Часть 1. Пробуждение.

Кэролайн просыпается медленно; ей теплее, чем обычно, она укутана одеялами с тёмно-синими и белыми полосами. Но дело не в одеялах — и не в чёрной мебели, уставленной фотографиями. Первым тревожным звоночком становится рука, обнимающая талию, и притягивающая её глубоко в чужое пространство. Это объятие ей не знакомо, несмотря на то что телу вполне комфортно. Ей удаётся выбраться — точнее, вылететь — из постели и с глухим стуком рухнуть на пол. Когда она снова высовывает голову, готовая либо драться, либо бежать, Клаус смотрит прямо на неё. И он выглядит более сбитым с толку, чем она когда-либо его видела, и каким-то раненым, будто не понимает, что происходит или с чем столкнулся. — Кэролайн? — Его голос сонный, хрипловатый и очаровательный — тот оттенок, который она старательно игнорирует. — Какого чёрта, Клаус!? — рычит она. — Это уже перебор! Где я?! Сердце бешено колотится; дело не в том, что Клаус её пугает — хотя должен бы, — просто это слишком неожиданно. — Я... не могу… — Клаус сбрасывает одеяло. — Кэролайн, я не могу... Кэролайн вскакивает, разъярённая: — Не можешь что, Клаус?! Понять долбанный намёк?! Потому что, скажу честно, похищать меня — точно не способ завоевать мою симпатию, ты тупой… — Я не слышу, — резко бросает Клаус. — Я не чувствую запахов. Не слышу. Вообще ничего. Кэролайн замирает. — Что? На лице Клауса проскальзывает выражение — смесь абсолютного ужаса и потрясения. — Я человек. Кэролайн смотрит на него достаточно долго, чтобы осознать, что ее сердце колотится, а легкие работают, и она уже целую вечность не чувствовала себя такой живой. Она всегда была голодна, всегда держала под контролем жажду — а сейчас всё это исчезло. — Я тоже, — шепчет она. Клаус сглатывает — звук слишком громкий в просторной спальне. Он так и не двинулся с края кровати и выглядит немного нелепо в мягких голубых пижамных штанах и серой футболке. Кэролайн оглядывает комнату — скорее чтобы не смотреть на него, — но взгляд цепляется за миллионы деталей, и она не знает, на чём остановиться. Внезапно она бросается к комоду, потому что замечает знакомую фотографию — она с Бонни, Еленой и Мэттом, ещё до того, как Стефан и Деймон появились в их жизни. Такие юные. И на мгновение её утешает мысль, что даже в таком странном мире у неё всё ещё есть Бонни, Елена и даже Мэтт. Рядом стоит ещё одна фотография в изящной серебристой рамке, и Кэролайн несколько секунд тупо смотрит на неё, потому что она просто ни хрена не понимает. Это определённо она — только старше. На лице лёгкие морщинки от смеха, волосы длиннее и мягкими волнами ложатся на плечи, но глаза всё те же. И эта старшая Кэролайн — потрясающая. Она смеётся широко, открыто, так, будто её счастье невозможно удержать внутри. Кэролайн не помнит, чтобы когда-то была настолько же счастлива. Эта Кэролайн выглядит так, будто никогда не слышала ни о Деймоне Сальваторе, ни о Кэтрин Пирс, ни о вампирах вообще. Фотография черно-белая; контраст между белым платьем Кэролайн и черным костюмом мужчины рядом с ней поражает, но не так сильно, как тот факт, что мужчина на фотографии — Клаус. Он тоже старше, но ухмылка всё та же, и он смотрит на неё так, будто она — единственное, что имеет значение во всём мире. Кэролайн словно получает удар под дых, и ощущение только усиливается, когда она опускает взгляд на свою руку и видит кольцо, поблёскивающее на пальце. Оно потрясающее и полностью в её стиле, и Кэролайн ненавидит, что теперь, когда она его увидела, ничто другое с ним не сравнится. Она резко оборачивается к Клаусу, который всё ещё не сдвинулся с места. — Клаус, я выгляжу старше? Клаус поворачивается к ней будто автоматически. Кэролайн почти жаль его — для тысячелетнего вампира внезапно стать человеком, наверное, шок. Он моргает медленно, но наконец отвечает: — Да. И волосы длиннее. Кэролайн смотрит на свои удобные пижамные шорты и спутанные волосы, спускающиеся чуть ниже груди. Если бы она раньше обратила на него больше внимания, она бы заметила, что и Клаус изменился. Вокруг глаз у него тоже залегли «гусиные лапки» от улыбок; он стал мягче, но всё ещё в отличной форме, что заставляет Кэролайн снова его ненавидеть за то, что он такой чертовски привлекательный, — и он выглядит… счастливее.  И это ему идёт. — Мы женаты, — шёпотом произносит Кэролайн, и слова эхом разносятся по тихой спальне. Клаус даже не вздрагивает — просто смотрит на кольцо на своей руке. — Это сделал не я, Кэролайн, — тихо говорит он. — Я знаю, ты думаешь, что это я, но… Кэролайн отмахивается: — Я не думаю, что это ты. Ты бы никогда не стал превращаться в человека ради девушки — ты бы даже не стал притворяться смертным. Клаус откидывается на кровать и закрывает лицо руками. Она никогда не видела его таким уязвимым — и Кэролайн выбрасывает свою неприязнь из головы. Сейчас есть вещи куда важнее. И Клаус — единственный знакомый человек в этом новом мире. Она изучает снимки на комоде, находит другие фотографии с их свадьбы, фото с друзьями; есть снимки Бонни и Джереми, Деймона и Елены. Они выглядят так же, и Кэролайн внезапно остро их не хватает. Но именно снимок маленькой девочки с голубыми глазами Клауса и светлыми волосами заставляет её сорваться с места и броситься в коридор в поисках детской комнаты. Там ничего нет — только ванная, кабинет и одна единственная гостевая комната. Она спускается по лестнице в уютную гостиную, переходящую в кухню и столовую. Дом небольшой, но со вкусом оформленный, и Кэролайн ненавидит, что узнаёт себя в каждой детали. Даже книжные полки заставлены её любимыми книгами, а кухня — всеми продуктами, которые она ела, когда была человеком. Она опускается на пол в гостиной — ноги подкашиваются при виде картины на стене. На ней — она сама, лежащая на траве и обнимающая ту самую маленькую девочку. Обе выглядят почти живыми, и Кэролайн едва сдерживает восхищение поражённая красотой полотна. Не трудно догадаться, что написал картину Клаус. Он появляется спустя минут двадцать; идёт медленно, осматривая каждую деталь, и хотя он взял себя в руки позже, чем она, сейчас выглядит куда собраннее. Он останавливается перед картиной, возле которой Кэролайн всё ещё сидит. — Я написал это, — говорит Клаус. — Я чувствую. Это мой стиль, мои мазки. И всё же я никогда этого не писал. Я никогда не видел эту девочку, хотя она — вылитая Ребекка в детстве. — Думаю, она и есть Ребеккина, — шепчет Кэролайн. — Она есть и на фото наверху. Клаус протягивает руку и едва касается картины кончиками пальцев. — Я должно быть люблю её. Кэролайн резко поворачивается к нему — слова слишком ошеломляющие, особенно из его уст. — Что? Клаус смотрит на неё, уголки губ приподнимаются в слабом подобии улыбки. — Я вложил в эту картину столько заботы, это видно в каждом мазке. В этом мире, или сне, или где бы мы ни были… я должен любить её. Кэролайн не упоминает, что он вложил не меньше заботы и в её собственное изображение — хотя это правда. Клаус прав. Но сейчас это не имеет значения. — Нам нужно к Бонни. Клаус сжимает пальцы в кулак и решительно кивает: — В этот раз, дорогуша, я полностью согласен. Он помогает ей подняться, и она идёт к двери у лестницы. Открыв её, она находит не гараж, а студию Клауса. Большая комната, заставленная наполовину законченными полотнами. В отличие от той студии, что он когда-то показывал ей, здесь светло, и многие картины — в цветах, которые Кэролайн никогда бы не ассоциировала с ним. На многих — она. Её глаза смотрят как минимум с трёх полотен, на двух — карандашные наброски её в постели; на многих — та маленькая девочка. Клаус смотрит на всё это немного беспомощно, затем закрывает дверь. Кэролайн не останавливает его.

