Часть 2. Друзья

На следующий день Кэролайн понимает, что её рабочая неделя закончена — до самого понедельника. Она прощается с коллегами и садится в свою машину. Но вместо того чтобы ехать в дом, который она теперь делит с Клаусом, она поворачивает в сторону своего старого дома, там, где должна быть её мать. До этого момента она не могла даже попытаться заговорить с Лиз — слишком боялась. Она боится, что Лиз увидит её насквозь, раскроет всё за одно мгновение. А ещё — боится того выражения, которое было на лице у матери в тот день, когда она узнала, что её дочь — вампир. Кэролайн паркуется у дома, глядя на белую дверь так, будто та хранит ответы на все вопросы, когда-либо мучившие её. Наконец она выходит из машины и поднимается по знакомой дорожке к двери. Этот дом — знаком ей также хорошо, как собственное отражение: она прожила здесь всю жизнь, знала каждую трещинку в цементе, каждый скол краски. Мама открывает дверь прежде, чем Кэролайн успевает постучать или нажать на звонок, и от одного взгляда в мамины глаза — такие похожие на её собственные — в горле встаёт ком, волна слёз почти прорывается наружу. Лиз выглядит старше, но при этом здоровой, спокойной, счастливой. Кэролайн с трудом сдерживает эмоции. — Мам… привет, — произносит она. И больше у неё нет слов, потому что впервые за долгое время Кэролайн не продумала наперёд, что скажет. Лиз расплывается в улыбке: — Кэролайн! Как ты? Я сегодня тебя не ждала. Заходи. — Я ненадолго. У нас сегодня барбекю у Ребекки, — объясняет Кэролайн. Лиз кивает: — Конечно, без проблем. Наверное, тебе ещё нужно забрать Клауса, да? — Да. Я просто… хотела увидеть тебя. Признание срывается с губ само собой. Это правда: она скучала по матери сильнее, чем могла себе представить. Лиз внезапно обнимает её, крепко, отчаянно. — Ох, милая… Я знаю, последнее время вам тяжело. Но ты и Клаус… у вас всё получится. Я не видела пары, которая подходила бы друг другу больше, чем вы. Кэролайн закатывает глаза — конечно же мама думает, что дело в этом грёбаном ребёнке, которого они с Клаусом «пытаются» зачать. Хотя, надо признать, это было удобным прикрытием для её эмоциональных срывов. — Мы пока поставили эту…эту тему с ребёнком на паузу, — говорит Кэролайн, мягко высвобождаясь из объятий. — Мне кажется, это только добавляет нам стресса. На лице матери одновременно отражается лёгкая печаль и гордость. Кэролайн ненавидит, что знает эту смесь эмоций слишком хорошо. — Я горжусь тобой, Кэролайн. Это разумное решение. Вы сможете сосредоточиться на вашем браке. Кэролайн буквально горит вопросами — ей нужно знать всё: что из себя представляет её брак с Клаусом здесь, настолько ли он идеален, как кажется всем вокруг. — Да… возможно... нам просто не суждено иметь детей, — бормочет она. И ей хочется нервно рассмеяться, потому что — ну да, разумеется. Дети им точно «не светят». Они же вампиры. — Никогда не знаешь, дорогая. Я имею в виду, что всегда есть вариант усыновления, — мягко говорит Лиз, и Кэролайн медленно кивает. — Может быть. Ладно, мне пора. — Клаус, наверное, уже меня потерял. Лиз хмурится: — Клаус? Ты никогда так его не называешь, Кэролайн. Что происходит? Чёрт, чёрт, чёрт. Кэролайн нервно смеётся, слегка закашливаясь: — Ничего, правда! Просто… мы столкнулись с Майклом на этой неделе, и всё было… напряжённо. Но всё нормально. Ник и я — в полном порядке. Она пытается произнести «Ник» так же естественно, как «Клаус», но выходит всё рано как-то иначе. Она не до конца понимает,— ей просто странно произносить это имя — или же в этом мире она всегда звала его Ником, и её тело просто помнит это. Лиз качает головой: — Майкл — настоящая заноза в заднице. Я бы с удовольствием его арестовала, но он практически неприкасаем. Да и я уже больше не шериф. — Она тихо смеётся. — Я рада, что у вас двоих всё в порядке. — Спасибо, мам. Люблю тебя, — говорит Кэролайн и спускается по крыльцу к машине. — И я тебя, Кэролайн! — кричит Лиз. — И позаботься о моём зяте! Кэролайн садится в машину, чувствуя, как покатывается истерика. Сколько бы она ни повторяла себе, что это другая вселенная — она никак не ожидала, что её мать будет… любить Клауса. Она приезжает к дому и на этот раз не медлит. Но, войдя внутрь, не видит Клауса и Кэролайн на секунду впадает в панику, думая, что он её бросил. Она находит его в студии, полностью перепачканного красками. Он сосредоточенно работает над картиной — которая темнее всего, что висит вокруг, и всё же на ней тоже изображена она. Сплошные чёрные, тёмно-синие и серые цвета, и на фоне — тёмное одеяло, на котором лежит она. Она обнимает ноги руками, и Клаусу идеально удалось передать, как её волосы рассыпаются по плечам. А глаза… глаза блестят — это