Глава 22. Не похожа на них

      Июльское утро на Гриммо, 12, встретило Мириэль душным, тяжелым светом, который просачивался сквозь грязные стёкла, ложась на пол липкими, жёлтыми пятнами, от которых хотелось спрятаться в тень. За окнами Лондон задыхался в летней жаре — воздух стоял неподвижно, плотный и влажный, как перед грозой, и даже редкие звуки улицы доносились приглушённо, будто сквозь вату. Мириэль сидела в гостиной, в старом кресле у тёмного камина, который давно не зажигали, и чувствовала, как пот стекает по её спине, как влажная ткань платья прилипает к коже, как тяжесть этого дома давит на плечи сильнее, чем любой груз, который она когда-либо носила. Она слышала, как за окнами гудит редкий транспорт, как где-то вдалеке лает собака, и эти звуки казались ей чужими, далёкими, будто они принадлежали другому миру, в который у неё не было доступа.       Вчерашний разговор с отцом оставил после себя осадок, который она не могла стряхнуть, как не могла стряхнуть эту духоту, которая, казалось, проникла в каждую щель этого старого дома. Она простила его — да, она сказала ему это прямо, глядя в глаза, и он поверил ей, потому что она не умела лгать, и он знал это. Но в груди всё ещё жил тот страх, который она видела в его глазах, когда он смотрел на неё с пустотой, которая была хуже ненависти. Она не могла забыть этот взгляд. Она не могла перестать прокручивать его в голове, раз за разом, пытаясь понять, что именно его испугало — она сама или то, что он увидел в ней, что-то, чего она сама в себе не замечала.       Где-то в коридоре послышались шаги — тяжёлые, шаркающие, с тем особым ритмом, который она уже научилась узнавать среди множества других звуков этого дома. Кикимер передвигался по Гриммо с навязчивой регулярностью, появляясь то тут, то там, как призрак, который не мог покинуть место своей смерти. Мириэль слышала, как он бормочет что-то себе под нос, его голос то поднимался до злобного шипения, то падал до неразборчивого шёпота, в котором она редко могла разобрать отдельные слова. Она знала, что Кикимер ненавидит её отца, что он ненавидит всех обитателей этого дома, и каждый раз, когда они пересекались, она видела в его глазах ту же глухую, вековую злобу, которую он носил в себе как старую рану, которая не заживала и, возможно, уже никогда не заживёт.       Шаги приблизились к гостиной и затихли. Мириэль подняла голову, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, и увидела Кикимера, стоящего в дверном проёме. Он смотрел на неё из полумрака коридора, и в его взгляде, полном привычной ненависти, вдруг мелькнуло что-то другое. Что-то, чего она не видела раньше. Не любопытство, нет, но что-то похожее на замешательство. Он смотрел на неё так, будто пытался понять, кто она, будто видел её впервые, хотя они встречались уже много раз, и каждый раз он смотрел на неё с тем же презрением.       — Доброе утро, Кикимер, — сказала Мириэль, и голос её прозвучал ровно, без обычной мягкости, которую она иногда позволяла себе. Она не собиралась играть в вежливость с существом, которое презирало всю её семью, но и опускаться до его уровня она тоже не хотела.       Кикимер замер. Его большие, выпученные глаза, влажно блестевшие в тусклом свете, уставились на неё с тем же презрением, с каким он смотрел на всех Блэков, но в этом презрении было что-то ещё — что-то, что он явно пытался скрыть. Он открыл рот, словно хотел сказать что-то привычное и злое, но передумал. Его руки, тонкие и морщинистые, сжимали край грязной наволочки, которую он носил как одежду, и они слегка дрожали, выдавая то напряжение, которое он пытался контролировать.       — Вы… — начал он, и голос его сорвался на хриплый шёпот. — Вы не смотрите на меня, как они. Вы смотрите на меня... иначе.       Мириэль подняла бровь. Она не ожидала этого. Она ожидала привычного бормотания, привычных проклятий, привычного отвращения. Но не этого.       — Как кто? — спросила она, и голос её стал жёстче, в нём появилась та особая сталь, которую она унаследовала от отца. Она подалась вперёд в кресле, положив руки на колени, и посмотрела на него прямо, не отводя глаз, не моргая. — Как они — это кто, Кикимер? Конкретнее.       