Пролог.

      Гора Эбботт. Для кого-то она была рельефной возвышенностью, ничем не отличающаяся от других гор. Для кого-то была географическим предметом изучения. А для кого-то — притча, застывшая на поверхности древними рисунками о былой и нереальной сказке. Но, как и в любой сказке, в ней была своя жестокая правда и изменения, которые обращают реальность в необратимую и болезненную гамму.       И в эту гамму, словно в ледяную воду, рухнула седьмая душа. Под именем — Фриск, а под лицом — маленького человеческого ребёнка, который не знал, какую силу держал в себе, способную рушить правила времени. Решимость — дар, который должен был привести к счастливому финалу. Вот только малец не понял главного: счастливых финалов не существует, когда за каждым поворотом — новое начало.       Фриск ничем не отличался от прошлых детей, попавших безвозвратно в Подземелье. Мальчик полагал, что только Ториэль была добрейшим существом среди их вида, что та сможет его уберечь. И он полюбил эту старую леди. Коза приютила его, дала еду, одежду и всё, чтобы он чувствовал себя в безопасности, когда решил уйти дальше. Приняла его уход как что-то привычное и должное, но всё равно пыталась остановить. В конце-концов, мальчик обещал вернуться. Пелена идеального мира разрушилась после того, как он умер впервые. Да, впервые. В него попал осколок льда снежного монстра, напрочь распоров грудную клетку, после чего он скончался, задыхаясь в собственной крови.       Сначала это была всепоглощающая пустота, с которой Фриск не знал как справиться, тихо плача. А потом появились две кнопки, как и в самой обычной компьютерной игре. По крайней мере, это были не просто кнопки, а две древние выгравированые руны цвета сепии, в которых светилось две надписи: СБРОСИТЬ и ВЕРНУТЬСЯ. Конечно, вселенная милостива к такой совершенной силе, она прекрасно знала, что представляла личность мальчика, а потому, любезно, вместо древнего языка из иероглифов интерпретировала слова на его родной язык. Но даже с таким сердечным подарком он не знал, что такое СБРОСИТЬ. Сбросить что? Мир? Игру к заводским настройкам? Себя самого? Ну нет, ВЕРНУТЬСЯ было куда лучше и понятней, чем СБРОСИТЬ. Каждый бы хотел вернуться обратно в мир живых. Так он и сделал.       Он проснулся посреди знакомого хвойного леса около той самой золотой звезды, которую видел уже несколько раз в Руинах и которая так тепло согревала, когда тот касался её. Фриск понял — это шанс. Шанс остаться невредимым, чтобы дойти до Короля.       Позже барьер был разрушен. Все жители Подземелья были неумолимо рады этому феномену, благодаря маленькому дитя. Сразу же, на протяжении недели, был организован праздник в честь этого события. И даже была крохотная адаптация в мире людей! Но… Фриск совсем случайно погиб. Так вышло, что амальгам, который был собран из частиц шестнадцати монстров, представляя себя в лице матери заносчивого со своими каламбурами Сноудрейка, посчитал мальчишку за врага и атаковал со спины. Он умер, за что благодарил судьбу, почти безболезненно.       Снова пустота. Знакомые две руны, что ярко светились почти ослепляющим светом. Теперь Фриск, слава Азгору, знал предназначение руны ВЕРНУТЬСЯ. Но руна СБРОСИТЬ всё никак не выходила из головы, когда тот был ещё жив и здоров. Почему бы не попробовать, раз он сможет и в следующий раз вернуться? Ответ был очевиден, пусть и прозвучал в пустоте тихим эхом.       СБРОСИТЬ оказалась функцией перезапуска. Так о ней впервые Фриск и узнал. И… был несказанно рад! Теперь он может пройти путь как ему вздумается, переворачивать сценарии под свои угодия, разговаривать с монстрами, как он захочет и где захочет! Сладкое осознание в мыслях призвало Фриск немного… увлечься. Сначала это было любопытство, попытка поиграть, а позже — азарт, и только под конец — поглощающая мания. Он множество сотен раз перебирал исходы, как писатель своего произведения: оставить одного, убить другого, пощадить третьего. Папирус, Санс, Андайн, Ториэль, Альфис, Азгор, Маффет, Меттатон… Все монстры становились фигурами на его личной, бесконечно переигрываемой шахматной доске. Он знал их тысячу разных версий, но не знал ни одного по-настоящему. Сотни партий, сотни пощад, сотни… геноцидов. Ни одной победы — только пустота, которая росла внутри с каждым новым «запуском».       