Глава 26. Слушание

      Дни после возвращения Гарри на Гриммо тянулись медленно и однообразно, как патока в холодную погоду. Если раньше Мириэль хотя бы могла отвлечься на разговоры с Фредом или тренировки с Тонкс, то теперь всё её время было занято уборкой. Миссис Уизли, которая, казалось, видела свою миссию в том, чтобы превратить мрачный особняк Блэков в пригодное для жизни место, распределяла обязанности с железной дисциплиной, и никому не позволялось уклоняться от работы. Мириэль, Рон, Гермиона, Гарри, близнецы и Джинни — все были вовлечены в этот бесконечный процесс избавления от векового хлама, который, казалось, только увеличивался с каждым днём.       Комнаты одна за другой освобождались от пыли, старых занавесок, проклятых артефактов и странных предметов, которые, казалось, специально были оставлены здесь, чтобы отравить жизнь потомкам. Мириэль уже привыкла к тому, что каждая вещь, к которой она прикасалась, могла зашипеть, плюнуться ядом или начать проклинать её на древнем языке. Она научилась быть осторожной, но это не делало процесс менее утомительным. Она чувствовала, как её руки покрываются мелкими царапинами от осколков разбитых проклятых ваз, как от пыли начинает першить в горле, а мышцы ноют от постоянного напряжения. Иногда, когда она брала в руки очередную старую вещь, ей казалось, что она слышит голоса прошлого — шёпот Вальбурги, проклинающей всех, кто осмеливается прикасаться к её сокровищам. Но она не останавливалась. Она продолжала работать, потому что знала — это был её дом теперь. И она хотела сделать его пригодным для жизни.       Гарри, который поначалу был напряжён и зол на всех за то, что ему ничего не говорили, постепенно начал привыкать к новому ритму жизни. Он работал молча, иногда перебрасываясь короткими фразами с Роном или Гермионой, но его взгляд оставался настороженным. Мириэль видела, как он смотрит на дверь, как он прислушивается к голосам взрослых, когда те собирались на кухне. Она знала, что он ждал. Ждал слушания. Ждал решения своей судьбы. Он стал более замкнутым, чем раньше, и Мириэль чувствовала, как внутри неё растёт беспокойство за него. Она знала, что он боится. Она видела это в его глазах, когда он думал, что никто не смотрит.       Однажды, когда они чистили библиотеку на втором этаже, Мириэль заметила, что Гарри стоит у окна и смотрит на улицу. В его глазах была та особенная пустота, которая появляется у людей, когда они думают о чём-то слишком тяжёлом. Свет от уличных фонарей падал на его лицо, делая его бледным, почти прозрачным. Он выглядел так, будто нёс на плечах груз, который был слишком тяжёлым для него. Она подошла к нему и остановилась рядом. Они стояли в тишине, глядя на серое лондонское небо, где медленно проплывали тяжёлые облака, предвещая дождь.       — Ты не должен бояться, — сказала Мириэль, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Дамблдор не позволит им исключить тебя. Он не позволит им сломать тебя.       Гарри повернулся к ней, и в его глазах мелькнула та особенная искра, которая появляется у людей, когда они пытаются поверить в то, что не могут контролировать. Он провёл рукой по волосам, и его пальцы дрожали.       — Я не боюсь, — сказал он, но в его голосе не было уверенности. — Я просто... я не знаю, что будет, если они решат против меня. Если они сломают мою палочку. Если я больше никогда не смогу вернуться в Хогвартс. Если они заставят меня забыть всё, что я знаю.       Он замолчал, и Мириэль видела, как его пальцы сжимаются на подоконнике, как костяшки белеют от напряжения. Она сжала его руку, и её пальцы были тёплыми, почти горячими.       — Они не решат против тебя, — сказала Мириэль, и её голос стал твёрже. — Я верю в это. Мы все верим. Ты сильнее, чем ты думаешь, Гарри. Ты прошёл через столько всего, а ты всё ещё здесь. Ты всё ещё борешься.       