Кикимер сделал шаг вперёд, и в этом шаге было что-то странное — не угроза, но приближение человека, который собирается сказать нечто важное, то, что он держал в себе годами. Он остановился в нескольких футах от неё и посмотрел вниз, на свои дрожащие руки, словно искал в них слова, которых у него не было, которые он не мог найти.       — Ваш отец, — сказал он, и в голосе его послышалась та особая горечь, которую Мириэль слышала каждый раз, когда он говорил о Сириусе. — Ваш отец смотрит на меня, как на грязь. Как на вещь. Как на мебель, которая загромождает этот дом, которую он хотел бы выбросить. Он не видит меня. Он никогда не видел меня. С самого детства, с тех пор, как я впервые взял его на руки, он смотрел на меня, как на пустое место.       — Мой отец никогда не был добр к домовикам, — сказала Мириэль, и голос её прозвучал сухо, почти безразлично, но она не отвела взгляда. — Я знаю это. Он не скрывает этого, и я не собираюсь оправдывать его. Но он не причиняет тебе вреда, Кикимер. Он мог бы выгнать тебя, избавиться от тебя, как он избавился от всего, что напоминает ему о его матери. Но он не делает этого. Почему, как ты думаешь?       Кикимер усмехнулся — коротко, хрипло, и в этой усмешке было столько боли, сколько Мириэль не слышала даже в самые тяжёлые моменты. Он сжал наволочку в кулаках так, что костяшки его тонких пальцев побелели.       — Потому что я — единственное, что осталось от неё, — сказал он, и голос его дрожал, срываясь на высокие, почти истеричные ноты. — Я — память о Вальбурге. О том, что он ненавидит. О том, от чего он сбежал. Я — напоминание о том, кем он мог стать, если бы не сбежал. Я здесь, чтобы он не забывал, чтобы он каждый день видел это лицо, эту грязную тряпку, и вспоминал, что он — её сын, что он никогда не сможет от этого избавиться.       Мириэль смотрела на него, и внутри неё поднималось что-то тёмное и липкое, что-то похожее на гнев, но более холодное, более тягучее, чем обычная злость. Она не любила, когда кто-то говорил о её отце с таким презрением, даже если этот кто-то был прав, даже если она сама иногда злилась на Сириуса за его вспыльчивость.       — Ты хочешь сказать, что он держит тебя здесь, чтобы мучить себя? — спросила она, и голос её стал твёрже, почти резким, как удар хлыста. — Или ты хочешь сказать, что ты сам выбираешь оставаться здесь, чтобы мучить его, чтобы напоминать ему о том, что он пытается забыть?       Кикимер посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление, смешанное со страхом, который он явно не хотел показывать, но не мог скрыть. Он не ожидал, что она ответит так прямо. Он не ожидал, что она ударит в ответ, что она не отступит, что она будет стоять на своём, как её отец, когда был молод и ещё не сломлен.       — Я… я не знаю, — сказал он, и его голос стал тише, почти беззащитным, и в этой беззащитности было что-то, что делало его почти человеческим. — Я служил этой семье с тех пор, как помню себя. Я служил Вальбурге, когда она была ещё молодой и красивой. Я служил Ориону, когда он был жив. Я служил моему юному хозяину Регулусу… и никого из них не осталось. Только ваш отец. И он ненавидит меня.       — Мой отец не ненавидит тебя, — сказала Мириэль, и в голосе её появилась та особая твёрдость, которая всегда появлялась у неё, когда она защищала кого-то, даже если этот кто-то был неправ. — Он ненавидит то, что ты напоминаешь ему о прошлом, о том, что он пытался забыть. Это разные вещи. Он не причиняет тебе зла. Он мог бы, но он не делает этого. Почему, как ты думаешь?       Кикимер молчал. Он стоял, глядя на неё, и его глаза, большие и влажные, блестели в тусклом свете, отражая жару и духоту этого летнего дня. Он смотрел на неё так, будто видел что-то, чего не ожидал увидеть — не доброту, нет, но ту особую упрямую честность, которая была у его матери, когда она говорила правду, не боясь последствий, и которая была у Сириуса, когда он смотрел на мир с вызовом, не собираясь отступать.       — Вы не похожи на них, — сказал он наконец, и голос его был почти шёпотом, таким тихим, что она едва расслышала его. — Вы — не Блэк. Вы — не Малфой. Вы — что-то другое. Я не знаю, что, но что-то другое.       Мириэль усмехнулась — той усмешкой, которую она переняла у отца, той, которая означала, что она слышала это уже достаточно раз и не собирается спорить, потому что знала, что это правда.       — Я слышала это уже много раз, — сказала она, и в голосе её послышалась лёгкая ирония. — И я начинаю думать, что это комплимент, даже если ты не хотел сделать его.       