Глава 3

Есть мороженое мы не пошли, и по пути домой Рома отчитывал меня, обвиняя в чёрствости и безответственности. — Какая ответственность, Ром? — негодовала Ксюша. — Ответственность за что? За то, что у Кирилла слишком богатая фантазия? Что он выдаёт желаемое за действительное? Или за то, что два года игнорит Алискины просьбы отстать? — За то, что она сознательно морочила ему голову, а потом придумала дебильную отговорку о какой-то идиотской клятве. Брат сестрой стояли, держась за поручень, лицом друг к другу. — Никто ему голову не морочил, он таким родился, — продолжала отстаивать мою правоту Ксюша, — замороченным и упрямым. На месте Алисы могла оказаться любая приглянувшаяся ему девчонка. — Любая не могла. Если бы я не знал, что вы с Алиской вытворяете это со всеми, я и слова не сказал бы. Но что ты, что она — ни грамма раскаяния. — Ещё немного — и я решу, что ты из тех, кто оправдывает насилие словами «сама виновата». — Насилие я не оправдываю, но прекрасно понимаю, что у любого действия есть закономерное последствие. Скажем, если я выйду на улицу голым, меня заберут в полицию. А если рассыплю хлебные крошки на площади, прилетят голуби и склюют их. Я могу переходить дорогу на красный свет, и, если меня собьёт машина, это логично. — Соберёшься на улицу голым, — Ксюша прыснула, — не забудь предупредить. Мы с Алиской выйдем и поржем. — Да, вам бы только поржать! — Рома отмахнулся. — Короче, я понял. Горбатого могила исправит. — Ты лучше Мартову объясни про закономерные последствия, — не выдержала я, — если человеку сказал сто раз одно и то же, то на сто первый получить по лбу вполне закономерно. Я уже и не думала, что его хоть что-то может пронять. — Это из-за щенка, — откликнулся Рома, — его ребята этим стебут за то, что он бегает за тобой, высунув язык, как выдрессированный пёсик. А теперь ещё и ты это подтвердила. — Вот пусть и не бегает. — Блин, не понимаю, — Ксюша тяжело вздохнула, — Мартов же классный, когда не нависает. Он с любой девочкой у нас в школе может встречаться, чего его так на Алисе переклинило? Рома пожал плечами. — Любовь зла. — Но я-то в чём виновата? Почему я должна его любить? Рома то ли действительно не понимал, то ли просто поддерживал друга из солидарности. — Любить не обязана, но могла быть с ним помягче. Тебе же это ничего не стоит, а ему важно. — Как это «помягче»? — Я воинственно прищурилась. — Помягче?! — одновременно со мной возмутилась Ксюша. — Да он и сейчас без тормозов! Поезд подъехал к станции, и мой взгляд бездумно заскользил по поджидающим его пассажирам, пока вдруг не выхватил из толпы человека в бледно-розовой одежде на костылях. Я бросилась к дверям, чтобы получше разглядеть его, но мы быстро покатились дальше. — Выходим! — крикнула я ребятам. — Он там! — Кто? — удивилась Ксюша. — Фламинго! — Как только двери раскрылись, я вылетела на платформу, едва не сбив с ног возникшую на пути женщину. Входящих было много, а пробираться через них оказалось непросто. Розовое одеяние мелькнуло, исчезая в предпоследнем вагоне, и я едва успела заскочить в него с другого конца, как автоматические двери сомкнулись, отрезая от меня отстающих ребят. Рома замахал руками, показывая, чтобы я дождалась их на следующей станции, и поезд, глухо грохоча, въехал в тоннель. Мы с Ксюшей три года мечтали найти Розового Фламинго. Поначалу почти месяц катались по всему метро, спрашивая о нём попрошаек, музыкантов, играющих в переходах, дежурных по станции и полицейских, потом перерыли весь интернет, надеясь, отыскать свежее упоминание о встрече с ним, но безрезультатно. Потом успокоились и поиски прекратили, однако надежду не теряли никогда. Сколько раз мы обсуждали, что скажем ему, как будем просить, что предложим взамен, а если не согласится, то хотя бы просто выясним, что с нами такое и как с этим жить. Но теперь, с ужасом вглядываясь вглубь вагона, я застыла, не в силах сдвинуться с места. И если бы не грузная, толкающаяся бабка, нацелившаяся на освободившееся сидение, я наверняка так и стояла бы до следующей станции, но от её тычка отмерла и медленно двинулась вперёд. Прошла до вторых дверей, потом ещё немного. Всё