Глава 5

В первый раз я влюбилась в детском саду в мальчика по имени Серёжа, потом в Вадика, после в Гришу. С Гришей мы даже собирались пожениться, но его мама сказала, что Гриша ещё не готов к серьёзным отношениям, и я решила, что тоже не готова, потому что мне уже тогда начинал нравится Вова. В школе я сразу влюбилась в Славика, а он в Ксюшу, но Ксюше нравился Мишка, который хотел стать Железным человеком и которому на нас было плевать. А поцеловалась я впервые в третьем классе, не по-настоящему, конечно, но я всё равно очень впечатлилась, и мы с Ксюшей, опережавшей меня в этом вопросе на два месяца, пришли в выводу, что поцелуи лучше конфет, но хуже мороженого. Правда, вскоре выяснилось, что бывают и противные поцелуи, особенно когда к тебе лезет с ними кто-то неприятный, сопливый или вонючий. Так что в своих симпатиях мы стали разборчивее. «Школьная любовь, как заноза, — сказала как-то Ксюшина мама, — засядет и нарывает потом». И мы с ней согласились, но совсем не влюбляться всё равно что никогда не смеяться, не танцевать, не видеть заката, звёзд, не пробовать шоколадный коктейль, не радоваться подаркам, не наслаждаться горячим душем и не лежать на траве, наблюдая за плывущими облаками. Это значило иметь каменное сердце и пустую, как пересохший фонтан, душу. На математике мы занимали предпоследнюю парту у окна, спрятавшись за спинами Проскурина и Лу. Симпатии в данном случае значения не имели. Просто за ними удобно болтать или сидеть в телефонах так, чтобы математик не заметил. Иван Сергеевич очень огорчался, обнаружив, что кто-то может не интересоваться математикой. Не ругался и не орал, а просто тяжело вздыхал и горестно качал головой. Ему слегка перевалило за тридцать, и он был нормальным, даже приятным мужчиной без перегибов. Ашки его обожали и говорили, что он шарит. У них на уроках постоянно кипели бурные обсуждения, споры, проводились командные игры по нестандартному решению задачек и тесты на логику. Но его и брали в школу специально для маткласса, дали классное руководство и персональные допы для них три раза в неделю —это называлось матклубом. С этим классом он оживал, а с нами просто возился, как с беспомощными малышами, снисходительно раздавая тройки и четвёрки. К доске почти никогда не вызывал, домашку не проверял и напрягал только прошлогодними базовыми ЕГЭ. Красавцем Ивана Сергеевича сложно назвать, но на твёрдую пятёрку он вполне тянул, а когда приходил в костюме и галстуке, то и на шестёрку. Мы с Ксюшей считали его старым, но школьные училки, даже зная, что он женат, всё равно вились вокруг него роем. А уж когда этой осенью прошёл слух, будто его бросила жена, активизировались со страшной силой. Однако ни на какие знаки внимания Иван Сергеевич не отвечал, сначала ходил с трагическим видом, а потом пропал на две недели. По официальной версии взял больничный, но все знали, что у него случился запой. — Я поняла, что тебе нужно сделать, — сказала Ксюша под монотонный бубнёж математика. — Как сегодня утром проснулась, так сразу и поняла. Тебе нужно его выманить! Заставить проявиться. Сделать то, что его заденет. — В хорошем смысле? — В любом. — Но лучше в плохом. Пусть расстроится или разозлится. — Например? — Ну… не знаю. Постригись. — Ты что?! У меня же договорённость с родителями. — Может, тебе заболеть? Не ходить в школу, чтобы он страдал. — Мне по географии и общаге трояки нужно исправить до конца года. — Ну поругайся с кем-нибудь. Пусть тебя кто-то обидит при всех, ты будешь страдать, а он переживать. — Если меня кто-то обидит, с Мартовым проблем не оберёшься. — Твой Мартов достал уже. — Знаю. — Но если бы ты с ним встречалась, никакой Гудвин тебе не стал бы писать. — Кто