Кикимер посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — то уважение, которое старый домовик, привыкший к жестокости и предательству, мог испытывать только к тем, кто был сильнее его, кто не боялся смотреть ему в глаза и говорить правду. Он развернулся и ушёл, его шаги, шаркающие и медленные, затихли в конце коридора, оставляя Мириэль одну с её мыслями, которые роились в голове, как потревоженные осы.       Этот разговор не давал ей покоя весь день. Она думала о Кикимере — о его боли, о его ненависти, о том, как он носил в себе эту горечь годами, десятилетиями, возможно, всей своей жизнью. И она понимала, что он не был просто злым эльфом, который радовался страданиям других, как она иногда думала. Он был свидетелем — и это было хуже, чем быть палачом. Он видел всё, что происходило в этом доме, он помнил всё, и он не мог забыть, не мог отпустить, не мог простить.       Ближе к вечеру она стояла у окна в своей комнате, глядя на улицу, где жара начала спадать, уступая место липким сумеркам, и чувствовала, как тяжёлый, спёртый воздух давит на грудь, когда в дверь постучали. Стук был тихим, но уверенным, и она узнала его сразу, как узнавала все звуки этого дома, которые уже стали частью её жизни.       — Войдите, — сказала она, не оборачиваясь.       Дверь открылась, и она услышала его шаги — мягкие, почти бесшумные, как у человека, который привык ступать осторожно, даже когда не было никакой опасности, просто потому, что это вошло в привычку. Он подошёл и встал рядом с ней у окна, глядя на ту же улицу, на те же редкие прохожие, которые спешили по своим делам, но она знала, что он видит что-то другое. Он всегда видел больше, чем показывал, и это было одновременно и успокаивающим, и тревожным.       — Я слышал, что ты разговаривала с Кикимером, — сказал Римус, и голос его звучал спокойно, почти ровно, но в нём была та особая настороженность, которую она научилась распознавать после стольких лет знакомства. — Сириус сказал мне, когда я пришёл. Он не был в восторге. Это мягко сказано.       — Папа не был в восторге от того, что я говорю с его старым домовиком? — переспросила Мириэль, и в голосе её послышалась ирония, смешанная с лёгкой усталостью. — Я удивлена. Он всегда так спокоен и рассудителен, когда речь заходит о Кикимере.       Римус усмехнулся — коротко, почти беззвучно, но она услышала эту усмешку и почувствовала, что он не осуждает её, что он скорее согласен с ней, чем нет.       — Он боится, что Кикимер скажет тебе что-то, что тебе не нужно знать, — сказал Римус, и голос его стал тише, более серьёзным. — Он всегда боялся этого, с тех пор, как ты впервые переступила порог этого дома. Тени прошлого, Мириэль. Они могут быть тяжелее, чем мы думаем, и они могут ранить сильнее, чем мы готовы признать.       Мириэль повернулась к нему, и в её взгляде была та особая твёрдость, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что кто-то пытается защитить её от правды, которую она имела право знать.       — Я не боюсь теней, Римус, — сказала она, и голос её был ровным, как натянутая струна. — Я боюсь того, что происходит, когда я закрываю глаза. Я боюсь того, что я вижу во сне. Я вижу странные сны, Римус. В них есть женщина, которую я не знаю, но которую чувствую, будто знала всю свою жизнь. Она говорит мне вещи, которые я не понимаю, но которые звучат так, будто я должна их понять, будто ответы лежат прямо передо мной, а я не могу их увидеть.       Римус посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула та особая тревога, которая появлялась у него, когда он слышал что-то, чего не хотел слышать, что-то, что нарушало его привычное спокойствие. Он молчал несколько секунд, и она видела, как он собирается с мыслями, как он взвешивает слова, которые собирался сказать, пытаясь найти те, которые не причинят ей боли.       — Ты думаешь, это связано с твоей семьёй? — спросил он наконец, и голос его был мягче, чем обычно, почти нежным, как у человека, который боится ранить, но знает, что должен говорить правду. — С тем, что ты — последняя из Блэков?       — Я не знаю, — ответила она, и в голосе её появилась та особая жёсткость, которая означала, что она не собирается уходить от вопроса, что она будет стоять на своём, пока не получит ответы. — Я хочу знать, что это за сны. Я хочу знать, почему я вижу эту женщину. Я хочу знать, почему Волан-де-Морт хочет меня, почему он ищет меня так настойчиво. И я хочу знать, почему вы все скрываете от меня правду, почему вы все смотрите на меня так, будто я стеклянная, будто я разобьюсь, если узнаю что-то, что вы знаете.       Она посмотрела на него прямо, и в этом взгляде была та особая требовательность, которая не позволяла уклоняться, которая требовала ответа, даже если он был болезненным.       — Я устала от того, что меня защищают, Римус, — сказала она, и голос её стал твёрже, почти резким. — Я устала от того, что мне говорят «это опасно», «это не время», «ты не готова». Я — взрослый человек. Я не ребёнок, которого нужно прятать от взрослых проблем, которому нужно говорить только то, что он может переварить. Или я ошибаюсь?       Римус смотрел на неё, и в его глазах была та особая пустота, которая появлялась у него, когда он пытался решить, что сказать, когда он понимал, что она права, но не знал, как сказать ей это, не причинив боли.       — Ты не ошибаешься, — сказал он наконец, и голос его был тихим, почти шёпотом, таким тихим, что она едва расслышала его. — Ты — взрослая. Но то, что ты взрослая, не значит, что ты готова услышать всё. Иногда правда приносит больше боли, чем неведение, и иногда мы защищаем людей не для того, чтобы скрыть от них правду, а для того, чтобы дать им время подготовиться к ней.       — Я не боюсь боли, — сказала Мириэль, и в голосе её была та особая твёрдость, которая была у её отца, когда он говорил о том, что не боится смерти, что он уже видел её достаточно раз, чтобы не бояться. — Я боюсь того, что я не знаю. Я боюсь того, что я не могу контролировать. Я боюсь того, что я могу навредить людям, которых люблю, просто потому что не понимаю, что происходит, просто потому что они решили, что я слишком слаба для правды.       Римус молчал. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то похожее на уважение — то уважение, которое он испытывал только к тем, кто умел стоять на своём, даже когда это было страшно, даже когда весь мир говорил им, что они неправы.       — Ты не навредишь им, — сказал он наконец, и голос его был твёрже, чем она ожидала. — Ты не способна на это, Мириэль, я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы быть уверенным в этом. Но я понимаю твой страх. Я тоже боюсь того, чего не понимаю. Мы все боимся этого, даже те, кто никогда не признается в этом.       Они стояли в тишине, глядя на улицу, которая медленно погружалась в сумерки, и Мириэль чувствовала, как внутри неё что-то начинает утихать — не страх, нет, но то напряжение, которое она носила в себе последние несколько дней, то напряжение, которое мешало ей дышать.       — Я хочу выйти из дома, — сказала она, и голос её был твёрже, чем она себя чувствовала. — Я знаю, что отец запретил, что он сказал, что это опасно, что Волан-де-Морт ищет меня. Но я не могу больше сидеть в этом доме, Римус. Я чувствую, что стены смыкаются вокруг меня, что они давят на меня, что если я не выйду, я сойду с ума. Мне нужен свежий воздух. Мне нужно почувствовать себя нормальным человеком, а не узником в собственной тюрьме.       Римус посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и она видела, как он колеблется, как внутри него борются осторожность и желание помочь ей, как он пытается найти компромисс между тем, что правильно, и тем, что необходимо.       — Твой отец не хотел, чтобы ты выходила, — сказал он медленно, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из глубины, где они лежали, покрытые ржавчиной. — Это опасно, Мириэль. Волан-де-Морт ищет тебя. Его люди ищут тебя. Если они увидят тебя, если они узнают, что ты выходишь из дома…       — Тогда мы придумаем что-нибудь, — перебила его Мириэль, и в голосе её появилась та особая решимость, которая означала, что она не собирается отступать, что она уже приняла решение и не позволит никому переубедить её. — Я не собираюсь прятаться всю жизнь, Римус. Я не собираюсь сидеть в этой тюрьме, в этом доме, который пахнет смертью и прошлым, пока он уничтожает всё, что мне дорого. Я должна чувствовать себя живой, иначе я не смогу бороться, иначе я просто сдамся.       