спокойно. Никакой суеты или смятения среди пассажиров не наблюдалось, а по проходу, насколько я могла видеть, никто не шёл. Я дошла до конца вагона и потрясённо обнаружила, что никакого Фламинго в нём нет. Нет ни одного человека, хоть отдалённо напоминающего розовую мумию на костылях. Но я уверена, что видела его! Быть может, он вошёл не в четвёртый, а в пятый вагон? Дождавшись остановки, я выскочила из поезда, в надежде перехватить Фламинго на выходе, ведь попрошайки проезжают всего одну станцию. Но из последнего вагона он не вышел и внутри его тоже не было. Произошедшее не поддавалось объяснению, даже с учётом того, что ко всякого рода странностям в своей жизни я уже почти привыкла. Случай с Розовым фламинго произошёл, когда мы с Ксюшей заканчивали восьмой класс и выглядели совсем девчонками: в детских, почти одинаковых курточках, с цветными заколками в волосах и без грамма косметики на лице. Стояла отличная апрельская погода с первым пригревающим солнцем и зябким, но приятно волнующим ветерком. Запрятав шапки в рюкзаки, мы часа два гуляли в одежде нараспашку по Арбату: ели мороженое, обсуждали парней из десятого, фотографировались чуть ли не у каждого фонарного столба и останавливались возле всех музыкантов. Художники зазывали нас позировать для портрета, а возле стены Цоя какой-то парнишка, снимавший трансляцию для своего канала, подарил нам по золотому воздушному шарику. Домой возвращались на метро. Раскрасневшиеся, взбудораженные, смеющиеся над всем подряд. Дурачились на эскалаторе, и тётенька, сидящая внизу, в стеклянной будке, сделала нам замечание по громкой связи, что развеселило ещё сильнее. Влетели в вагон поезда, но садиться не стали, хотя свободных мест хватало, и первым делом повытаскивали телефоны. Обязательный ритуал, ведь в течение пятнадцати минут, пока мы в них не заглядывали, в мире произошло огромное количество событий. Даже в нашем маленьком личном мире и то произошло. — У него новая фотка! — восторженно взвизгнула Ксюша. — Где? — я попыталась отнять у неё телефон, но она не поддалась. — На своём посмотри. Боже, Алиска! Ну почему он такой красивый? Она повернула экран телефона так, чтобы я не могла в него заглянуть и сгорала бы от любопытства. Пришлось открыть профиль Башарова у себя. Мы с Ксюхой обе любили Юру Башарова из десятого «а» и днями напролёт его обсуждали, любовались фотками, бегали на переменах на него «посмотреть», караулили после уроков, чтобы за ним «следить», слушали песни, которые ассоциировались с ним, писали ему с фейковых акков признания и придумывали всевозможные гадания, по которым выходило, что он нас тоже любит — обеих и одинаково сильно. В том возрасте одна любовь на двоих, как занимательное хобби, объединяла, а заодно и развлекала. Это потом мы поняли, что наше восхищение Башаровым было даже не влюблённостью, а лишь ожиданием и поиском любви. Когда я открыла его новую фотографию, где он, широко улыбаясь, позировал, стоя во весь рост на качелях, не смогла сдержать радостного возгласа, и немногочисленные пассажиры в вагоне неодобрительно посмотрели в нашу сторону. Ксюша громко и радостно расхохоталась. — Клёво, да? — Дай воды, — тоже смеясь, попросила я, — аж в горле пересохло. Сунув мне свой воздушный шарик в руку, а телефон в карман, она полезла в рюкзак за водой. Поезд притормозил на станции. Двери открылись, выпуская и впуская людей, потом закрылись. Ксюша протянула мне бутылку, я попила, а потом заметила, что на нас больше никто не смотрит — все взгляды обращены в конец вагона, где, согнувшись в три погибели, медленно передвигался на костылях одноногий человек в бело-розовом одеянии. Лицо он спрятал под глубоким, низко опущенным капюшоном, кисти рук обмотаны бинтами, на единственной ноге красовался высокий шнурованный ботинок с вырезанным носом, откуда торчал белый носок. На одном из костылей была прикреплена обрезанная пластиковая бутылка, в которую он собирал подаяние. Весь вид попрошайки, от бледно-розовых шнурков до такого же цвета варежек, производил жутковато-странное впечатление. В глазах немногочисленных пассажиров читался испуг. Один мужчина, осмелившись, кинул в его