***

Они в конце концов находят машину Кэролайн, припаркованную у дома, а ключи — в кармане её куртки. Всё вокруг кажется знакомым; это всё ещё Мистик Фоллс, просто другой район, не тот, где она выросла. Когда они проезжают мимо её старого дома, машина мамы стоит у подъездной дорожки. Но Кэролайн не хочет останавливаться, не хочет видеть мать постаревшей… или увидеть, и понять, что теперь она её не знает. Они едут молча; Кэролайн чувствует себя пойманной в ловушку собственных страхов. Давненько она не ощущала того же тревожного, неконтролируемого ужаса и паники, что царили в её юности. Отчасти она чувствует себя притуплённой, заглушённой — её эмоции потеряли ту бритвенную остроту, которую им придавала вампирская сущность. И в то же время она чувствует, будто тонет. — Ненавижу быть человеком, — наконец произносит она, и Клаус бросает на неё взгляд с водительского сиденья. — Я знаю, что не имею права жаловаться, потому что тебе, наверное, всё это кажется ещё более странным. Я хотя бы помню, какой была, будучи человеком… это было не так уж давно. Но иногда я забываю, как сильно я это ненавидела. Клаус кивает: — Всё не так плохо, как я помню. Его пальцы крепче сжимают руль, и Кэролайн думает, что на этом он остановится, но спустя несколько секунд он добавляет: — Есть вещи куда хуже, чем видеть эту сторону смертности. Кэролайн тяжело вздыхает: — Всем вампирам, наверное, не помешало бы время от времени это вспоминать. Клаус не отвечает. Вместо этого он резко вытягивает руку и указывает вперёд: — Разве это не дом двойника, милая? Кэролайн мгновенно оборачивается, и, конечно же, дом Елены стоит на том же месте, где всегда стоял; на нем нет на единого следа копоти. Трава зелёная, а вдоль дома — те же бегонии, которые мама Елены сажала каждую весну. Но самое странное зрелище — Джереми, который гоняется за маленьким мальчиком, поливая его из шланга. — Останови. — Клаус послушно выполняет её просьбу, и прежде чем Кэролайн успевает осознать, что делает, она уже выскользнула из машины и стоит у забора Гилбертов, зачарованно глядя на дом. Джереми прекращает водяную погоню роняя шланг: — Кэролайн? Что случилось? Мы не знали, что ты собиралась зайти. Маленькое личико выглядывает из-за забора и улыбается ей; у мальчика нет переднего зуба, а глаза такие тёмные, что почти чёрные. Кэролайн мгновенно проникается к нему нежностью — возможно, поэтому он и решается произнести слова, от которых она замирает. — А где дядя Клаус? Клаус появляется рядом с ней так внезапно, будто его призвали, и мальчишка радостно визжит и пулей несётся в дом. Джереми смеётся над его шаловливым поведением и машет им, приглашая во двор. — Простите, Грейсон сегодня на взводе, — говорит Джереми. — Бонни сейчас выйдет, она переодевала Эбби. Заходите, я только шланг уберу. Кэролайн на мгновение пытается сложить все услышанные от Джереми слова в какую-то логичную картину, но быстро понимает: в этой идиотской вселенной ничто не поддаётся логике — особенно то, что милые дети называют Клауса «дядей». Клаус выглядит не менее ошарашенным, чем она, что не слишком утешает, хотя он держится куда лучше. Кэролайн же ощущает, как у неё дрожат руки под грузом всех этих дурацких намёков и ожиданий, которые вываливает на них этот мир. Рука Клауса скользит в её ладонь так естественно, будто делала это уже тысячу раз. Оба застывают на бесконечное мгновение. И неожиданно именно Клаус первым отдёргивает руку, глядя на неё так, словно она его предала. — Я не… — Клаус мрачно хмурится, и это, пожалуй, первое привычное выражение, которое Кэролайн видит на этом новом-и-старом лице. — Я передумал. Быть человеком — определённо переоценено, дорогуша. Кэролайн фыркает и открывает калитку: — В кои-то веки мы согласны. Он следует за ней в дом, и Кэролайн ненавидит это грызущее чувство вины, потому что… как же тяжело ему, наверное, находиться в той самой кухне, где погиб Кол. Кэролайн так и не смогла до конца смириться с той ролью которую она сыграла в смерти брата Клауса, хотя и знает, что других вариантов у неё не было. —Предаёшься воспоминаниям, дорогуша? — его тон насмешлив, и если она просто закроет глаза, почти можно представить, что они снова в нормальном Мистик Фоллс, и он просто преследует её, как всегда. — Кэр! — Бонни вылетает из-за угла, такая же жизнерадостная, как всегда. Волосы у неё короче, фигура мягче, чем когда Кэролайн видела её в последний раз, но в этой вселенной это, вероятно, из-за маленькой девочки, которую она держит на бедре. — Мы вас так давно не видели! Что случилось? Кэролайн удаётся оторвать взгляд от лица малышки — должно быть, это Эбби, и она вылитая Бонни — чтобы сосредоточиться на словах подруги: — О, эээ, да ничего… мы с Клаусом просто хотели спросить кое-что… по части магии? Бонни смотрит на неё, и на лице вспыхивает веселье: — Клаус?! С каких это пор ты его так называешь? — она смеётся и поворачивается к Клаусу. — Попал в опалу, да? И именно в этот момент Джереми входит на кухню и спасает Кэролайн от необходимости анализировать, о чём, чёрт возьми, вообще говорит Бонни. Лицо Бонни светлеет при виде мужа, и странным образом это даже успокаивает: Джереми берёт Эбби на руки, целует Бонни в щёку, и хотя многое здесь вывернуто наизнанку, то хотя бы это понятно. Бонни и Джереми вместе — и они счастливы — это было бы правильно и в их нормальной вселенной. — Эй, Клаус, можно тебя на секунду? — спрашивает Джереми. — У меня арт-проект для школы, вообще не въезжаю в технику… что-то с акрилом. Без понятия, моя сильная сторона — наука, а они каждый год заставляют меня вести уроки рисования! Клаус бросает на Кэролайн выразительный взгляд и пожимает плечами: — Посмотрю, чем могу помочь. Они уходят, и наконец Кэролайн остаётся с Бонни наедине — та смотрит на неё с беспокойством. Настолько знакомое выражение, что Кэролайн автоматически расслабляется и спрашивает: — Что? Бонни вздыхает: — Ты в порядке, Кэр? — Эм… да? — отвечает Кэролайн. — Честно, мы не хотели тебя беспокоить, просто у нас проблемы с магией, и нам нужно— Бонни хмурится: — Ты всё повторяешь это. Магия. О чём ты вообще говоришь? Кэролайн смотрит на неё, ошеломлённая: — Бонни, ну ты же знаешь! Магия — ну, типа салемские ведьмы, твоя бабушка? У меня проблема, и мне нужно, чтобы ты вытащила свой гримуар! Лицо Бонни меняется с раздражения на сочувствие за пару секунд, и Кэролайн внезапно оказывается в объятиях. Она невольно тонет в них; её плечи сжаты от напряжения, голова болит, наверное, с того момента, как она проснулась этим утром. И совершенно не важно, что эта Бонни ощущается в объятиях немного иначе… это всё равно Бонни. — Кэр… мне так жаль. Ты не должна отчаиваться! Не думай ни о чем плохом, скоро все получится. — Бонни гладит её по спине. — Ты же знаешь, что бабуля была чокнутой, ты никогда не верила во всю эту ерунду. Не начинай искать волшебных решений сейчас. Просто подожди! Клаус ведь терпелив с тобой, правда? Кэролайн медленно выскальзывает из её рук, осознавая услышанное: — Ты… не занимаешься магией? То есть… заклинаниями? Колдовством, вот этим всем? Бонни закатывает глаза: — Кэролайн Майклсон, ты знаешь меня с пяти лет — конечно, я никогда не верила во всю эту чушь. Если тебе действительно нужна помощь, можем сходить к репродуктологу, но, по-моему, ты и Клаус должны просто продолжать в том же духе. У Кэролайн перехватывает дыхание, сердце грохочет в груди от того, что Бонни назвала её Кэролайн Майклсон. Она знала, что она и Клаус женаты в этой идиотской вселенной, но услышать, как это произносит Бонни… это совсем другое. И она понятия не имеет, о чём вообще говорит Бонни, потому что эта реальность абсолютно нелепа и абсурдна, и именно в ней Бонни Беннет, конечно же, не ведьма. Как иначе? Бонни улыбается: — Не теряй свой боевой дух, Кэролайн! Я знаю, всё получится. Даже Елена с Деймоном уверены, что вы будете следующими! Вы давно стараетесь — уже точно пора! Я так хочу стать тётей Бонни! Она сжимает руки Кэролайн и уходит в гостиную, бросив напоследок что-то вроде: — Пойду-ка найду Грейсона, пока он не натворил дел. Кэролайн стоит как вкопанная. Кровь стучит в ушах, не давая ни слышать, ни думать. Не может быть, чтобы Бонни говорила о… её догоняет эта мысль — огромная, нелепая, пугающая: в этом мире она и Клаус пытаются завести ребёнка. Она остаётся в ступоре до тех пор, пока Клаус не появляется в дверном проёме вместе с Джереми; На лице Клауса — раздражённость, перемешанная с кровожадностью, которую она помнит слишком хорошо. И Кэролайн почти хочется рассмеяться — впервые за весь день он выглядит нормально. Привычно. И это удивительным образом её утешает. Хоть что-то осталось прежним, даже в его человеческом теле. — Привет, Джер, — говорит Кэролайн, — извини, нам уже пора! Я просто хотела узнать мнение Бонни кое о чём. Джереми улыбается: — О, без проблем! Увидимся в пятницу на барбекю? — Эм...