такой Гудвин? — развернувшись, Проскурин положил локоть к нам на парту. — Никто, — Ксюша состроила кокетливую мордочку. — Поэтому вы пол-урока его обсуждаете? — Мы книжку обсуждаем, — нашлась подруга. — «Волшебник Изумрудного города». Знаешь такую? Плечи Лу, прислушивающегося к нашему разговору, затряслись. — Мартов тоже из книжки? — продолжил ироничный допрос Проскурин. — Аксёнов на нас уже смотрит! — я пихнула одноклассника в плечо, но было поздно. — Девочки, — математик выдержал укоризненную паузу, — у вас очень несерьёзное отношение к моему предмету. Или, быть может, вы не собираетесь поступать в вуз? В его взгляде читалась внутренняя боль. — Собираемся, — пристыжено отозвалась я. — В таком случае вам стоит хоть немного меня послушать! — Учитель выдержал многозначительную паузу. — И очень прошу тебя, Алиса, придумай, пожалуйста, способ убирать волосы, они отвлекают. — Кого отвлекают? — не поняла я. — Тебя же саму! Он пошёл дальше, выкладывая на парты тесты, а я, глядя ему вслед, поняла, почему жена его бросила. Эта мысль возникла просто так, из ниоткуда. Я ничего об Иване Сергеевиче не знала и не испытывала к нему ни капли неприязни, скорее наоборот. Но то, что я подумала про его жену, было из области неизвестно откуда берущихся знаний, которые рождали во мне предчувствия. Порвавшийся чайный пакетик означал, что нужно перестать суетиться, рекламный звонок предвещал неприятный разговор, а найденная на улице перчатка предостерегала от собственной потери. — Странный Аксёнов сегодня, — сказала Ксюша, когда мы вышли на перемену . О своих предчувствиях, знаках или видениях она, тщательно соблюдая правила Ириной прабабушки, никогда не упоминала. — Интересно, почему его жена бросила? — спросила я . — Потому что он газлайтер. — Думаешь? — Он разговаривает с нами как с умственно отсталыми, словно мы ущербные или маленькие. — Математики все такие. Ромка теперь тоже. — Да, нет. Он и с нашими нормально. А Веню вообще хвалит постоянно. — Может, женоненавистник? — Девчонки-ашки его обожают. — Чёрт! — резко остановившись, спохватилась я. — Я телефон на стуле оставила. — Как это? — Сунула его под попу, когда Иван Сергеевич тесты раздавал, и забыла. — Вот, блин! Мы кинулись обратно в класс, он уже заполнился ашками, и на моём месте сидел Кеша Ершов. Тот ещё тип, с которым без должного повода я старалась не пересекаться. Ксюша считала его интересным, а я опасалась. У него было резкое, острое лицо с большим широким ртом и длинным носом, привлекательное и непривлекательное одновременно. Когда он наклонял голову и из-под рваной стрижки вороньих волос торчал только его нос, он казался даже страшным, но, стоило ему посмотреть на тебя в упор, как отвести взгляд было невозможно. Он словно цеплял на крючок и держал столько, сколько хотел сам. Ершов был общительным, разговорчивым и обаятельным, однако по-настоящему ни с кем не дружил и существовал сам по себе. — Я оставила на стуле телефон, — выпалила я до того, как он успел меня заметить. — Что, прости? — медленно повернувшись, Кеша демонстративно уставился на мои коленки. Я не возражала. Лучше пусть смотрит на ноги, чем в глаза. У меня уже имелся плачевный опыт попасться в ловушку его взгляда, и те чувства, которые я испытала, мне не понравились. Так бывает, когда стоишь у самого края на большой высоте, и предательский внутренний голос уговаривает тебя прыгнуть. — Давай быстрее, — поторопила его Ксюша, — у нас биология. — Какие-то проблемы? — позади меня нарисовался Мартов. — Алиска забыла телефон, а Ершов не хочет отдавать, — наябедничала Ксюша. — Гони сюда! — Кирилл протянул Ершову руку, а тот поднял голову и впился в меня взглядом. Я торопливо отвернулась. — Кажется, он