Со временем Фриск устал от этого. Не телом, а душой, морально и подсознательно. Груз бросился на того отяжелевшим острым каменем, который уже было мог прирасти лозами безжалостности. Он устал быть вечным палачом в петле собственного милосердия. И тогда в одной из бесчисленных линий мелькнула мысль. Ясная, пугающая и до жути любопытная.       Поверхность. Он уже видел её один раз, после самого первого падения, после его первого освобождения монстров. Только сейчас он с ужасом или удовольствием осознал, что этого мало. Он хотел большего. Ему казалось, что если он сможет «пройти» и этот большой мир, то найдёт наконец тот единственный, идеальный путь, где никто не плачет, где не ведутся вечные войны, политические битвы за деньги и природу. Мальчик хотел исправить весь мир от его невзгод… ну, а может и вновь побаловаться. Выбирать самый трудный путь было даже интересно. Путь не убийцы, а пацифиста. Он разряжал ловушки улыбкой, обезвреживал врагов пощадой и добротой. Впитывал в себя всю боль, которую Подземелье копило веками — отчаяние в Руинах, терпение Снежнеграда, одиночество Жаркоземья. Он нёс её в себе, пока сам не стал ходячей раной. Пока эта тяжесть не стала сильнее скалы, что держала над ними небо.       Барьер рухнул во второй раз. Монстры вышли к солнцу. Фриск стал послом и примером для людей в мире, который его боялся. А после — просто спрятался. От славы, от взглядов, от лишней ответственности, пытаясь жить обычной жизнью. Но сила внутри него, привыкшая всё переписывать, теперь болела, как фантомная боль ампутированной конечности. И в моменты слабости, во сне или панике, она дёргалась, посылая в мир новый, неконтролируемый импульс. Он и не подозревал, что стал живым эпицентром землетрясения. И физику тут не обманешь. Ничто не берется из ниоткуда и не исчезает в никуда. То, что веками копилось в ловушке Подземелья, энергия отменённых выстрелов, не сказанных слов, смертей, взятых назад, не испарилось. С падением барьера оно наоборот, лишь вырвалось наружу. Тихий, невидимый взрыв, волна которого прокатилась не по земле, а по самой ткани реальности. Это была уже не просто магия, а что-то древнее и страшное. Сила сломленной решимости, отмененных выборов, всей той боли, что была поглощена бесчисленными вариациями реальности, а за ними — последствие.       Но кого это остановило? Фриск продолжал бороться. Бороться за внешние факторы, с которыми столкнулась раса давно забытых времён. Непринятие людьми, большие проблемы с правами, неудачные переговоры, сделки, компромиссы и сотрудничества — всё кануло в небытие с решимостью. Перезапуск за перезапуском. И вот! За шесть ничтожных месяцев у монстров была высокая прерогатива занять комфортную позицию среди людей с помощью своего маленького и, на удивление, очень умного посла.       А последствия никуда не исчезли. Мир всё помнил и рушился на глазах всё заметнее и заметнее.       Но для людей, для начала, это было беззвучным и немым. Лишь редкие вспышки пандемии мигрени, при которой у людей вдруг кружилась голова от несуществующих воспоминаний, которая быстро утихала. Знаете, как дежавю. Старые вещи начинали помнить то, чего с ними не происходило. Временные петли, слабые, как шёпот, ползли по миру, оставляя за собой следы в виде сбитых часов и чувства, что этот день уже был. Только… чуть иначе. Правда, в человеческом мире всё это переложили на сильные магнитные бури. Лишь у некоторых, у тех, чья душа уже была исцарапана жизнью до этого, эта «радиация» оседала гуще. Они начинали видеть обрывки. Яркие, резкие, как вспышка фотоаппарата в темноте. Чужие ссоры, незнакомые прикосновения, душераздирающие крики во снах. Смерти, которые в этой реальности так и не наступили. Голову сносило от этого калейдоскопа «а что, если…?».       И после разрушенного барьера, после выплывшей взрывом магии — начался медленный отсчёт до конца света, который был страшнее, чем взрыв.