да! — торопливо отвечает Кэролайн и выходит из кухни, надеясь, что Клаус последует за ней. Дойдя до двери, она выкрикивает напоследок: — Пока! Клаус подстраивается под её темп, а потом обгоняет, проскальзывая на водительское сиденье, словно эта машина принадлежит ему — и, думает Кэролайн с истеричным смешком, по сути, да, так и есть. — Что случилось, милая? — спрашивает он. — Ты выглядишь так, будто увидела привидение. Кэролайн поворачивается к нему, готовая выложить всё, но замирает. В его голосе слышна настоящая тревога, и он — единственный её союзник в этом балагане. Но она слишком часто строила планы по его убийству вместе со своими друзьями, так что это, вероятно, ужасная идея. Прошло ещё слишком мало времени с момента смерти Кола, а Клаус был в ярости. — Все в этом… мире… другие, — в итоге произносит она. Клаус хмурится: — Очевидно. Мы выглядим, как тридцатилетняя супружеская пара, которая ходит к друзьям на барбекю! Отвратительно! Кэролайн не удержалась и тихо рассмеялась: — Слава богу, ты всё тот же кровожадный гибрид. — Только теперь без гибрида, — напоминает он, и это мгновенно отрезвляет её. — Бонни — не ведьма, — говорит она. — она понятия не имеет, что такое магия, или что она способна на что-то, как наша Бонни. Клаус злится: — Блять, я этого и боялся. — Что мы будем делать? — её голос снова поднимается до той высоты, которую она хорошо помнит с человеческих времён. — Мы никогда не вернёмся обратно, и я застряну с тобой в браке навсегда, и хотя теперь «навсегда» уже не такое длинное, ведь мы не вампиры, но это всё равно чертовски долго, и я… — Кэролайн, дыши, — Клаус внезапно наклоняется через панель почти вплотную к её лицу. — Я не знаю, что мы будем делать, милая, но мы вернёмся домой. При всём моём уважении к твоему обществу, идея нашего брака меня тоже не особо радует. Кэролайн прищуривается: — Это было грубо. Он закатывает глаза и откидывается на сиденье, заводя мотор: — Я говорил тебе и похуже. Она вздрагивает — неприятно, потому что это правда, хотя в голосе Клауса не было ни капли яда. Он говорил и делал ей и хуже; он делал хуже всем, кого она знала, и убил слишком много людей. Но одна мысль снова всплывает в голове: у Кэролайн нет братьев или сестёр, но если бы были — она бы никогда не простила того, кто причинил бы им боль. И всё же… Клаус спас её. Конечно, он сам же её и подставил под удар, но невозможно забыть, как её тело горело от укуса оборотня, и как она ощутила облегчение, лишь попробовав его кровь. — Приятно было видеть её счастливой, — тихо произносит Кэролайн, в машине слишком тихо, и ей это не нравится. Они едут прочь из города, к его особняку на окраине Мистик Фоллс — и Кэролайн не возражает, потому что это кажется логичным вариантом. — Это место будет преследовать тебя, когда мы, наконец, вернёмся, — мягко отвечает Клаус. Кэролайн и правда не думала об этом — но он прав. Увидеть Бонни взрослой, с Джереми и их детьми — было прекрасно. И теперь, когда она увидела это, трудно не задаваться вопросом, получится ли у них. И к чёрту, брак с Клаусом — далеко не её идеал. Но она никак не может выкинуть из головы ту фотографию на их тумбочке. Там она выглядела такой счастливой. Глаза пощипывает, и Кэролайн отворачивается к окну, прижимаясь щекой к стеклу. Клаус молчит, даже когда они подъезжают к его особняку — совершенно не изменившемуся. Кэролайн удивляется, когда он выходит из машины, обходит её и открывает ей дверь. На его лице странное выражение, и он не говорит ни слова, пока помогает ей выбраться. — Как думаешь… как ты обычно меня называешь? — наконец спрашивает он, пока они стоят у двери особняка, ожидая, что кто-то откроет. — Прости, что? Клаус хмурится: — Бонни показалось странным, что ты назвала меня «Клаусом». Как ты думаешь, как ты меня обычно называешь? Кэролайн пожимает плечами: — Наверное, Никлаус. Он чуть бледнеет: — Что? — Подумай, — говорит Кэролайн. — Если бы ты был женат на девушке, особенно в такой реальности, разве она не стала бы называть тебя твоим полным именем? Клаус смотрит на неё так, что у неё мурашки бегут по коже: — Кэролайн…я предпочёл бы, чтобы ты не называла меня Никлаус. Кэролайн морщит лоб: — Мне всё равно, но людям может показаться странным, если я… раньше так делала? — она спрашивает, потому что не знает. Она вообще не понимает, как в этой реальности существовали живые, настоящие Кэролайн-и-Никлаус, женатые, общающиеся с друзьями… а потом — бац — исчезли, а их места заняли они, со своей реальностью из страха, ненависти и бессмертия. — Ник… будет лучше, если уж на то пошло, — отвечает Клаус. — Никлаусом меня называют немногие. Несколько секунд они стоят в неловком молчании — пока дверь наконец не распахивается, и огромный, мрачный мужчина смотрит на них сверху вниз. — Никлаус, — почти рычит он. — Кэролайн. Что вам нужно? Клаус реагирует мгновенно — его рука резко тянет её назад. Он выглядит абсолютно напуганным, таким она его не видела никогда. Ни когда Кол горел прямо у него на глазах. Ни когда Эстер пыталась убить их всех. — Отец, — шипит он. И Кэролайн наконец понимает, что нужно делать и отступает, слегка прячась за Клаусом. Теперь она узнаёт мужчину: здоровенный, тёмноволосый. Он похож на Элайджу и Кола, чего она не замечала раньше, когда он был в Мистик Фоллс. Нетрудно заметить, насколько Клаус и Ребекка похожи на Эстер, а не на своего отца. — Кажется, мы не поняли друг друга, — хмуро говорит Майкл, — с тех пор как ты в последний раз переступал порог моего дома, Никлаус. Я сказал тебе уйти и больше не возвращаться, особенно с этой шлюхой, которую ты называешь своей женой. Клаус дёрнулся, словно получил удар, и Кэролайн понимает, что не все реальности идеальны. — Не смей так с нами разговаривать! — её голос звучит пронзительно от страха. — Мы уходим, — говорит Клаус напряжённо. — Это была моя ошибка. Майкл кивает: — Постарайся, чтобы она не повторилась. И с силой захлопывает дверь перед их лицами. Клаус разворачивается к машине и идёт прочь стремительным шагом, не оглядываясь. Кэролайн спрыгивает с крыльца и бежит за ним, заскакивая в машину, прежде чем он успевает завести мотор. Он сидит мрачный, руки на руле, вся фигура напряжена; он выглядит точно так же, как Клаус, которого она всегда знала, и Кэролайн удивляется, почему возвращение к его прежнему облику так её поражает. — Клаус, я не… — — Мы не друзья, дорогуша, так что не надо делать вид, будто мы ими стали, —рычит на неё Клаус, его лицо в ярости. — То, что мы застряли в этой вонючей дыре, не делает нас друзьями. Терпение моё закончилось, я не желаю слышать от тебя ни слова, так что просто сиди и молчи. Кэролайн резко захлопнула рот с отчётливым щелчком, но тишина не длилась долго. — Клаус, не смей говорить мне заткнуться, — шипит она. — Я прекрасно знаю, что мы не друзья. Я тебе с самого начала это говорила! Но сейчас здесь только ты и я, и я хочу вернуться в наш старый мир, где всё хоть немного имело смысл! Так что свои мерзкие комментарии и своё плохое настроение можешь засунуть себе... — Они должны были быть мертвы! — вскрикнул Клаус, прерывая её снова. Его глаза были дикими, он взмахнул руками: — Майкл должен быть мёртв! И вот тут она понимает. Вид у него мертвенно-бледный, руки дрожат, взгляд — смесь ужаса и недоумения. Майкл — его худший кошмар, единственный страх за тысячелетия. И теперь, когда он наконец избавился от него, судьба выкидывает их в реальность, где Майкл уютно устроился в его доме, полностью живой и такой же скотина, как и прежде. Наверное, не помогает и то, что Клаус ощущает свою смертность; он бессилен и всего лишь человек, и он только что столкнулся с единственным человеком, которого когда-либо боялся. — Он мёртв, — тихо произносит Кэролайн, — ты знаешь это. Его больше нет. Просто это место такое. Взгляд Клауса абсолютно ледяной: — Я презираю это место. Кэролайн кивает: — Я знаю. Мне оно тоже не нравится. Но, серьёзно, Клаус: перемирие. Перестань на меня кричать, это не моя вина, что мы здесь. Клаус вздохнул: — И как ты собираешься это доказать, дорогуша? В последний раз, когда я проверял, ты была очередным блондинистым отвлекающим манёвром своих друзей. И вот внезапно — после того, как я сказал, что убью их, мы оказываемся в другой реальности. Доверия это не вызывает.   