ей не нужен, — с усмешкой сказал Ершов, но краем глаза я заметила, как он сунул руку в карман. В класс вошёл Иван Сергеевич, увидел нас и неодобрительно покачал головой. — Почему вы здесь? Покиньте, пожалуйста, класс. — Покинем, только пусть сначала Ершов отдаст телефон! — потребовала Ксюша. — Иннокентий, — официально обратился к Ершову математик, — будь добр, верни девочкам телефон. А ты, Кирилл, садись на место. — Иннокентий, — не удержавшись, прыснула Ксюша, — как ты живёшь с таким именем? — Я тебе после уроков расскажу, — Ершов перевёл взгляд на неё, и я облегченно выдохнула. — Ладно, пожалуйста, отдай, а то биологичка нас не пустит, — попросила я как смогла ласково, и это сработало. Достав из кармана мой телефон, Ершов выложил его на парту. — Будешь должна. Мне очень не хотелось, чтобы Гудвином оказался Ершов. Из всех возможных подозреваемых он сильнее остальных напоминал того, кто способен написать пугающее любовное письмо, и меньше всех того, кто вообще умел любить. Наши мамы подружились сразу, как только Михайловы, так мы называли всю их семью, хотя у Ромы и его мамы Альбины фамилия Бондарь, въехали в соседнюю квартиру. Ксюшина мама тётя Лариса была беременна ею, Роме, сыну её младшей сестры Альбины, исполнился год, а мне только пять месяцев. Тётя Лариса и Альбина родом из Нижнего Новгорода, а дядя Серёжа из Москвы, женившись, он решил перевезти тётю Ларису в прежде пустовавшую бабушкину квартиру, но та переезжать без сестры отказывалась. Родных у них не осталось, а у Альбины был маленький ребёнок без отца, и ей требовалась помощь, так что дяде Серёже пришлось забрать обеих. Альбина с утра до вечера работала, а тётя Лариса с моей мамой постоянно гуляли вместе, ходили в поликлинику, магазины, присматривали за нами, чтобы дать друг другу поесть, помыться и поспать. Они сразу отлично поладили. Папы же сошлись чуть позже, когда у моего отца начались проблемы на работе и дядя Серёжа предложил ему перейти к ним в банк. До конца детского сада моим лучшим другом был Ромка, Ксюша же у нас считалась малышкой. Но в первый класс мы с ней пошли вместе, потому что тётя Лариса, устав от многоэтапных подготовок к школе, решила, что не в состоянии ещё один год рисовать кружочки и палочки в прописях. Теперь мы были одной семьёй. Наши родители ни дня не могли обойтись без общения. Мамы по вечерам обязательно собирались минут на двадцать у нас на кухне перекинуться новостями, папы вместе смотрели телевизор или спускались к подъезду покурить. У квартир был общий тамбур, и мы беспрепятственно ходили туда-сюда. А по субботам в обязательном порядке устраивались посиделки. Накрывали стол, готовили или заказывали что-нибудь вкусное, играли в настольные игры, пели караоке, иногда даже танцевали. И это было здорово, потому что я не знала семей, где было нечто подобное. После школы большую часть времени Ксюша проводила у меня, ведь они с Ромой делили одну комнату на двоих, а это доставляло немало неудобств. Ксюшу я очень любила и привязалась к ней, как к сестре, но порой её было слишком много. Она громко разговаривала, бурно выражала эмоции, не могла молча просидеть и десяти минут, энергия выплёскивалась из неё, как из переполненного сосуда. Ксюша из тех, кто врывается утром в комнату, отдёргивает шторы и кричит:«Подъём!» Она пела песни по дороге в школу, а после уроков мчалась домой, потому что дико хотела есть. Уроки Ксюша учила так, словно вела военные действия, расхаживая по комнате, размахивая руками и комментируя каждое предложение из учебника. Сообразительности ей было не занимать, но на сложные задачки, как и на презентационные проекты, не хватало терпения, а стихи она зубрила прямо перед уроком и, с лёгкостью