***

      День был напряжённым. Метель валила с большой силой, когда она полностью уставшая возвращалась с работы. Даже на трамвай опоздала. Конечно. Несчастье любит приходить в компании мелочей. Проклиная всё на свете, она пробиралась сквозь кварталы, уже привычно пряча лицо от ледяных иголок. Вдалеке виднелся знакомый и родной подъезд, а под ним — синие и красные мигалки.       «Опять кто-то умер?» — мелькнула усталая, циничная мысль. Здание было старым, а этот бедный и криминальный городок уже вычленил многих. Печально, да, но уже почти привычно.       Когда она подошла ближе, почти вплотную к домофону, её путь преградила широкая фигура в форме. — А? — Частин попыталась пролезть мимо, но полицейский был непреклонен. — Простите? Я здесь живу. — Вы Частин Клодервек? — голос был грубым и не отражал никаких эмоций. — Да, что-то случилось? — она оглянулась на машины, на сгрудившихся у входа медиков, которые реанимировали пострадавших, и в горле сжался нервный ком. — Эм… присядьте. Нам есть что обсудить, — он кивнул на заснеженную скамейку у детской площадки. — Я не понимаю. Я ни в чём не виновата, если вы за этим пришли. Вот, я только с работы… — продолжала Частин, когда они подошли ближе. — Прошу, присядьте, — он перебил её. Рука легла на её плечо, мягко, но неотвратимо направляя к скамье.       Они сели. Полицейский что-то сказал в рацию про обыск верхних этажей, затем медленно повернулся к ней. — В какой квартире вы живёте, мисс Частин? — На третьем этаже… которая слева от лестницы, — она машинально подняла правую руку, указывая на тёмное окно.       Мужчина глубоко вдохнул и так же медленно выдохнул. — Вы только не нервничайте, прошу. — Что? Что слу… — Ваши родители были найдены в квартире. Они… жестоко убиты. Мои соболезнования.       Стоп. Убиты…? — Это шутка? — она покосилась на него недоуменно, изогнув густую левую бровь. — Не в моей компетенции шутить и показывать место преступления. Но раз вы настойчивы в своём решении вернуться в квартиру и увидеть не благоприятную картину, позвольте мне показать вам её сейчас. — Сказал мужчина и девушка кивнула.       Ог снова вздохнул и вытащил фотоаппарат. Клацнув пару раз по кнопке, он нашёл фотографии убитых и повернул к девушке. На ней лежал на полу мужчина, опиравшийся на синий бархатный диван шеей, из которой торчал нож. Кровь успела испачкать всю мебель и пол, поэтому это могло выглядеть морально тяжёлым для впечатлительного человека. Далее взор широко распахнутых глаз девушки подкрался к женскому телу, там уже ничего, кроме истекающей крови из живота и головы не было. Судя из всего, её просто пару раз прострелили насквозь, так как рядом с вытянутой правой рукой лежали остатки пуль.       В тот момент она была готова потерять сознание на месте, но слегка пошатнувшись в сторону от ужаса, упрямо дёрнула себя, резко повернув голову к зданию. — ЧТО?! — Частин, подожди… — НЕТ! — её крик сорвался и она закашлялась. — Нет, нет, нет! Мне нужно туда! Пустите! — и вскочила, рванувшись к подъезду. — Частин, сохраняйте спокойствие! — полицейский дёрнул её за куртку, удерживая на месте.       В груди взорвалась паника такая, что её стошнило слюной. Слёзы хлынули водопадом, а следом за ними захлёбывающиеся рыдания, которые вырывались из неё помимо воли, сотрясая всё тело. Мужчина лишь оставался невозмутимым, в глазах читалось сожаление. — М-мне нужно… их… — она выдохнула, не в силах договорить. — Сейчас запрещено находиться на месте преступления. Пока не найдём того, кто это сделал. Вам сегодня нужно переночевать где-то в другом месте. У друзей, у других родственни… — парень поморщился от внезапного крика. — Нет у меня никаких родственников! — её крик прозвучал на всю спящую улицу, заглушив на миг свист ветра.       Она не верила. Это жестокий розыгрыш в канун нового года… страшный сон, и она сейчас проснётся, правда ведь?