бутылку пару монет. Остальные вжались в сиденья, ожидая, когда он пройдет мимо, не останавливаясь. Я поспешно отвела взгляд, как будто этот тип — Скромник из SCP, который, если заметит, что ты на него смотришь, немедленно схватит — и жизнь твоя закончится белыми помехами на чёрном экране. А Ксюша неожиданно издала странный короткий смешок. Не нарочно и не то чтобы насмехаясь над этим человеком, а, как она позже объяснила, смех вырвался сам собой — от неприятного напряжения и оттого, что мы до этого долго смеялись. Как бы то ни было, стоило ей издать звук, как белый гребень капюшона тут же устремился в нашу сторону. Костыли монотонно застучали по полу вагона, мелочь в обрезанной пластиковой бутылке зазвенела, и с невероятной для инвалида скоростью попрошайка возник перед нами. Мы обе оцепенели от ужаса. Головы он не поднимал, но из-под капюшона торчал неприятный острый нос, на котором сидели очки с розовыми стёклами. Узкие сухие губы беззвучно шевелились. — Что? — с вызовом выпалила Ксюша. Надеясь, что он оставит нас в покое, я кинула ему пару монет. Но бело-розовый человек не ушёл, а потянулся к бутылке, которую я держала в руке. Пришлось отдать. Попрошайка поднёс её ко рту, влил в себя порцию воды и, громко сглотнув, осклабился в тёмной, будто бы беззубой улыбке. Мы с Ксюшей едва дышали. Казалось, он стоял так перед нами, страшно улыбаясь, целую вечность. — Больше нет, — наконец, отмерла я. В ответ попрошайка лишь кивнул и снова наполнил рот водой. А потом вдруг, туго надув щёки, шумно распылил её прямо на нас, осыпая фонтаном брызг. От неожиданности и отвращения мы с Ксюшей завизжали. Человек на костылях издал смешок, похожий на тот, что вырвался у Ксюши, и под изумлёнными взглядами наших попутчиков вышел из вагона, как только открылись двери. — С вами всё в порядке? — Пока мы, пребывая в молчаливом потрясении, вытирали ладонями воду с лица, к нам подскочила женщина. — Нужна помощь? У меня есть бумажные платки. — Ничего не нужно, — буркнула Ксюша и, схватив меня за руку, утянула в начало вагона, где никто не видел, что произошло. — Фу какая гадость. Мерзость! — с трудом цепляясь за высокий поручень, принялась отплёвываться она. — Меня, кажется, сейчас стошнит. — Господи, ну зачем ты засмеялась! — Думаешь, я специально? — А что если он заразный? Больной какой-нибудь, и теперь его бациллы осели на нас и мы тоже заболеем? — У меня вся кожа горит! — Она сделала вид, что раздирает скрюченными пальцами лицо. — Может, выйдем? — И что мы сделаем? — Не знаю. Мы с отчаянием посмотрели друг на друга. У Ксюши в глазах застыли слёзы. И тут раздался голос: — А что он вам сказал? Какой-то парень лет двадцати явно прошёл за нами через весь вагон. — Фламинго вам что-то говорил? Круто увидеть его вживую. Я сам хотел к нему подойти, но успел только сфоткать. — Фламинго? — морщась переспросила Ксюша. — Ну да. Разве вы не знаете?! — удивлённо воскликнул парень. — Это же Розовый Фламинго. Мемный чел. Почти легенда. — Он в нас плюнул, — с упрёком ответила я. — Что теперь с нами будет? Парень беззлобно рассмеялся. — Без понятия. Попробуйте погуглить. Когда парень отошёл, мы полезли в телефоны и выяснили, что Розовый Фламинго — известный персонаж московского метро. Где-то писали, что он страшный тип и привязывается к женщинам и детям с одному ему понятными целями, в других записях утверждалось, что он совершенно обычный человек, живущий своеобразной, но безобидной жизнью. Однако ни та, ни другая, ни какие-либо ещё версии нам не помогли. Нигде не говорилось о том, чтобы он в кого-нибудь плюнул или облил водой. Да вообще не было хоть сколько-нибудь достоверной информации, одни лишь домыслы и байки. На следующий день я проснулась с тяжёлой головой, перегруженная и разбитая, будто всю ночь решала сложнейшие задачки по математике. Ничего не болело, и температура не поднялась, но внутри меня образовалась странная обеспокоенность, неясное, переполненное волнением ожидание, словно что-то должно произойти. Необязательно плохое, но определённо важное. Тогда я ещё не умела распознавать оттенки этих ощущений, слышать, видеть и считывать знаки, замечать