Он не дожидался её ответа, просто завёл машину и поехал. Кэролайн не знала, что сказать; на этот раз в словах Клауса было больше правды, чем она готова была признать, и она не может винить его за то, что он думает, будто она причастна к происходящему. Они подъехали к дому, который покинули всего несколько часов назад — их дому. Он белый с тёмной отделкой, и с того места, где они припарковались, Кэролайн видит цветы в саду. Так красиво. Она сглотнула: — Клаус. Я знаю, у тебя нет причин мне верить, и я не винила бы тебя, если бы не поверил, учитывая наше прошлое. Но… в этот раз… в этот раз я здесь не как отвлечение. Я так же сбита с толку, как и ты, и хочу домой не меньше. Клаус достал ключи из замка зажигания и положил их в карман, а после напряжённой паузы произнёс: — Я верю тебе, милая, но нам нужно найти способ вернуться. Если Бонни не может помочь - значит придётся искать другой путь. Они вместе подошли к входной двери, и, войдя в дом, Кэролайн впервые за день почувствовала облегчение. Ей нравился дом, даже если он немного странный, и было приятно находиться среди людей, перед которыми не нужно притворяться. — Я пойду рисовать, — заявил Клаус и исчез в комнате сбоку от гостиной. Кэролайн даже не удивилась; видимо, это привычка из прежней жизни, и если это успокаивает его, она только одобряет. Она медленно прошлась по кухне, доставая продукты для ужина. Было странно чувствовать голод, но она не хотела зацикливаться на своём обновлённом «человеческом» статусе. В отличие от многих друзей, Кэролайн любила быть вампиром. Это успокаивало её: сила и уверенность помогли ей найти себя. Телефон внезапно вырывает её из потока мыслей, и она откладывает овощи, которые разглядывала слишком долго, чтобы взять трубку. На экране нет имени, но она всё равно отвечает. — Алло? — Привет, Кэр! — звучит весёлый, жизнерадостный голос Елены. — Бонни сказала, что ты сегодня заходила! Кэролайн не смогла сдержать улыбку; она не слышала Елену такой беззаботной со времён аварии её родителей: — Да, просто хотела поболтать. Как ты? — О, отлично! Деймон и я только что закончили ужинать — он куда-то ушёл, какая-то деловая встреча по поводу приюта, со Стефаном, кажется — а Бонни позвонила поболтать. Она так рада гриль-вечеринке в пятницу; думаю, Ребекка сойдёт с ума, организуя всё, но хорошо хоть Мэтт рядом — он её успокаивает, как всегда! — Конечно, — вставила Кэролайн, когда Елена замолчала. Она пыталась придумать, что сказать, ведь это был самый полный отчёт о жизни в этой реальности за весь день, и она не хотела, чтобы разговор заканчивался. Однако найти тему для разговора сложно, ведь она совершенно ничего не знает. — Так...как там Деймон? Это было безопасное предположение: Бонни почти подтвердила, что Елена и Деймон вместе, и даже Елена упоминала, что ужинала с ним. Елена вздохнула: — О, он замечательный! Но я бы хотела, чтобы он пореже уезжал! Мы же только поженились. Я бы пока не хотела испытывать наш брак. Помнишь, как с ума сходила ты, когда Клаус пропадал на несколько месяцев после вашей свадьбы? Кэролайн рассмеялась, немного нервно, но Елена, похоже, ничего не заметила. — О, да… это было...ужасно! — Кэр, ты уверена, что всё нормально? — спрашивает Елена. — Бонни сказала, что ты расстроена из-за… ну… ситуации с ребёнком. Кэролайн почувствовала, как у неё горят щеки, хотя на самом деле это была «другая» она, которая думала о детях. — О, нет, нет, я не расстроена, просто… думаю… — она глубоко вздохнула и быстро придумала: — На самом деле, мы отложили это на потом. Елена восклицает: — Правда?! Вы так долго пытались! Кэролайн чуть закашлялась, соображая, что говорят женщины в таких ситуациях в фильмах, и наконец произнесла: — Да, просто это нас огорчает. Мы сделаем паузу, посмотрим на нашу жизнь и, возможно, позже снова попытаемся. — Думаю, это разумно, Кэр. Ты себя накручиваешь, а Клаус ненавидит, когда ты расстроена. — Знаю, — и на этот раз это была не совсем ложь. Клаус, как ни странно, её опекает, так что неудивительно, что в этой реальности это усилено, — Надо просто всё переосмыслить. — Но ведь дело не в деньгах, да? — вдруг спрашивает Елена. Кэролайн чуть не ослепла: черт, деньги! У них вообще есть деньги!? — Нет, с деньгами проблем нет, — сказала она, стараясь звучать уверенно. На самом деле она не имела ни малейшего понятия, как обстоят дела, хотя у них есть дом и машина, значит, вроде бы всё в порядке. Чем они вообще занимаются? Елена смеётся: — Я рада! То есть, я и не сомневалась, Клаус, кажется, преуспевает в живописи, а ты занимаешься координацией мероприятий, но никогда не знаешь наверняка.. Клаус выходит из своей мастерской, весь в краске и с хмурым видом, и замирает, увидев ее с телефоном у уха. — Да, Елена, всё в порядке, — подтверждает Кэролайн. — Ладно, мне пора, ужин готов. Елена засмеялась: — Ладно, беги, увидимся в пятницу! Кэролайн повесила трубку и посмотрела на Клауса: — Это была Елена. — Я догадался, милая. Зачем она звонила? — спросил он. — Слышала, что мы заходили к Бонни и захотела поболтать. Все говорят, что мы увидимся в пятницу, а я даже не знаю, какой сегодня день! Я просто в ужасе, Клаус! Клаус шагнул к ней почти неохотно: — Мы во всем разберёмся. — Ага, — вскрикивает Кэролайн, — но не сегодня! И не раньше, чем мне, вероятно, завтра придётся идти на работу, и не перед этим чёртовым барбекю в пятницу, которое устраивает твоя сестра — которая, кстати, меня ненавидит! Клаус пересекает кухню и, схватив ее за руки, слегка встряхивает: — В этой реальности она тебя не ненавидит! Всё прошлое не имеет значения! — Он почти рычал. — У нас есть проблемы поважнее работы, ты забыла, что мы теперь люди?! Кэролайн не хотела этого, но почувствовала, как глаза наполняются слезами, и прежде чем она успела сдержаться, Клаус отпустил её руки, словно обжёгшись. — Ты не понимаешь, я ужасна в том, чтобы быть человеком, и я скучаю по своим друзьям, и я не знаю, что, черт возьми, здесь происходит, а это для меня очень важно! Клаус хмурится и смотрит убийственным взглядом: — Ты ведёшь себя как ребёнок. Ярость мгновенно переполняет ее, и она проносится мимо, толкая его плечом: потому что, черт возьми, он человек, и она человек, и, наконец, они почти на равных. — Ужин на плите, придурок, — прошипела она, уходя из кухни и поднимаясь по лестнице. Клаус не реагирует, и Кэролайн надеется, что ему будет стыдно за свои слова. Она проскальзывает в спальню, разглядывая кучу одеял, оставшихся там, где они не застелили кровать. Здесь уютно, и Кэролайн изо всех сил старается не обращать на это внимания, залезая под одеяло и расслабляясь на удобном матрасе. Пахнет Клаусом; кедр, дым и масляные краски. Этот запах, наконец, добивает её, и все переживания, которые она удерживала весь день, прорываются наружу вместе со слезами. Она плачет до тех пор, пока не засыпает — вымотанная, разбитая, маленькая и смертная.

