничего не сказал. Он смотрел на Дамблдора, и в его глазах горел холодный гнев, но он знал, что проиграл.       Римус повернулся к Мириэль и протянул ей руку. Его пальцы были тёплыми, и она чувствовала, как они дрожат, будто он тоже боялся, но не показывал этого.       — Идём, — сказал он, и его голос был мягким, почти нежным.       Мириэль не знала, что делать. Она смотрела на его руку, потом на Люциуса, потом снова на Римуса. Внутри неё что-то дрожало, но она сделала шаг вперёд и взяла его за руку. Её пальцы дрожали, но она не отпускала его.       — Идём, — повторил Римус, и она последовала за ним.       Они вышли из Малфой-мэнора, и холодный ветер ударил в лицо. Мириэль почувствовала, как внутри неё что-то отпускает. Она сделала шаг, потом ещё один, и вдруг сорвалась с места.       Она бросилась к Римусу и обняла его так крепко, что он качнулся. Её руки сжались вокруг его шеи, и она чувствовала, как его сердце бьётся у неё под ухом. Она не могла говорить. Она не могла дышать. Она просто стояла, прижавшись к нему, и чувствовала, как слёзы текут по её щекам.       — Спасибо, — прошептала она, и её голос дрожал. — Спасибо, что пришёл.       Римус обнял её в ответ, осторожно, будто боялся, что она рассыплется. Его руки были тёплыми и надёжными, и она чувствовала, как он гладит её по спине, успокаивая.       — Я думал, ты боишься меня, — сказал он тихо, и в его голосе была лёгкая, почти неуверенная улыбка. — Ты же знаешь, что я... что я оборотень.       — Я знаю, — сказала Мириэль, и её голос дрожал. — Я боялась тебя. Я боялась, что ты такой же, как те, о ком рассказывал Люциус. Но ты пришёл. Ты спас меня. И я... я постараюсь принять тебя. Я постараюсь.       Она отстранилась и посмотрела на него. В её глазах блестели слёзы, но она улыбалась.       — Ты не должен был рисковать, — сказала она. — Ты не должен был идти за мной. Но ты пришёл. Спасибо.       Римус смотрел на неё, и в его глазах было что-то тёплое, почти родное. Он не сказал ни слова. Он просто обнял её снова, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.       Они добрались до Ночного рыцаря. Автобус был ярко-фиолетовым, с огромными буквами на боку, и он мчался по тёмным улицам Лондона, пока не остановился у площади Гриммо. Мириэль посмотрела на Римуса, не понимая, зачем они здесь.       Римус протянул ей листок бумаги. На нём было написано: «Штаб-квартира Ордена Феникса находится по адресу: площадь Гриммо, 12».       — Прочти про себя, — сказал он тихо.       Мириэль прочитала, и дом появился перед ними.        Дом был узким, с остроконечной крышей и массивной дверью, которая выглядела так, будто её не открывали много лет. На стенах висела старая краска, которая облупилась и местами отошла, открывая тёмный камень под ней. Окна были грязными, и за ними ничего не было видно, только тёмные пустые комнаты. Воздух вокруг дома был тяжёлым, почти осязаемым, и Мириэль чувствовала, как он давит на плечи.       Дом выглядел заброшенным. Он казался мёртвым. Но в его стенах чувствовалась жизнь. Какая-то странная, почти пугающая, но настоящая. Мириэль смотрела на него, и внутри неё что-то дрожало.       — Идём, — сказал Римус, открывая дверь.       Они вошли внутрь, и первое, что Мириэль почувствовала, был запах — запах пыли, старого дерева и ещё чего-то неуловимого, что она не могла определить. В холле было темно, только несколько свечей горели в канделябрах, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Стены были тёмными, с выцветшими обоями, которые местами отходили от стен. На полу лежал старый ковёр, вытертый и потёртый, и под ногами скрипели половицы.       В углу стоял массивный шкаф с резными дверцами, и Мириэль заметила, как одна из них слегка приоткрыта, будто кто-то недавно заглядывал внутрь. На стене висела старая карта, пожелтевшая и потрескавшаяся, на которой были изображены странные символы и надписи, которые она не могла прочитать. Где-то в глубине дома слышались голоса, приглушённые и далёкие.       И вдруг из коридора вышел Сириус.       Он был худым, измождённым, с длинными волосами, которые падали на плечи, и с тёмными кругами под глазами. Его лицо было бледным, но глаза горели той особенной надеждой, которую Мириэль видела только один раз — в пещере. Он выглядел так, будто не спал несколько дней, но когда он увидел её, его лицо осветилось.       — Мириэль, — сказал он, и его голос сорвался.       Она не знала, что делать. Она хотела сказать ему что-то, но слова застряли в горле. Она просто стояла и смотрела на него, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.       А потом она бросилась к нему.       Она обняла его так крепко, что он качнулся. Его руки сомкнулись вокруг неё, и она почувствовала, как он дрожит. Он был худым, почти истощённым, и она чувствовала, как под его лохмотьями проступают рёбра. Но его объятия были тёплыми, почти жаркими, и от них пахло дымом, сыростью и ещё чем-то неуловимым — тем, что она не могла определить, но что казалось ей странно знакомым.       — Я здесь, — прошептал он, уткнувшись лицом в её волосы. — Я здесь. Ты в безопасности. Я не отпущу тебя больше.       Мириэль не могла говорить. Она чувствовала, как его руки дрожат, и как его сердце бьётся у неё под ухом. Она чувствовала, как внутри неё что-то тает, и как слёзы текут по её щекам. Она не плакала от боли. Она плакала от облегчения.       — Я думала, что потеряла тебя, — сказала она, и её голос дрожал. — Я думала, что никогда не увижу тебя.       — Ты никогда не потеряешь меня, — сказал Сириус, и его голос был твёрже, чем она когда-либо слышала. — Я обещаю. Я всегда буду рядом.       Она стояла в его объятиях, и чувствовала, как холод медленно отпускает её. Она чувствовала, как тепло разливается по её телу, согревая её изнутри. Она была дома. Она была в безопасности.