скрытое, формулировать вопрос и уж тем более не связывала эти чувства с неприятным инцидентом в метро. Я не рассказала об этом Ксюше, потому что не знала, как объяснить, а она по тем же причинам не рассказала мне. Мы просто в этот день почти не разговаривали, пребывая каждая в своём новом странном состоянии и списывая происходящее на магнитные бури. На английском я сразу поняла, что меня не спросят, а за прошлый тест я получу четвёрку. На биологии весь урок ждала появления завуча, которая вместо этого заявилась на физре. А в классе химии, заметив старую надпись на парте «Лена — проблема», догадалась, что речь идёт о девчонке из 9 «б». В столовой до меня донёсся обрывок чьей-то фразы «Придётся вернуться», которая сидела в голове до тех пор, пока по дороге домой я не вспомнила, что оставила пакет с формой в раздевалке. На перемене мы с Ксюшей наткнулись на Башарова, но даже не обратили внимания на цвет его рубашки и не заметили, посмотрел ли он на нас. Вместо этого я думала, что хочу прокатиться на мотоцикле и научиться играть в шахматы. Никогда прежде подобные мысли не приходили мне в голову, точно так же, как и не было интереса к новостным лентам в интернете. Однако в этот странный день я впервые открыла их и принялась читать всё подряд, не останавливаясь ни на чём конкретном, не особенно вникая в суть, не выбирая тему или специфику событий. Просматривала их, будто пытаясь что-то найти, но не понимала, что ищу. А вечером выяснилось, что папа продал машину и теперь у нас будет новая. Ничего особенного, и всё же, узнав это, я сразу успокоилась, будто ждала именно его. Однако на другой день странности продолжились. В звуке работающей посудомоечной машины мне почудился неразборчивый шёпот, предупреждающий, что йогурт просрочен, с вешалки свалился школьный пиджак, и я вдруг решила его надеть, хотя обычно носила пуловеры или шерстяные кофты. Позже пиджак пригодился, чтобы спрятать в его карман шпаргалку, когда на физике перед контрольной заставили сдать телефоны. Песня предсказала мне дождь, а на старой прошлогодней фотке в телефоне обнаружила число 56. От того, что всё это так резко на меня навалилось, вдруг стало казаться, что я схожу с ума, и мне было страшно признаться в этом даже лучшей подруге, от которой у меня в жизни не было тайн. Через три дня Ксюша сама пришла ко мне и объявила: — Я тебе сейчас кое-что скажу, только поклянись, что выслушаешь до конца и не будешь смеяться. С облегчением откинув версию сумасшествия, ведь невозможно одновременно и совершенно одинаково сходить с ума, мы возомнили себя чуть ли не волшебницами, способными предвидеть будущее. Однако длилась эйфория недолго: очень быстро стало понятно, что плохого в этом знании намного больше, чем хорошего. Во-первых, если должно было случиться нечто дурное, мы начинали замечать тревожное повсюду. В доносящемся издалека вое сирен, в слоганах на рекламных щитах, в соринке, попавшей в глаз, в опрокинувшемся стуле и сколе на лестничной ступеньке. Страшные сны, чудные видения, оживающие тени и голоса из ниоткуда. Причём каждое отдельно взятое явление было осознаваемо и объяснимо, но, преломляясь через наше сознание и имея массовый характер, знаки сливались в параноидальное состояние помешательства. Нет, хорошее мы тоже могли предчувствовать, но плохого всегда оказывалось больше. Во-вторых, даже если мы приблизительно догадывались, что именно должно произойти, то далеко не всегда получалось это изменить. Так, Ира Леонова сломала палец, хотя мы её предупреждали, чтобы в тот день не выходила из дома, и она даже послушала нас, но, затеяв уборку в своей комнате, уронила на ногу утюг. Мама посмеялась над моими опасениями, что она потеряет телефон, а через два дня его вытащили у неё из кармана в магазине. Мы с Ксюшей бойкотировали школьный поход в театр, но Бобров всё равно подцепил там гадкий вирус и заразил весь класс. О чём-то глобальном и говорить было нечего. Когда в новостях писали о несчастных случаях или катастрофах, мы смутно ощущали некую особую сопричастность, но вмешательство в подобное существенно превышало наши возможности. Вдоволь наигравшись в провидиц и намаявшись, мы