***

Ночью ей снятся сны. Ей снятся миллионы воспоминаний, которых у неё на самом деле никогда не было. Ей снится выпускной вместе с друзьями; выпускной совершенно обычный, до боли земной и человеческий. Ей снится их первое свидание с Клаусом, которого она зовёт Ником; они пьют молочные коктейли, потом он приглашает её танцевать, и Кэролайн знает —  она просто знает — что всё было идеально. Ей снится свадьба Бонни, и то, как она стоит среди подружек невесты, и платье, которое она ненавидит, — в день, который всё равно выходит безупречным; Ник — её пара, и в своём костюме он выглядит чертовски восхитительно. Ей снится племянница, Ханна, и то, как Ребекка так бережно вкладывает малышку в объятия Кэролайн; во сне Кэролайн любит её — до самых крошечных пальчиков, любит ещё сильнее за то, как Мэтт, глядя на Ханну и на Ребекку, двух главных женщин своей жизни, позволяет себе расплакаться от счастья. Ей снится, как они въезжают в свой дом, как спят прямо на полу, и как она просыпается от того, что Ник щекочет её живот своей щетиной, целуя до потери сознания. А когда она просыпается, то плачет, потому что помнит свои сны.

***

Солнечный свет делает всё вокруг чуть более обнадёживающим, и Кэролайн вылезает из постели и идёт в душ, не успев подумать обо всех этих не-воспоминаниях, роящихся в голове. Душ освежает, и Кэролайн роется в ящиках и натягивает одежду, которая кажется незнакомой, но поношенной. Когда она наконец спускается вниз, ей действительно становится легче, и помогает ещё то, что дома пахнет просто восхитительно. Клаус стоит на кухне, и на мгновение Кэролайн почти физически сводит от желания подойти, обнять его за талию, как, возможно, делала бы в другой жизни. Она давит этот порыв — подходить к Клаусу со спины вполне может закончиться поножовщиной. Он поворачивается, в лучах солнечного света, льющихся через окно, он кажется менее опасным, чем есть на самом деле, и протягивает ей тарелку. — Я приготовил завтрак, — тихо говорит он. Он не извиняется, но Кэролайн знает: он бы и не стал. Это — самое близкое, что он может предложить вместо извинения. Она принимает тарелку и идёт к столу, садится, поджав под себя ноги. Это всего лишь бекон и яйца, но пахнет восхитительно. Клаус садится напротив со своей тарелкой и начинает есть. — Я позвонил на твою работу, — говорит он. Кэролайн замирает: — Что!? — Вчера вечером я осматривал дом и нашёл кое-что, — он вздыхает. — Подумал, ты вряд ли захочешь идти на работу, если ничего о ней не знаешь. — Спасибо, — настороженно отвечает Кэролайн. — Ты вообще спал этой ночью? Клаус хмурится. — Нет. Я устал…и…обычно я не чувствую себя таким уставшим. Вот в этом Кэролайн действительно может помочь. Даже если ненавидит всё происходящее, в данный момент она — эксперт по современным людям. — Ты человек. Тебе нужно спать каждую ночь, есть три раза в день, ну и всё такое. Клаус закатывает глаза: — Да, милая, займусь этим немедленно. А тебе как спалось? Кэролайн колеблется — она не хочет говорить ему, что проснулась с ощущением его дыхания у себя в волосах, с привкусом его поцелуев на губах; и не хочет вспоминать, как он смотрел на неё каждый раз, когда понимал, что она — обман, отвлечение, лгунья. — Нормально, — отвечает она, потому что это правда. Он прищуривается: — Просто нормально? Она ненавидит это — ненавидит врать. Ей это не нравилось и в их реальности, а здесь, за их общим столом, окружённая фотографиями их жизни и воспоминаний, которые ей не принадлежат, она терпеть этого не может. Она ненавидит, когда он смотрит на неё своими голубыми глазами, полными любопытства. — Мне снилось… — она вздыхает. — Снилась наша жизнь — ну, наша жизнь в этом мире. Мне снились воспоминания, которых у меня нет: с тобой, с моими друзьями. Мне снилась Ханна… — Кто такая Ханна? — тут же спрашивает Клаус. Вопрос неприятным холодком пробегает по позвоночнику Кэролайн, потому что Ханна — важна; Клаус должен знать её. Кэролайн качает головой, отгоняя странное чувство. — Твоя племянница. Дочь Ребекки и Мэтта. — Того мальчишки-официанта? — презрительно кривится Клаус. Кэролайн хмурится: — И моего лучшего друга! Она прекрасна. Она — та, что на картине. Клаус медленно кивает, обдумывая её слова. — Значит, у тебя появились воспоминания. Как думаешь, я тоже буду их видеть, когда, наконец, усну? — Честно? Надеюсь, что нет, — шепчет Кэролайн, глядя прямо ему в глаза, — ради твоего же блага. Он не спрашивает, что она имеет в виду; возможно, видит, как её преследуют образы всплывающие в голове, как она никогда уже не сможет забыть их, даже когда они вернутся домой. Они доедают в молчании, с вопросами, страхами и «а что если», разгоняющими кровь по венам. Кэролайн уносит его тарелку к раковине, моет обе и ставит обратно в шкаф, к остальным тарелкам. Когда она, наконец, оборачивается, Клаус стоит в дверном проёме, держа в руках книгу. Он выглядит задумчивым и немного уязвимым, и сердце Кэролайн глухо бьётся о рёбра при виде этого зрелища. — Я нашёл это, — говорит он и кладёт книгу на столешницу. Он не объясняет. Просто разворачивается и уходит, скрываясь в дверях своей мастерской. Кэролайн уже не задаётся вопросами: просто берёт книгу и идёт к дивану. Когда она открывает её, у неё перехватывает дыхание — всё такое чертовски знакомое. Внутри — фотографии её детства: в детском саду, с косичками, держа маму за руку; Елена и она в четвёртом классе, когда они впервые встретили Бонни; она и Тайлер на её первых танцах в средней школе. Кэролайн даже не вспоминала о Тайлере с тех пор, как они оказались здесь. Но смотреть на его лицо тяжело — он улыбается её подростковой версии, влюблённый в неё не меньше, чем был в той реальности всего несколько недель назад. На себя смотреть ещё труднее. И вовсе не из-за самого отвратительного сиреневого платья в истории или кислотно-зелёных брекетов. А потому, что она просто не выглядит счастливой. Кэролайн с Тайлером не идёт ни в какое сравнение с той Кэролайн, что стоит на свадебной фотографии рядом с Клаусом. Она ненавидит себя за то, что вообще сравнивает, и переворачивает страницу. Перед ней — история, которой она никогда не видела: её мама на выпускном; Дженна — живая, здоровая — обнимает Елену и Джереми; Стефан и Деймон улыбаются друг другу, как и положено братьям. С каждой страницей она погружается всё глубже. Вот Клаус обнимает её; свадьба Ребекки и Мэтта; первый день рождения Ханны. Вот фото, где Клаус делает ей предложение на пляже, и Кэролайн хочется помнить это самой. Столько фотографий: их дом, их вечеринки, их свадьба, их жизнь. Кэролайн никогда не видела Клауса таким улыбающимся, как на фотографиях; она также никогда не видела Мэтта таким улыбающимся, как на фотографиях. В конце альбома она находит их свидетельство о браке, документы на дом, завещания. Они оставляют всё друг другу. Кэролайн даже не удивлена. Она просто опустошена. Она аккуратно кладёт альбом на пол, потому что, даже если ненавидит его за изображения, которые теперь никогда не забудет, другая Кэролайн любила эту книгу, дорожила ею, работала над ней. И она не может уничтожить нечто столь драгоценное. Кэролайн заворачивается в плед и позволяет себе предаться отчаянию, пока не начинает казаться, что она вот-вот умрёт, — но вместо этого просто засыпает.