Гарри не ответил. Он просто смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что она не могла прочитать. Он сжал её руку в ответ, и они стояли так несколько мгновений, пока с лестницы не раздался голос миссис Уизли, зовущей их на обед. Мириэль почувствовала, как её рука медленно отпускает его, и она улыбнулась ему.       — Всё будет хорошо, — сказала она, и в её голосе была та особенная уверенность, которая появляется у людей, когда они хотят убедить себя в чём-то важном. — Ты увидишь.              12 августа наступило неожиданно быстро, как будто время сжалось, пытаясь ускорить неизбежное. Мириэль проснулась от того, что за окном уже светало, и она чувствовала, как внутри неё разрастается странное, почти болезненное напряжение, которое не давало ей дышать полной грудью. Она знала, что сегодня Гарри должен был отправиться в Министерство магии на слушание. Она знала, что от этого зависело его будущее. Она знала, что она не могла ничего сделать, чтобы помочь ему, и это чувство беспомощности было хуже любого страха.       Она лежала в кровати, глядя в потолок, и слушала, как старый дом скрипит и вздыхает вокруг неё, будто он тоже нервничал. Она чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле, как пальцы сжимают край одеяла. Она знала, что должна встать. Она знала, что должна быть сильной для Гарри. Но она не могла заставить себя подняться. Она просто лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как время течёт мимо неё.       Наконец, она заставила себя подняться. Она оделась медленно, тщательно, будто это могло помочь ей собраться с мыслями. Она спустилась вниз, и на кухне уже было шумно. Миссис Уизли хлопотала у плиты, готовя завтрак, и её лицо было напряжённым, почти измождённым. Она двигалась быстро, но её руки дрожали, когда она ставила тарелки на стол. Сириус сидел за столом, сжимая чашку с чаем, и его глаза были серьёзными, почти мрачными. Он смотрел на огонь в камине, и его пальцы постукивали по столу в нервном ритме. Римус стоял у окна, и его лицо было бледным, почти белым. Он смотрел на улицу, и его руки были сжаты в кулаки. Рон и Гермиона уже сидели за столом, и их лица были такими же напряжёнными, как и лица взрослых. Они переглядывались, но не говорили ни слова. Гарри стоял у двери, одетый в свою лучшую мантию, и его лицо было бледным, почти белым. Он смотрел на всех, и в его глазах была та особенная пустота, которая появляется у людей, когда они готовятся к чему-то неизбежному.       Мириэль вышла в коридор, чтобы взять свою мантию, и увидела Кикимера. Старый домовик стоял у стены, полируя серебряную подставку, которая, казалось, уже сияла до блеска. Он бормотал что-то себе под нос, и Мириэль слышала обрывки фраз: «Грязнокровки в доме Блэков... Мой бедный хозяин Регулус перевернулся бы в гробу... Хозяйка Вальбурга никогда бы не позволила такого позора...»       Мириэль остановилась. Она смотрела на Кикимера, и внутри неё что-то дрожало. Она знала, что он ненавидит Гермиону. Она знала, что он ненавидит всех, кто не был чистокровным. Но она не могла позволить ему говорить так о своей подруге. Она подошла к нему и остановилась прямо перед ним. Кикимер поднял голову, и его большие глаза уставились на неё с тем же презрением, с каким он смотрел на всех обитателей Гриммо.       — Кикимер, — сказала Мириэль, и её голос был тихим, но твёрдым. — Я хочу, чтобы ты запомнил одну вещь. Ты не будешь называть Гермиону грязнокровкой. Никогда. Она моя подруга. Она часть этой семьи.       Кикимер замер. Его глаза расширились, и он смотрел на неё так, будто она сказала что-то невозможное. Его руки перестали двигаться, и он замер, глядя на неё с тем же презрением, но в его взгляде мелькнуло что-то, что она не могла прочитать.       — Вы не понимаете, — сказал Кикимер, и его голос был хриплым, почти шипящим. — Вы не понимаете, что это значит. Вы не понимаете, что такое чистота крови. Вы не понимаете, что такое честь рода.       — Я понимаю, что такое честь, — сказала Мириэль, и её голос стал твёрже. — И я знаю, что честь не в том, чтобы унижать других. Честь в том, чтобы защищать тех, кто тебе дорог. И я защищаю свою подругу. Ты понял меня, Кикимер?       Кикимер смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Его руки дрожали, и он сжал подставку так сильно, что его пальцы побелели. Он не сказал ни слова. Он просто стоял, глядя на неё, и в его глазах было что-то, что она не могла прочитать. Он развернулся и ушёл, оставляя Мириэль одну в коридоре. Она стояла, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле, и она знала, что она сделала правильную вещь. Но она также знала, что Кикимер не простит ей этого. И она знала, что это был только первый шаг в долгой борьбе.       Мириэль пошла в гостиную, чтобы найти отца, и увидела его у окна. Сириус стоял, прислонившись плечом к холодному стеклу, и смотрел на улицу. Его лицо было напряжённым, и она видела, как его пальцы сжимаются на подоконнике. Она подошла к нему и остановилась рядом. Они стояли в тишине, глядя на серое лондонское небо, и Мириэль чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое.       — Ты боишься за него? — спросила Мириэль, и её голос был тихим, почти шёпотом.       Сириус повернулся к ней, и в его глазах мелькнула та особенная искра, которая появляется у людей, когда они пытаются быть сильными, но не могут скрыть свою тревогу. Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и его пальцы сжались на подоконнике.       — Я боюсь за всех вас, — сказал Сириус, и его голос был тихим, почти невесомым. — За тебя. За Гарри. За Рона и Гермиону. За каждого, кто встал против них. Я боюсь, что мы не сможем защитить вас. Я боюсь, что мы потеряем кого-то.       Мириэль смотрела на него, и внутри неё что-то дрожало. Она чувствовала, как его слова проникают в её сердце, как они заставляют её задуматься.       — Но мы не можем просто сидеть и ждать, — сказала Мириэль, и её голос стал твёрже. — Мы должны что-то делать. Мы должны бороться.       Сириус смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах была та особенная пустота, которая появляется у людей, когда они пытаются понять что-то, что не могут принять. Он положил руку на её плечо, и его пальцы были тёплыми, почти горячими.       — Иногда самое трудное — это просто ждать, — сказал Сириус, и его голос был мягким, почти невесомым. — Но это тоже борьба. Это борьба с собой. Своими страхами. Своей тревогой. Ты должна научиться ждать, Мириэль. Ты должна научиться верить, что всё будет хорошо.       Мириэль смотрела на него, и внутри неё что-то менялось. Она не знала, что сказать, но знала, что он был прав. Она чувствовала, как его слова проникают в её сердце, как они согревают её.       — Я попробую, — сказала Мириэль, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я попробую научиться ждать.       Мириэль вышла из гостиной и направилась на кухню, но в коридоре её остановил Фред. Он стоял у стены, прислонившись плечом к обоям, и смотрел на неё с той особенной улыбкой, которая появлялась у него, когда он хотел сказать что-то важное. Он выглядел уставшим, почти сломленным, но в его глазах была та особенная искра, которая появлялась у него, когда он чувствовал, что кто-то нуждается в поддержке.       — Ты выглядишь так, будто готовишься к битве, — сказал Фред, и его голос был мягким, почти невесомым.       Мириэль остановилась, и она чувствовала, как её сердце бьётся быстрее. Она смотрела на него, и внутри неё что-то дрожало.       — Я и готовлюсь, — сказала Мириэль, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я хочу, чтобы Гарри вернулся. Я хочу, чтобы всё было хорошо.       Фред подошёл к ней и взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, и она чувствовала, как он сжимает их, как его тепло разливается по её телу. Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в его глазах была та особенная решимость, которая появлялась у него, когда он хотел сказать что-то важное.       — Он вернётся, — сказал Фред, и его голос был твёрдым, почти решительным. — Дамблдор не позволит им сломать его. А пока... может, хочешь посмотреть, что мы с Джорджем придумали?       Он достал из кармана маленькую штуку, которая начала светиться тёплым, золотистым светом. Мириэль смотрела на неё, и внутри неё что-то дрожало. Она не знала, что это, но она чувствовала, что это было что-то важное.       — Что это? — спросила Мириэль, и её голос был тихим, почти шёпотом.       Фред улыбнулся, и в его улыбке было столько тепла, что Мириэль почувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое.       — Это новый продукт, — сказал Фред, и его голос был лёгким, почти игривым. — Мы назвали его "Светлячок". Он создаёт тёплый свет, который успокаивает. Мы думали, что он может пригодиться в такие моменты.       Мириэль смотрела на него, и внутри неё что-то менялось. Она чувствовала, как её дыхание становится ровнее, как её плечи опускаются. Она не знала, что сказать, но знала, что он был искренним.       — Спасибо, — сказала Мириэль, и её голос дрогнул. — Спасибо, что ты есть.       Фред сжал её руку и улыбнулся.       — Я всегда буду рядом, — сказал Фред, и его голос был мягким, почти невесомым. — Ты знаешь это.       Они ждали. Мириэль, Рон и Гермиона сидели на кухне, и каждый из них пытался занять себя чем-то, чтобы не думать о том, что происходит в Министерстве. Рон играл в шахматы сам с собой, но его фигуры двигались вяло, без обычного энтузиазма. Он то и дело поглядывал на камин, и его пальцы нервно теребили край доски.       — Ну что, — сказал Рон, отодвигая шахматную доску, когда его король совершил самоубийственный ход. — Я даже не могу играть нормально. Мои фигуры сдаются быстрее, чем я успеваю подумать.       — Твои фигуры всегда сдаются, когда ты нервничаешь, — заметила Гермиона, но в её голосе не было обычной резкости. Она сидела с книгой, но Мириэль видела, как её глаза скользят по строчкам, не задерживаясь на них. Она переворачивала страницы, но Мириэль знала, что она не читает. — В прошлый раз, когда ты нервничал из-за экзаменов, твой конь попытался сбежать с доски.       — Он просто хотел избежать проигрыша, — буркнул Рон. — Умная фигура.       Мириэль сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела на улицу, где медленно опускался вечер. Она чувствовала, как время тянется бесконечно медленно, как каждая минута длится час, а каждый час — вечность. Она смотрела на серое небо, на редкие фонари, которые уже начали загораться, и думала о Гарри.       — Как ты думаешь, что они там делают? — спросила Мириэль, не оборачиваясь. — Как проходит слушание?       — Наверное, они сидят в каком-то зале, и все смотрят на Гарри, — сказал Рон, и его голос был мрачным. — Как в суде. Как будто он преступник. Хотя он просто защищал себя.       — Министерство ненавидит его, — сказала Гермиона, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Они хотят наказать его за то, что он говорит правду. Они хотят заставить его замолчать.       — А если его исключат? — спросил Рон, и в его голосе была та особенная тревога, которая появляется у людей, когда они не знают, что будет дальше. — Что тогда?       Гермиона повернулась к нему, и в её глазах была та особенная твёрдость, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что нужно принять решение.       — Если его исключат, мы тоже уйдём из школы, — сказала Гермиона, и её голос был твёрдым, почти решительным. — Мы не бросим его. Мы не позволим ему быть одному.       Рон смотрел на неё, и его глаза расширились. Он не ожидал, что она скажет это. Он провёл рукой по волосам и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.       — Ты серьёзно? — спросил Рон, и его голос дрогнул. — Ты готова уйти из школы ради него?       — Я готова на всё ради него, — сказала Гермиона, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Он наш друг. Мы не можем бросить его.       Мириэль повернулась к ним, и в её глазах была та особенная твёрдость, которая появляется у людей, когда они знают, что должны быть сильными. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёплое и твёрдое.       — Вы оба правы, — сказала Мириэль, и её голос был твёрже, чем она себя чувствовала. — Но сначала давайте дождёмся его возвращения. Мы не знаем, что будет. И мы не можем планировать, пока не знаем, что случилось.       Они замолчали, и тишина снова опустилась на кухню. Мириэль чувствовала, как её пальцы дрожат, как её сердце колотится где-то в горле. Она смотрела на камин, и она ждала. Она ждала, когда зелёное пламя снова взметнётся вверх и Гарри появится из него. Она ждала, когда он скажет им, что всё хорошо. Она сжимала край мантии, и её пальцы были холодными. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное и тяжёлое, но она не позволяла себе бояться. Она должна была быть сильной. Ради него.       И через несколько часов это произошло. Зелёное пламя вспыхнуло, и из камина вышли Артур и Гарри. Они выглядели уставшими, почти измождёнными, но в глазах Гарри горела та особенная искра, которая появляется у людей, когда они переживают что-то, что меняет их. Его лицо было бледным, но в нём была та особенная решимость, которая появляется у людей, когда они знают, что победили. Артур выглядел так же устало, но он улыбался, и в его улыбке было столько тепла, что Мириэль почувствовала, как внутри неё что-то отпускает.       — Всё хорошо? — спросила Мириэль, и её голос дрожал. Она встала со стула и подошла к ним, чувствуя, как её ноги дрожат.       Гарри посмотрел на неё, и на его губах появилась слабая, почти незаметная улыбка. Он выглядел так, будто не спал несколько дней, но в его глазах был тот самый огонь, который она видела в нём раньше.       — Всё хорошо, — сказал Гарри, и его голос был тихим, почти невесомым. — Меня оправдали. Дамблдор спас меня.       — Как? — спросил Рон, подходя ближе. — Что там было? Рассказывай!       Гарри сел за стол, и все окружили его. Мириэль села рядом, чувствуя, как её сердце всё ещё колотится где-то в горле. Она смотрела на него, и она видела, как он пытается собраться с мыслями.       — Это было... страшно, — сказал Гарри, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я стоял там, и все смотрели на меня. Как будто я был преступником. Как будто я сделал что-то ужасное. Фадж говорил, что я использовал магию перед маглом, что я нарушил закон. Он хотел, чтобы меня исключили. Он хотел сломать мою палочку.       — Но Дамблдор пришёл, — сказала Гермиона, и её голос был твёрдым. — Он всегда приходит.       — Да, — сказал Гарри, и в его голосе появилась та особенная теплота, которая появляется у людей, когда они говорят о ком-то, кто спас их. — Он привёл миссис Фигг. Она видела дементоров. Она рассказала, что они напали на меня. И Дамблдор доказал, что я не нарушал закон. Он убедил их, что я использовал магию для самообороны.       Мириэль чувствовала, как внутри неё разливается тепло. Она смотрела на Гарри, и она видела, как его глаза становятся мягче, как его плечи опускаются.       — Я могу вернуться в Хогвартс, — сказал Гарри, и в его голосе была та особенная радость, которая появляется у людей, когда они чувствуют, что их жизнь снова имеет смысл. — Я могу вернуться в школу.       Мириэль почувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое. Она подошла к нему и обняла его, и она чувствовала, как его руки смыкаются вокруг неё. Она чувствовала, как его плечи дрожат, как его дыхание становится ровнее. Она чувствовала, как его тепло разливается по её телу, как страх, который она носила в себе все эти дни, начинает медленно таять.       — Я знала, что ты справишься, — сказала Мириэль, и её голос дрогнул. — Я знала.       Гарри сжал её в объятиях, и в этом объятии было больше, чем в любых словах. Она чувствовала, как его руки сжимаются вокруг неё, как его тепло разливается по её телу. Она чувствовала, как он дрожит, и она прижалась к нему.       — Спасибо, — прошептал Гарри, и его голос был тихим, почти невесомым. — Спасибо, что ты была рядом.       Мириэль улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, что Гарри улыбнулся в ответ. Она знала, что это был не просто день. Это был день, который изменит всё. И она знала, что она будет рядом, чтобы помочь ему пройти через это. Она знала, что они справятся. Вместе.       Позже, когда все разошлись, Мириэль и Гарри остались на кухне вдвоём. Свечи догорали, и их свет отбрасывал длинные, дрожащие тени на стены. Мириэль сидела напротив него, и она чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое.       — Ты выглядишь так, будто всё ещё там, — сказала Мириэль, и её голос был тихим, почти шёпотом. — В том зале.       Гарри поднял на неё глаза, и в его взгляде была та особенная пустота, которая появляется у людей, когда они переживают что-то слишком большое, чтобы осознать это сразу. Он провёл рукой по волосам и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.       — Я и есть там, — сказал Гарри, и его голос был тихим, почти невесомым. — Я не могу перестать думать о том, как они смотрели на меня. Как будто я был чудовищем. Как будто я сделал что-то ужасное.       Мириэль смотрела на него, и внутри неё что-то дрожало. Она протянула руку и сжала его руку. Её пальцы были тёплыми, и она чувствовала, как он сжимает их в ответ.       — Ты не чудовище, Гарри, — сказала Мириэль, и её голос был твёрже, чем она себя чувствовала. — Ты герой. Ты спас себя. Ты спас нас. И ты не один.       Гарри смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, что она не могла прочитать. Он сжал её руку и улыбнулся.       — Я знаю, — сказал Гарри, и его голос был тихим, почти невесомым. — Спасибо.       Когда Мириэль вышла из кухни, она услышала голоса в коридоре. Она остановилась и прислушалась. Это были Римус и Тонкс. Они стояли у окна, и их голоса были тихими, почти шёпотом. Мириэль не хотела подслушивать, но она не могла уйти. Она слышала, как они говорят о ней.       — Она становится сильнее, — сказал Римус, и его голос был мягким, почти нежным. — Я чувствую это. Она больше не та напуганная девочка, которую мы привезли сюда.       — Она Блэк, — ответила Тонкс, и в её голосе была та особенная гордость, которая появляется у людей, когда они говорят о ком-то, кого любят. — Это в её крови. Но это не только кровь. Это она сама. Она выбирает быть сильной.       — Я знаю, — сказал Римус, и его голос стал тише. — Я горжусь ею. Она прошла через так много, и она всё ещё здесь. Она всё ещё борется.       Мириэль стояла в коридоре, и она чувствовала, как внутри неё разливается тепло. Она знала, что они говорят о ней. Она знала, что они верят в неё. И она знала, что она не одна. Она сделала шаг вперёд, и её шаги были тихими, почти бесшумными. Она подошла к ним и остановилась рядом.       — Спасибо, — сказала Мириэль, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Спасибо, что вы есть.       Римус повернулся к ней, и в его глазах была та особенная теплота, которая появлялась у него, когда он смотрел на неё. Он улыбнулся, и в его улыбке было столько тепла, что Мириэль почувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое.       — Мы всегда будем рядом, — сказал Римус, и его голос был мягким, почти невесомым. — Ты знаешь это.       Мириэль смотрела на них, и она чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое. Она знала, что она не одна. У неё есть семья. У неё есть друзья. И она знала, что они будут рядом, что бы ни случилось.