ответив, мгновенно забывала. Единственное, что она делала с поразительной усидчивостью и энтузиазмом, — писала сочинения, да такие объёмные, что наш Ионыч за голову хватался. — Странное дело, — с тяжёлым вздохом Ксюша закрыла тетрадь, — все только и говорят, что нужно сосредоточиться на учёбе, мол, осталось совсем немного потерпеть, а потом отдыхай сколько влезет. Но ты не поверишь, Алис, мне никогда так сильно не хотелось влюбиться. Я просто умираю без любви, понимаешь? Солнце, трава, запахи, тёплые вечера и поздние закаты — всё создано для любви именно сейчас. Сегодня и завтра, а не когда-то потом… Кажется, я душу готова отдать за головокружительный поцелуй со вкусом лайма и рома. — Да ты даже не знаешь, какой вкус у рома! — Своё сочинение я уже закончила, поэтому с чистой совестью глазела в окно. — Это неважно. — Ну влюбись, что тебе мешает? — Школа, экзамены. И потом… я не знаю в кого. — Влюбись в Стёпу, он только этого и ждёт. — Уже не смогу. Перегорело! Было что-то, но погасло. — Собираешься влюбиться в Лу? — с подозрением спросила я. Ксюша промолчала. — Не связывайся с Лу, он пофигист, и потом, пока ты его у Марго отбивать будешь, осень наступит. Да и какой от него толк, кроме внешности? — Так мне больше и не нужно. На фотках он здорово получается, будет что оставить для истории. А ещё интересно, как он целуется. — Нет, Это плохой вариант. Я против! — Прекрасно. Ну давай я зачахну под грудой учебников и навеки останусь старой девой, так и не узнавшей вкус рома. — У моего папы в баре бутылка стоит с пиратским кораблём на этикетке. Принести? — Тебе хотя бы Гудвин пишет, и Мартов докапывается, а у меня никого нет. — Ну конечно. А кого Матвей три дня назад в кино звал? — С ума сошла? Это же Матвей! — И чего? — Того! В него можно влюбиться по-настоящему и надолго. А оно мне надо? — А как же вкус рома? Ксюша мечтательно смотрела в пространство. — Да, у него это точно есть. — Тогда в чём проблема? — Ты же знаешь в чём! — Она неожиданно разозлилась. — Я и в Новый год от него поэтому сбежала и сейчас не хочу. Сегодня он с одной, завтра с другой, а я не намерена страдать. — Ксюш, ну вот, если по правде, я вообще не помню, чтобы ты хоть когда-нибудь страдала. — Потому и не страдала! — она резко встала. — Я за чаем. Тебе принести? Я кивнула, и она пулей вылетела из комнаты. Матвей Ксюше точно нравился и достаточно сильно. Ей не нужно в этом признаваться, мы знали друг друга лучше, чем самих себя. Благодаря азартному характеру Ксюша любое препятствие воспринимала как вызов, однако с Матвеем что-то пошло не так. Я предполагала, что в новогоднюю ночь он сделал нечто, что её серьёзно напугало, но не могла представить ничего, о чём бы она мне не рассказала. Ксюша принесла две розовые чашки в виде разделённых половинок сердца, на одной было написано «Ме», на другой «You» — мой подарок ей на шестнадцатилетие. Моя половинка называлась «You». Чай был горячий, и я отставила его в сторону. — Садись! — Я похлопала по стулу, с которого она так резво вскочила. — Что такое? — Ксюша насторожилась. — Кажется, я кое-что поняла. — Что? — Она выжидающе замерла. — Ты что-то почувствовала, да? Что-то плохое, связанное с Матвеем? Что-то, что может случиться, если ты станешь с ним встречаться, поэтому мне не сказала? — Да, поэтому, — она смотрела прямо, — и сейчас не скажу. — Хорошо, — согласилась я, — но можешь хотя бы намекнуть? — Нет. — Надеюсь, никто не умрёт? — я брякнула это просто так, полушутя, но серьёзность, с которой она ответила, меня напугала. — Не знаю. — В смысле? — Всё, Алис, правило номер три в действии. И давай закроем тему! Если я и стану встречаться с Матвеем, то только для того, чтобы навредить себе.