***

Когда она просыпается, то уже знает, какая у неё работа, и что по четвергам Ханна приходит, чтобы она присмотрела за ней, и что они с Клаусом уже больше года пытаются завести ребёнка. Это её уже не удивляет, хотя она искренне рада наконец понять, кем работает — даже если пока довольно смутно представляет, как именно этим заниматься. Она поднимается наверх только после стакана воды и батончика мюсли, и находит Клауса, сидящим на кровати. Их взгляды встречаются, и он выглядит ужасно — впервые в жизни. — Что случилось? — спрашивает она почти не задумываясь. Трудно игнорировать, как её тело тянется к нему, как ложные воспоминания расползаются по разуму. Он трёт глаза рукой. — Похоже, я тоже вижу наши...воспоминания, когда сплю. Он совсем не похож на того злодея, которого она знает: в глазах нет ярости, нет убийственного гнева. Сейчас, глядя на него, Кэролайн видит только человека — не того, кто хладнокровно убил Дженну, разрушил жизнь Тайлера, Елены и множества других. Он выглядит уставшим, смертным, почти идеальным. В этой жизни нетрудно понять, почему она его любила. Перед ней сидит Никлаус. Не Клаус, не тысячелетний вампир. Перед ней — образ женатого мужчины, который рисует картины и мечтает о ребёнке. Кэролайн ненавидит, что, глядя на него, она забывает обо всём, что он сделал. Ненавидит, что в этой реальности он этого не делал — и поэтому она могла бы его простить. — Вероятно, мы будем видеть их каждый раз, когда ложимся спать, — говорит Кэролайн. — Думаю, это заклинание. Чтобы держать нас подальше, отвлечь. Я ещё могу понять, зачем тебя отвлекать, но меня-то зачем? Какой смысл отвлекать меня? Я не ключевая фигура в этой идиотской войне за Мистик Фоллс. Клаус закатывает глаза: — Ты часть моей отвлекающей программы, милая, просто на этот раз ты этого не планировала. — Я боялась, что ты скажешь что-то подобное. Ненавижу нашу жизнь, — кривится Кэролайн. Клаус молчит. Она ждёт и тихо спрашивает: — Всё было так плохо? То, что тебе приснилось?  Он выдыхает звук, почти похожий на смех: — Что-то… было знакомо. Тот, кто создал это заклинание, позаботился о том, чтобы оно было безупречным. По сути, я пережил то же самое детство, что и всегда, только современное и смертное. Мне бы хотелось снова разорвать Микаэля на куски. — Ты не можешь. По крайней мере, не в этой жизни. Мы и так знали, что он был козлом, — усмехается Кэролайн, безрадостно. Потом садится рядом с ним. — А что насчёт твоих братьев и сестёр? Клаус пожимает плечами: — Понятия не имею. Я не могу так, Кэролайн. У меня были планы! Кэролайн хмурится: — Да, спасибо, что напомнил, ведь твои планы включают в себя разрушение моей жизни. — Не твоей жизни, милая, — он ухмыляется, и Кэролайн наконец видит гибрида, которого не было весь день. — Только жизни всех, кого ты знаешь. — Почему? — требовательно спрашивает Кэролайн. — Ну почему ты должен быть таким… таким плохим!? Клаус фыркает и усмехается. — Я хочу то, что хочу, Кэролайн. И я всегда получаю желаемое. У неё по спине бегут мурашки — слова звучат уже не угрожающе, а игриво. Она сверлит его взглядом, но улыбка, едва вернувшаяся к нему, не исчезает. — Меня ты не получишь, — шипит она. — Мы женаты. Ты уже моя, — мурлычет он, ухмыляясь. Кэролайн закатывает глаза: — Будь серьёзней, придурок. Мы будем работать вместе, чтобы вернуться домой, а потом снова вернёмся к взаимной ненависти. Клаус слегка хмурится и пожимает плечами: — Мы можем просто подождать. Эта магия должна в какой-то момент ослабнуть. Нужно огромное количество силы, чтобы поддерживать её. Или мы найдём лазейку в заклинании, если это заклинание, она должна быть — у любой магии есть кнопка выключения. — Ведьмы и их равновесие. — Последние слова он произносит с презрением, и Кэролайн закатывает глаза. — Мы не можем ждать. Мы смертны, если ты не заметил, — ядовито напоминает Кэролайн. Это не его вина, но ей надоело чувствовать себя такой слабой. Он огрызается: — Да, я заметил, Кэролайн. Мне это так же ненавистно, как и тебе. Мы могли бы уехать, если ты думаешь, что это поможет. — Не поможет, — тихо и уверенно говорит Кэролайн. Клаус не спрашивает почему, вероятно, потому что чувствует то же самое. Им некуда идти. Они не знают, насколько далеко простирается эта реальность, но она началась в Мистик Фоллс — и там же закончится. — Ну и что ты предлагаешь? — резко спрашивает Клаус. — Думаю, нам нужно смешаться с толпой. Притворяться теми, кем мы не являемся, и искать лазейку. Она должна быть. — Я не вписываюсь в эту жизнь, Кэролайн, — говорит он. — Ты помнишь свою человечность. А я помню века крови и смерти. Я не человек. Я — бессмертный гибрид. И я сделал многое, чтобы им стать. Кэролайн ничего не говорит — только обнимает себя руками и шепчет: — Ненавижу это. — Я тоже, Кэролайн, — тихо говорит он и медленно поднимается. — Я постараюсь вписаться. Пока. Но моё терпение ограничено, а эта реальность — утомительна. Кэролайн выдавливает улыбку: — Спасибо. За попытку. — Я буду в гостевой. Постарайся поспать сегодня. Тебе нужно видеть сны, и тебе рано на работу. — Спасибо, что напомнил, — бурчит она. Он останавливается в дверном проёме. — К слову… я никогда тебя не ненавидел. Кэролайн не может удержать того тепла, что расползается по её груди, и то, как он стоит, всё ещё замерев в дверях, заставляет её произнести: — Не могу сказать того же. Я ненавидела тебя, Клаус… но…но теперь не…не ненавижу. По крайней мере, пока ты не пытаешься убить моих друзей. Он уходит, не оглядываясь. Но Кэролайн думает, что, возможно, приятно знать: человек, с которым ты вынужденно живёшь будучи смертным, не ненавидит тебя настолько, чтобы прикончить во сне. Она готовится ко сну, ставит будильник — пораньше, потому что пропускать работу снова нельзя — и устраивается под одеялами. Голова гудит от мыслей, как и раньше, когда она была человеком. Сон не придёт легко, не после дневного сна и не после разговора с Клаусом. Но она пытается — пытается провалиться в небытие, потому что это легче, чем чувствовать запах Клауса на простынях или смотреть на их фотографии на полках.