с Ксюшей дружно решили, что больше этого не хотим. Пытаясь отыскать Розового Фламинго, катались неделями на метро, перерыли весь интернет в надежде получить хоть какие-то ответы, даже сходили к двум экстрасенсам и одному магу. Однако поиски успехом не увенчались, а эзотерики поразили нас исключительно актёрскими и коммерческими талантами, содрав кучу денег, но не ответив вразумительно ни на один вопрос. По-настоящему нам помогла только прабабушка Иры Леоновой, когда мы зашли навестить Иру. Несмотря на наши настойчивые просьбы никому ничего не рассказывать, Леонова всё же разболтала, что мы пытались уберечь её от перелома, и прабабушка позвала нас к себе в комнату, велев плотно прикрыть за собой дверь. Старушка полулежала на высоких подушках в кровати, но выглядела весьма бодро. Гордо поднятый подбородок, аккуратная стрижка, внимательный взгляд, громкий уверенный голос. — Я кандидат физико-математических наук, — завидев нас, объявила она, — сообщаю для информации, чтоб вы знали, что ни в какую магию и прочую чушь я не верю. Мы растеряно встали около кровати. Присесть нам не предложили. — Всё, что вам кажется непонятным, является исключительно результатом сложной работы головного мозга, обрабатывающего информацию из внешнего мира и выводящего вероятности из тысяч происходящих вокруг событий, которые без должного фокуса остаются за пределами вашего внимания. — Э-э-э, — растеряно протянула Ксюша, — и что это значит? — Только то, что вы отлично научились слушать свой внутренний голос или, проще говоря, у вас отличная интуиция. Эйнштейн говорил: «Интуитивный разум — это священный дар, а рациональный — верный слуга». — Понятно, — сказала я, потому что не знала, что ещё сказать. — Я позвала вас потому, — прабабушка перешла наконец к делу, — что мне не хочется, чтобы вы забивали Ирочке голову своимипредсказаниями и предчувствиями. Она у нас готовится поступать в математический класс, и эта антинаучная ерундистика настраивает её на нерабочий лад. — Мы просто хотели помочь, — оправдываясь, пробормотала Ксюша. — Ну и? Помогли? — старая женщина скептически скривилась. — Но кто же мог предположить, что она уронит утюг? — ответила я, чувствуя, как закипает негодование, оттого что Ира на нас донесла. — В том-то и дело! — Подбородок старушки задрался ещё выше. — Способность использовать священный дар напрямую зависит от работы верного слуги. — В смысле? — Ксюша озадаченно поморгала. — От мозгов зависит! Это ты понимаешь?! И если их мало, то ваши интуитивные домыслы только вредны. — Если вы такая умная, — Ксюша воинственно скрестила руки на груди, — то наверняка должны знать, как от этого избавиться. Как перестать замечать эту информацию внешнего мира? Он нас не просто информирует, а уже забомбил всякой фигнёй, которую мы не в состоянии переварить. — Это легко, — фыркнула она, — правило номер один: если тебе вдруг что-то показалось, немедленно забудь. Правило номер два: никаких взаимосвязей и домыслов. Сон — это просто сон, а сновидения — субъективное восприятие образов. Вороны каркают, потому что они не кукарекают, а зеркала бьются из-за неуклюжих людей. И, наконец, правило номер три: всё, что ваше, должно оставаться только вашим, иначе это превращается в коллективную фантазию, лишь отдалённо имеющую отношение к действительности. — Но мы же не можем не рассказывать друг другу о своих переживаниях! — удивилась я. — Мы же лучшие подруги! — Можете! — отрезала женщина. И пускай разговор состоялся не особенно приятный, а прабабушка Иры нас не переубедила, её правила мы решили всё-таки применять, и это действительно сработало. Я так глубоко погрузилась в эти воспоминания, что совершенно не заметила, как подъехал следующий поезд и Ксюша с Ромой подскочили ко мне. — Ты его видела? Разговаривала? — Ксюша горела от возбуждения. — Что он сказал? — Ничего не сказал. Его там не оказалось. — То есть как?! — разочарованно воскликнул Рома. — Вся эта беготня просто так? Ну ты, Серова, даёшь! Восемнадцать лет тебя знаю, и всё равно каждый день что-нибудь новенькое. — Прости. Я сама расстроена. — Мне это не нравится, — серьёзно сказала Ксюша. Я обречённо кивнула.