***

      Нет. Неправда.       Она думала, что неудача оставила её, и теперь всё налаживалось. Но это было детской сказкой. Вот это — был настоящий, окончательный и бесповоротный конец. Её жизнь была стёрта с лица земли от первого вдоха и последней надежды, в которой теперь была пустая оболочка. От А до Я. Той ночью она не смогла заснуть вопреки всей усталости, тётя Беверли её очень долго успокаивала, но даже ласковых слов поддержки и «всё будет хорошо» попросту не хватало, чтобы остановить кровотечение той раны, что теперь оставили в её жизни.       В морге она увидела их. И её вырвало не от вида неживой плоти, а от боли. От той чудовищной, непостижимой несправедливости, которая теперь навсегда поселится у неё внутри, как чёрная дыра, высасывающая всё светлое. Её родители были так молоды. Для её двадцати четырех лет они были всем. А она только-только начинала выкарабкиваться из ямы отчаяния. Теперь якоря не было, а дно казалось бесконечным и недосягаемым.       Похороны прошли в тумане. В каком-то немом вакууме, где она двигалась, как безжизненная марионетка. Только спустя две недели после нового года она заставила себя посетить квартиру, чтобы убраться и сложить все оставшиеся вещи. Каждый предмет, каждая фотография, каждый запах в квартире — всё было ножом, медленно и методично режущим по живым и потрёпанным нервам.       Но, как и всегда гласила летопись её искалеченной судьбы, — это было только начало.

***

      Миновал третий год после того инцидента. Частин приехала в город у подножия горы почти наугад — подальше от прошлого, где остались одни осколки. Дешёвая аренда, желанная тишина, вакансия в библиотеке. Место, где можно спрятаться и потихоньку зарасти новой, более толстой кожей. Начать всё заново. Она думала, что бежит от своих старых воспоминаний, от преследований. Но еще не подозревала, что въезжает прямо в эпицентр будущего, которое ещё не решило, каким ему быть.       И вот, где-то в самом её эпицентре, в городе у подножия той самой горы, жила та самая обычная девушка. Очень скоро для неё «дежавю» перестанет быть безобидным французским словечком и лёгкими ложными воспоминаниями — оно станет проклятием и приговором. Наказанием за то, что её душа оказалась достаточно тонкой, чтобы слышать, как плачут отменённые миры. И самой большой иронией станет то, что она приехала сюда забыть своё прошлое, а вместо этого станет помнить тысячи чужих.       Мир вступил в эпоху тихого безумия, которое все предпочли не замечать. Удобнее было говорить о стрессе нового времени, о коллективной истерии, о чём угодно, только не о том, что реальность дала трещину. Но трещина была. И она росла.       И вместе с ней растворялся в воздухе последний якорь, удерживавший сознание на краю пропасти. Угасал свет, имя которому — Надежда.