***

Ей нужно ровно три часа и двенадцать минут, чтобы освоиться на работе, которую она внезапно обожает. Это — организация мероприятий, и Кэролайн любит это настолько, что уже знает: когда они наконец вернутся домой, она всерьёз подумает заняться этим. Впервые с того момента, как они с Клаусом угодили в эту реальность, она почти с надеждой смотрит на их ситуацию. Помогает и то, что она находит в ящике стола платёжные квитанции — и раз и навсегда рассеивает страх, что у них проблемы с деньгами. Она убирает их в сумочку, открывает на компьютере сайты, которыми, возможно, пользовалась раньше, и пробует каждый пароль из «того» Мистик Фоллса. В почту она входит достаточно легко, но свой онлайн-банк, сколько ни старается, открыть не может. Она просматривает рабочие письма и отвечает на них насколько возможно; пишет Елене насчёт завтрашнего барбекю и закусок, которые принесёт, и читает приглашение в арт-галерею, где «Никлаус Майклсон» представляет свои работы. Ей хочется позвонить Клаусу и рассказать, но она даже не знает их домашний номер. Однако это неважно, потому что за час до конца рабочего дня раздаётся звонок офисного телефона — и на другом конце провода звучит голос Клауса. — Кэролайн. — Привет, — отвечает она. — Я как раз думала тебе позвонить. Я вошла в почту, но банк не открывается. Когда у тебя день рождения? Она почти чувствует, как он закатывает глаза, но отвечает, и Кэролайн пробует комбинации из его даты рождения и своей. Пароль подходит, и её слегка мутит от осознания, что у них совместный счёт с паролем из их дней рождения. — Фу, наш пароль — это наши дни рождения, какой-то ужас! — фыркает она. — Но хорошие новости: у нас достаточно денег на еду и ипотеку на какое-то время. Плохие — у тебя выставка на следующей неделе. Клаус тяжело вздыхает: — Как скучно. Давай отменим. — Ни за что, — заявляет Кэролайн. — Видел бы ты, сколько они хотят тебе заплатить — это даже неприлично. — Намекаешь, что мои работы не стоят таких денег, милая? — в его голосе тёплая, почти игривая насмешка. Кэролайн не выдерживает и смеётся: — Я такого не говорила. Клаус звучит довольным: — Почему ты сегодня такая счастливая, милая? Кэролайн буквально светится: — Я реально обожаю свою работу. Это безумие! — Как по-человечески, — говорит он без тени насмешки. — Ах да, Ребекка звонила. Напомнила, что ты должна забрать Ханну после работы. Они живут в старом особняке Локвудов, представляешь? Моя сестра, естественно, выбрала второй по величине дом в Мистик Фоллс. Дыхание Кэролайн перехватывает — сначала от того, насколько естественно Клаус раздает ей указания, как настоящий муж, а потом от самой мысли зайти в дом Тайлера… и увидеть там только Мэтта и Ребекку. Она не может представить, как снова войдёт в особняк, где погибло столько людей, где она влюбилась в Тайлера… и где впервые обнаружила, что Клаус — не только монстр. — Ты же не позволишь мне отменить нашу встречу с предполагаемой племянницей, верно? — спрашивает Клаус. — Если уж придётся приглядеть за ней, может ты её заберёшь? Я бы мог, но, знаешь, дети и я… — Он снова поддразнивает, но Кэролайн слышит за этим правду. Клаус не был рядом с детьми веками; он не её муж, не просто художник — он убийца. Кэролайн сглатывает, напоминая себе об этом. — Ничего. Я справлюсь. Я хорошо лажу с детьми. Заберу её и буду держать подальше от тебя. Не беспокойся. Поеду сразу после работы. Клаус замолкает на секунду: — Я не собираюсь за это извиняться. Я не человек, у меня нет детей и никогда не будет. Я никогда не причинял вреда детям, но и не проводил с ними время. Так что в любом случае ты тут эксперт. Он звучит устало, но у Кэролайн уже нет сил чувствовать себя виноватой. — Я же сказала — все нормально. — Слушай, я утром нашла в морозилке наггетсы и картошку фри. Сможешь поставить в духовку? Она проголодается. — Считай сделано. — Спасибо. И… я знаю, что дети — не твоё, но пожалуйста, просто постарайся, ладно? Не хочу... Клаус перебивает: — Кэролайн, я могу не любить детей, но я знаю, как они работают. Я буду паинькой. — Знать, как они работают, и не пугать — две совершенно разные вещи, — без энтузиазма бубнит она. Клаус смеётся: — Расслабься. Я её не испугаю, я же пытаюсь…смешаться с толпой. Ненавижу это, Кэролайн. Я должен быть всесильным бессмертным гибридом, а не женатым человеком средних лет. — Прямо сейчас ты говоришь так, будто у тебя кризис среднего возраста, — хихикает Кэролайн. — Это просто уморительно. Не могу дождаться, когда мы вернёмся домой, я никогда этого не забуду! Клаус вздыхает: — Это чертово заклинание меня угробит. Они прощаются, и Кэролайн всё ещё смеётся — даже несмотря на тревогу из-за Ханны. Она чувствует себя более оптимистично, чем за последние два дня. Даже когда она наконец-то выходит с работы, она без колебаний едет к дому Тайлера. Дом почти такой же, как она его помнит. На мгновение её будто бьют под дых — она сидит в машине и пытается вспомнить, как дышать. Но затем начинает замечать мелкие отличия: Машина Ребекки на подъездной дорожке. Разноцветные каракули мелом на цементе. Скакалки, привязанные к шесту, для прыжков. После этого Кэролайн заставляет себя выйти из машины и подойти к двери. Ребекка открывает ещё до того, как Кэролайн успевает постучать, — сияющая и довольная. — Привет, Кэр! — улыбается она. — Сейчас её потороплю, она так взволнована. Какие планы на вечер? — Ребекка бросает взгляд назад и кричит куда-то наверх: — ХАННА, ЖИВО! Кэролайн нервно смеётся: — Наггетсы с картошкой фри, может фильм? Посмотрим, чего она захочет. Ребекка улыбается: — Идеально. Она обожает ваши киновечера. Ладно, спать в восемь, как всегда, и не давай ей сегодня рисовать с Клаусом — завтра школьная фотосессия, ей нельзя быть в краске. Мы с Мэттом заберём её в девять или десять, после свидания. Крошечная девочка, которую Кэролайн определяет как Ханну, наконец сбегает вниз по лестнице с розовым рюкзаком в видите котика и бросается в объятия Кэролайн; та подхватывает её с реакцией быстрее человеческой — и прижимает к груди, потому что это ощущается естественно. Кэролайн внезапно осознает, что она и Клаус сидят с Ханной по четвергам, потому что у Мэтта и Ребекки свидания. Что киновечера у них с Клаусом — обычное дело. Что Клаус рисует со своей племянницей. Что Ханна до нелепости милая, и что Кэролайн в полнейшем шоке от всего происходящего. — Привет, тётя Кэр! — улыбается Ханна, смешно заменяя «р» на «в». У неё отсутствует передний зуб, и Кэролайн просто тает. — Привет, малышка! Готова? Она отпускает Ханну, но держит её за руку. Ребекка наклоняется, целует дочь в щеку, приговаривая: — Веди себя хорошо, и протягивает Кэролайн из-за дверного проёма детское сиденье для машины. — Спасибо! — говорит Ребекка, и прежде чем Кэролайн успевает осознать, они уже идут к машине. Она устанавливает кресло, Ханна сама забирается внутрь и болтает без умолку. Её голубые глаза сияют, а светлые волосы непослушно вьются  — и Кэролайн знает, что это полная наследственность Мэтта. Ханна болтает с ней весь путь до дома, почти не делая пауз, чтобы Кэролайн успела вставить хоть слово. Ей необычно позволять кому-то другому настолько завладеть разговором, но она очарована выражениями лица и историями Ханны, поэтому просто слушает. Кэролайн буквально не может насытиться историями о том, как прошёл день в детском саду, как Ребекка и Мэтт спорят, и что они с тётей Еленой делали на прошлой неделе; Ханна – это миниатюрная Ребекка, но такая же обаятельная, как Мэтт. В неё невозможно не влюбиться. К удивлению Кэролайн, вечер проходит гладко. Дома пахнет едой, когда они приходят, и Клаус без колебаний поднимает Ханну на руки, хотя выглядит при этом немного скованным. Они едят наггетсы, картошку фри и кучу чипсов, а потом Кэролайн помогает Ханне переодеться в пижаму и почистить зубы. Когда она возвращается вниз, Клаус уже стаскивает подушки с дивана и сооружает на полу огромное ложе с одеялами и плюшевыми игрушками. Он выглядит инородно на фоне такой домашней обстановки, и Кэролайн не может не рассмеяться. Он бросает на неё сердитый взгляд, — слегка показывая гибридную натуру; он раздражён, она это видит, но он старается. Ханна в восторге. Она прыгает в эту подушечную кучу, и Кэролайн ставит самый новый детский фильм, который у них есть, и устраивается рядом с Ханной. Клаус садится с другой стороны, немного напряжённо, но все ещё готов выдержать хотя бы этот вечер. Фильм длится минут двадцать, прежде чем Ханна засыпает, прижавшись к Клаусу, и закинув ноги на колени Кэролайн. Это трогательно и ожидаемо — Кэролайн ещё не видела ребёнка, который мог бы досмотреть целый фильм до конца. — Это было мучительно, — говорит Клаус. Кэролайн фыркает: — Она ангел, а ты, очевидно, давненько не нянчился с детьми. Клаус бросает на неё взгляд, приподнимая брови, а Кэролайн хихикает над собственными словами. Клаус кривит губы в усмешке и переводит взгляд на ребёнка, который вторгается в его личное пространство. Кэролайн встаёт. — Расслабься, я уложу её в гостевой комнате. Мэтта и Ребекки не будет ещё пару часов, — говорит она. — Мы можем обсудить план на завтрашнее барбекю, а затем — как выбраться из этого проклятого заклинания. Она наклоняется к Ханне, но Клаус перехватывает её запястье: — Я сам. Он без усилий поднимает её, и Кэролайн благодарна за это — спящие дети тяжёлые, а она теперь смертная. Они поднимаются по лестнице в молчании. Клаус осторожно кладёт Ханну на кровать после того, как Кэролайн откинула одеяла, и она старается не думать о том, как болит сердце, когда она поправляет одеяло на маленьком теле. У неё этого никогда не будет. Как бы Кэролайн ни любила быть вампиром…как бы ни улучшилась её жизнь после превращения, это значит, что у неё никогда не будет этого. Никогда не будет маленькой блондинки, похожей на неё, укрытой в кроватке. Никогда не будет киновечеров, походов по магазинам и неловких школьных фотосессий. Горло сжимается от сдерживаемых слёз, когда они возвращаются в коридор и закрывают дверь. Клаус странно на неё смотрит, но не комментирует. Ей требуется мгновение, чтобы взять себя в руки, и, справившись, она позволяет себе прислониться к стене и посмотреть на Клауса.  — Завтра у нас барбекю. Надо выяснить, знает ли кто-нибудь хоть что-то о происходящем, но действовать нужно осторожно. Если никто ничего не знает, на выходных придётся начать собственное расследование, — говорит она. Клаус кивает и отвечает: — Мне не нравится идея расследования, когда я мог бы просто убивать людей ради нужной информации. Кэролайн закатывает глаза. — И вот когда я уж подумала, что тебя подменили инопланетяне, как ты выдаёшь такое. Клаус усмехается: — Признай, я бы тебе не нравился, если бы был скучным. Кэролайн фыркает, но не отвечает — слишком уж похоже на правду. Её всегда тянуло к плохим парням. Вместо ответа она идёт к их комнате. — Я в душ. Она оставляет Клауса смотреть ей вслед, и решительно не думает о гибриде, когда заходит в душ и смывает с себя этот день. Шампунь тот же, что и дома, — и на секунду она может притвориться, что не оказалась в альтернативной реальности, где Клаус — её муж и где, как она ни старается, она не может его ненавидеть. Кэролайн вспоминает Деймона. Она хотела бы забыть — потому что просыпается по ночам в страхе, думая, что её тело будет двигаться помимо её воли, что его приказы снова зазвучат в её голове. Она видит кошмары, где Деймон велит ей убить мать, Елену, Мэтта — всех — и она делает это, потому что не может контролировать себя. Кэролайн помнит, каково это — быть всего лишь игрушкой и пакетом крови, и как Деймон с холодным спокойствием говорил, что рано или поздно убьёт её. Она знает, что такое зло, и знает, что такое страх. Клаус никогда — ни разу — не заставил её почувствовать подобного. Она боялась Клауса — в худшие моменты он был хладнокровным убийцей, и Кэролайн его действительно боялась, но это был другой страх. Она никогда не боялась, что Клаус захватит её, сотрёт личность, сделает рабыней. Она никогда не боялась, что ему всё равно — потому что так очевидно, что он заботится, даже если пытается отрицать. Елена не сможет этого понять — и правильно, ведь Кэролайн тоже помнит всё, что сделал Клаус, — но Кэролайн не может понять и любовь Елены к Деймону, так что, возможно, они просто две стороны одной медали. Обе видят в людях что-то, что доказывает: они не зло. Кэролайн знает, что Клаус не зло; он плохой, определённо да, но не злой. После душа она вытирает запотевшее зеркало и смотрит на своё отражение. Она выглядит знакомо: те же светлые локоны, голубые глаза, бледная кожа. И всё же немного иначе: меньше напряжения, лёгкие паутинки морщинок вокруг глаз — следы улыбок, а тело, хоть и по-прежнему стройное, приобрело немного иную форму.   Она похожа на мать. Не на ту, что сейчас, не после того, как появились вампиры, и Кэролайн умерла, а Билл ушёл; она похожа на свою мать, когда Кэролайн была маленькой. Она выглядит старше, счастливее и красивее. Она скучает по матери. Это то же ощущение, что и когда она укрывала Ханну — горечь, потому что она знает: у неё никогда этого не будет. Дело даже не в том, что она хочет состариться — просто…она просто хочет расти. Кэролайн натягивает пижаму и спускается вниз, волосы ещё влажные. Клаус сидит на кухне, ест хлопья из сколотой миски, и когда она смотрит на него, она больше не видит гибрида, разрушающего жизни её друзей. Он выглядит задумчивым, немного усталым, и сердце Кэролайн ноет, гулко стуча в груди. — Эй, — говорит она, — Мэтт и Ребекка должны приехать с минуты на минуту. Он медленно кивает: — Боюсь, Ребекка поймёт, что я не тот брат, которого она знает. — Не поймёт. Елена и Бонни не поняли, что это не я, а они знают меня почти лучше всех, — уверяет Кэролайн. — К тому же, они здесь всего на пару минут, чтобы забрать Ханну. Стук в дверь прерывает их разговор, и, бросив последний взгляд друг на друга, Кэролайн идёт открывать. Ребекка — в милом сиреневом платье, а Мэтт — в серой рубашке, которую Кэролайн никогда раньше не видела; они оба улыбаются и смеются, слегка запыхавшись, — и Кэролайн думает, что никогда не видела их обоих такими счастливыми. — Привет, Кэр, — приветствует Мэтт. — Где моя малышка? Кэролайн невольно расплывается в улыбке, — она всегда знала, что Мэтт будет замечательным отцом. — Она спит наверху. Я пойду… — Не нужно, милая, — перебивает Клаус, спускаясь по лестнице с Ханной на руках. — Я её принёс. — Привет, Ник, — ухмыляется Ребекка. — Сегодня без рисования? На секунду Клаус выглядит растерянно, но быстро приходит в себя. — Не сегодня, Кэролайн сказала, что Ханну запрещено пачкать краской. Он передаёт Ханну Мэтту, а затем подходит к Кэролайн. Она чувствует, как его рука скользит ей на поясницу, но не реагирует. Это странно привычно ― и успокаивает. — Вы же придёте к нам завтра на барбекю, да? — спрашивает Ребекка. Кэролайн кивает: — Конечно. Я думала принести какой-нибудь салат. — Отлично — говорит Ребекка. — Я приготовлю бургеры как основное блюдо на гриле, Елена — закуски, а Бонни — десерт. — Идеально! — улыбается Кэролайн. — Увидимся завтра. Они машут на прощание, Кэролайн закрывает дверь и прислоняется к ней, чувствуя усталость по всему телу. Ей хочется плакать, кричать или просто рухнуть прямо здесь. — Такой была бы жизнь? — шепчет она, не ожидая ответа, но Клаус кладёт руки на её бёдра и притягивает к себе. Она идёт навстречу, позволяя себе опереться на него, а не на дверь. Его руки обнимают её, и на мгновение всё будто возвращается к тому танцу, когда всё было так идеально и так неправильно. Его дыхание касается её волос, он едва покачивает её — как будто в танце — и Кэролайн позволяет себе один момент слабости, обнимая его за шею. Он держит её бесконечно долго, и когда отпускает, что-то между ними меняется. — Как думаешь, что там происходит дома, пока нас нет? — шепчет Кэролайн, её лицо находится всего в нескольких сантиметрах от его лица. — Полагаю, Елена всё ещё центр вселенной, Сальваторе всё портят, и все думают, что мы сбежали вместе, что очень разозлит Ребекку, хотя она вряд ли поверит, — отвечает он. В этот момент Кэролайн чувствует миллион разных эмоций: злость, потому что это похоже на правду; негодование, что она всегда на втором месте после Елены; раздражение, что никто не будет её искать; и странное облегчение — если всё так, значит, их исчезновение ничего не разрушило. — Ребекка, наверное, единственная, кто ищет нас, — говорит она. Он проводит рукой по её ещё влажным волосам. — Ты вечно недооцениваешь свою значимость, милая. — Меня не будут искать, — вздыхает Кэролайн. — Я говорю это не потому, что думаю, что я неважна, а потому что — если они подумают, что я сбежала с тобой и отвлекла тебя от Елены, они не будут меня искать. Они либо решат, что я сделала это, чтобы помочь им, и не хочу, чтобы меня нашли. Или что им просто повезло, и не нужно искушать судьбу. Клаус прижимает её ещё ближе, так, что она уже не различает, где заканчивается она и начинается он, и его глаза горят. — Они глупцы, Кэролайн; Я бы искал тебя до конца времён, я бы охотился за тобой вечно, пока не нашёл тебя. Кэролайн знает, что он когда-то дал подобное обещание Кэтрин, и его слова почти комичны. Клаус — не возлюбленный. Он воин, охотник, гибрид. Он не знает, что такое любовь; никогда не знал, никто ему её не показывал. Она сомневается, что он бы вообще её узнал. Но она не боится его слов. Они полны правды, и до этого момента она никогда не понимала, что он не просто увлечён ею — он одержим. — Я знаю, — выдыхает Кэролайн. Это всё, что она может сказать. Она не убежит. Она не Кэтрин, она не может жить в бегах, и она не сдастся ему. Пока нет, не сейчас, когда всё так свежо в памяти; когда она всё ещё просыпается с криками от воспоминаний о пытках и боли от укуса оборотня. — Не забудь забрать меня после работы. У нас барбекю, — говорит он, отпуская её и легко, почти ласково проведя по её волосам. И, не дожидаясь ответа, поднимается по лестнице. — Спокойной ночи, Кэролайн. Она остаётся стоять в комнате одна — с колотящимся сердцем и кожей, которая всё ещё горит от его прикосновений.