Римус смотрел на неё, и в его глазах была та особая усталость, которая появлялась у него, когда он понимал, что его переубедили, что он не может спорить, потому что она права.       — Хорошо, — сказал он наконец, и голос его был тихим, почти невесомым. — Мы выйдем. Но только ненадолго. И только если ты пообещаешь, что будешь слушаться меня. Если я скажу, что нам нужно вернуться, мы вернёмся. Никаких споров, никаких уговоров.       — Обещаю, — сказала Мириэль, и на её губах появилась та особая улыбка, которая означала, что она получила то, что хотела, что она не позволит никому запереть её в клетке.       Они вышли из дома через час, когда жара начала спадать, уступая место липким, душным сумеркам, которые опускались на Лондон, как тяжёлое одеяло. Воздух всё ещё был тёплым и влажным, но в нём появилась та особая свежесть, которая бывает перед грозой, когда небо темнеет, а ветер начинает шевелить листья на деревьях.       Мириэль стояла на пороге, вдыхая этот воздух, чувствуя, как он наполняет её лёгкие, как он вымывает из неё ту липкую, давящую тяжесть, которую она носила в себе последние дни. Она закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как ветер касается её лица, как он шевелит волосы, как он приносит запахи города — бензина, нагретого асфальта, цветов из чьего-то сада.       Улицы Лондона были серыми и шумными, но в этом была какая-то своя красота — в том, как фары машин отражались в мокром асфальте, как дым из труб поднимался к низкому небу, как люди, уставшие от жары, спешили по своим делам, не замечая ничего вокруг. Мириэль шла рядом с Римусом, и она чувствовала, как его присутствие успокаивает её, как она может просто идти и не думать о том, что ждёт её дома, о том, что она должна сделать, о том, что она не знает.       — Почему ты решил вывести меня? — спросила она, когда они прошли несколько кварталов в тишине, нарушаемой только гулом машин и голосами прохожих. — Ты знаешь, что отец будет зол, что он будет кричать на тебя. Ты знаешь, что это опасно, что Волан-де-Морт ищет меня. Но ты всё равно согласился, даже не спорил. Почему?       Римус посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула та особая улыбка, которая появлялась у него, когда он думал о чём-то, чего не мог сказать вслух, что-то, что было слишком личным, чтобы делиться этим.       — Потому что я знаю, каково это — быть запертым в четырёх стенах, — сказал он, и голос его стал тише, более серьёзным. — Я провёл годы, скрываясь от мира, прячась от людей, которые могли бы узнать правду, которые могли бы увидеть во мне то, что я пытался скрыть. И я знаю, что это делает с тобой. Это делает тебя слабее, чем ты есть на самом деле. Это заставляет тебя думать, что ты не можешь справиться с тем, что ждёт впереди, что ты не достойна бороться.       Мириэль смотрела на него, и внутри неё что-то дрожало — не страх, но то особое чувство, которое появляется, когда понимаешь, что кто-то действительно понимает тебя, кто-то прошёл через то же самое и не сломался.       — Ты боишься за меня? — спросила она, и голос её был тише, чем она хотела, тише, чем она привыкла говорить.       — Да, — ответил он, и его голос был твёрдым, почти твёрже, чем она ожидала. — Но я боюсь не того, что Волан-де-Морт найдёт тебя, что его люди схватят тебя. Я боюсь того, что ты перестанешь бороться, что ты перестанешь верить. Это гораздо страшнее.       Они шли дальше, и Мириэль чувствовала, как его слова проникают в неё, как они согревают её, как они дают ей силу, которой у неё не было раньше.       Вечером они вернулись на Гриммо. Дом встретил их тишиной — той особенной тишиной, которая бывает, когда все уже спят, и только старые половицы скрипят под ногами, издавая тягучие, жалобные звуки, которые разносятся по пустым коридорам. Мириэль поднялась в свою комнату, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, как тело просит отдыха.       Но когда она закрыла глаза и провалилась в сон, она снова оказалась в том же месте — в пустом коридоре, где не было пыли и вековой сырости, где стены были покрыты свежей краской, а на полу лежал новый ковёр, который мягко пружинил под ногами. Она знала этот коридор. Она была здесь уже несколько раз, и каждый раз он казался ей более реальным, чем мир, в котором она просыпалась.       Она пошла вперёд, и её шаги не издавали ни звука — она была призраком, наблюдателем, тем, кто не мог изменить прошлое, но мог его видеть. И когда она повернула за угол, она увидела её. Женщина с браслетом из костей стояла у окна, глядя на звёзды, которые мерцали в ночном небе, и на её лице была та особенная улыбка, которую Мириэль видела уже много раз — спокойная, почти грустная, будто она знала что-то, чего не знали другие, будто она видела то, что скрыто от глаз.       — Ты вернулась, — сказала женщина, не оборачиваясь. — Я знала, что ты вернёшься. Я чувствовала, как ты ищешь ответы, как ты не можешь найти покоя.       Мириэль подошла ближе, и внутри неё поднималось то особое напряжение, которое всегда появлялось у неё перед важным разговором, перед тем, как она должна была сказать что-то, что изменит всё.       — Я хочу знать, кто ты, — сказала она, и голос её был твёрже, чем в прошлый раз, в нём не было страха, только требовательность. — Я хочу знать, почему ты появляешься в моих снах. Я хочу знать, что происходит с этим домом, с моей семьёй, с тем, что я чувствую.       Женщина повернулась к ней, и в её глазах мелькнула та особая искра, которая появляется у людей, когда они слышат вопрос, на который не могут ответить, но который они ждали.       — Ты не готова к ответам, — сказала она, и голос её был мягким, почти нежным, но в нём была та особая сталь, которая не позволяла сомневаться. — Ты думаешь, что готова, но ты не знаешь, что значит быть готовой. Ты не знаешь, что ты потеряешь, когда узнаешь правду, что ты оставишь позади.       — Я устала слышать это, — сказала Мириэль, и в голосе её послышалась та особая резкость, которая появлялась у неё, когда она теряла терпение, когда она не могла больше ждать. — Я устала от того, что все говорят мне, что я не готова, что я должна ждать, что я должна быть терпеливой. Я хочу знать, Римус уже говорил мне то же самое, и я устала слушать это. Даже если это будет больно. Даже если это разрушит меня.       Женщина смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было что-то похожее на уважение — то уважение, которое появляется у людей, когда они видят, что перед ними стоит кто-то, кто не отступит, кто не сломается.       — Хорошо, — сказала она наконец, и голос её стал тише, почти шёпотом, таким тихим, что Мириэль пришлось податься вперёд, чтобы расслышать его. — Я скажу тебе одну вещь. Там, в подвале Гриммо, есть вещи, которые принадлежали твоей семье. Вещи, которые могут дать тебе ответы. Ты должна найти их. Ты должна понять, что они значат. И только тогда ты сможешь понять, что ты должна делать, и какой путь выбрать.       Она протянула руку, и на её ладони лежал старый, потёртый медальон с гербом Блэков. Он светился тёплым, золотистым светом, который согревал Мириэль даже во сне, который проникал в неё и оставлял там тепло, которого ей так не хватало.       — Возьми это, — сказала женщина. — Это поможет тебе. Оно поможет тебе найти то, что ты ищешь, помочь тебе увидеть то, что скрыто от глаз.       Мириэль протянула руку, и её пальцы коснулись холодного металла. И в тот момент, когда они соприкоснулись, она проснулась.       Она сидела на кровати, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как пот стекает по спине, как ночная жара давит на неё. Она провела рукой по лицу, стирая пот, и посмотрела на свою ладонь. На ней был след — едва заметный отпечаток, который исчезал прямо на глазах, таял, как утренний туман. Но она чувствовала тепло. То же тепло, которое она чувствовала во сне, которое оставило в ней след, который не мог исчезнуть.       Она знала, что это был не просто сон. Это было приглашение. Это была подсказка. И она знала, что должна сделать завтра: спуститься в подвал Гриммо, найти вещи, которые ждали её, и понять, что они означают.       Она не знала, что найдёт там, какие ответы ждут её. Но она знала, что не может больше ждать, что не может оставаться в неведении, что не может позволить страху остановить её. Она должна была найти ответы — для себя, для своей семьи, для всех, кого она любила.       Она легла обратно, но не закрывала глаз. Она смотрела на тёмное небо за окном, на редкие звёзды, которые мерцали сквозь дымку, и чувствовала, как медальон, которого не было у неё на шее, всё ещё греет её кожу, как его тепло остаётся с ней. Она знала, что завтра начнётся что-то новое. Что-то, что изменит всё. И она была готова к этому.