пожалуй самые яркие элементы картины. — Она выглядит сонной и счастливой. Кэролайн никогда ещё не смотрела на себя так, как, оказывается, смотрит на неё Клаус. — Ник… — Имя сорвалось само, будто, стоило ей однажды произнести его, как всё изменилось навсегда — и «Клаус» больше не существует, только «Ник». Он вздрагивает, роняя кисть. Кажется, она — первая, кому удалось подкрасться к нему. Когда он резко поворачивается к ней, его лицо, руки, рубашка — всё в краске. Кэролайн хочется разозлиться, что он не готов к барбекю… но ей не удаётся. Он выглядит взволнованным. И таким очаровательным. — Кэролайн… — выдыхает он. — Я потерял счёт времени, не хотел… — его взгляд скользит к картине, над которой он работал, и на мгновение Кэролайн кажется, будто он даже смущён. Но затем он одаривает её самодовольной улыбкой. Кэролайн уже идёт к нему. Даже уверенная ухмылка не скроет того, что он нервничает из-за картины. — Это невероятно, — тихо говорит она, кладя ладонь ему на руку. Он на мгновение шевелит пальцами — будто хочет коснуться её, но в последний миг удерживается. Кэролайн понимает его. Это не только этот мир. Это их новые тела. Она по-прежнему чувствует себя собой, хоть и выглядит иначе, — и всё же её пальцы жаждут прикоснуться к нему, её руки — обнять его. Раньше он тоже притягивал её — но никогда так. Он смотрит на неё своими невыносимо-голубыми глазами, в которых горит чистое любопытство: — Я знаю. Поэтому я её и написал. Кэролайн краснеет от его интонации, и, чтобы скрыть смятение, спешно говорит: — Сегодня я видела маму. Представляешь — ты ей нравишься! Сказала, чтобы я заботилась о её зяте. Клаус подмигивает: — Я всем нравлюсь. Кэролайн фыркает: — Только в этой вселенной, приятель. И вообще — это скорее всего моя заслуга! Так что можешь сказать «спасибо». Он проводит пальцем по её горлу — лёгким, почти ленивым движением, и Кэролайн непроизвольно сглатывает ощущая его близость. — Спасибо, — шепчет он. А потом целует её — мягко, осторожно. Кэролайн не отталкивает. Кажется, её тело даже не дало бы ей такой возможности. Он не углубляет поцелуй, просто позволяет своим губам задержаться на её губах, время от времени нежно надавливая. Кэролайн позволяет своим рукам найти его бёдра, не притягивая его к себе или отталкивая, а просто… удерживая. Наконец он отстраняется и целует её в уголок рта в последний раз. Выражение его лица… совсем не то, что она ожидала. Нет ни самодовольства, ни насмешки. Он выглядит уязвимым. Немного потрясённым. И Кэролайн невольно протягивает руку и стирает каплю красной краски с его скулы. — Тебе нужен душ, — говорит она ему, и её слова звучат почти не слышно. Она гадает, что он видит, глядя на неё сейчас, нарисует ли он это позже? — Пойдёшь со мной? — спрашивает он, и Кэролайн всем сердцем желает, чтобы всё было так просто. Может, здесь действительно всё проще. Может, этот мир — теперь их навсегда. Может, домой они не вернутся. И, может быть, она могла бы позволить себе это. — Мне нужно сделать салат к вечеринке твоей сестры, — говорит она вместо этого. Потому что это правда. Лицо Клауса каменеет, и Кэролайн чувствует, будто потеряла нечто драгоценное, нечто, о существовании чего она даже не подозревала. Она отчаянно жаждет вернуть это, хочет увидеть прежнее выражение его лица. Не успев опомниться, она уже говорит: — Может…может быть, я могла бы присоединиться к тебе в следующий раз, — говорит она, — Ну... может быть. Но сейчас мы уже опаздываем. Клаус ничего не отвечает — и не возвращает полностью то выражение, что было раньше. Но решительно кивает, словно зная: теперь она — его. И, возможно, он прав. Она оставляет его в студии и принимается за салат — огромную миску, чтобы хватило всем, кто будет на барбекю. Кэролайн старается не думать. Не вспоминать, как чувствовались его губы. И, больше всего, старается не вспоминать каждый чёртов раз, когда она верила в лучшее — а потом надежды рушились. Дело не в том, что это Клаус. Дело в том, что она никогда не была достаточно хороша ни для кого. Не была достаточно хороша, чтобы спасти Деймона — не так, как это могла Елена. Не была достаточно хороша, чтобы Мэтт любил её даже после того, как она стала вампиром. Не была достаточной для Тайлера, чтобы он остался. Она ни для кого никогда не была достаточно хороша — ни для собственного отца, ни для матери… пока не стала вампиром. Когда салат готов, Кэролайн опускается прямо на пол перед раковиной. Она отчаянно пытается не расплакаться. Она ненавидит, что несмотря на всё, что с ней произошло, под всем этим она всё та же нервная, неуверенная в себе девчонка, которой всегда была. Она ненавидит, что уже переживает о Клаусе и понимает, что её недостаточно, особенно для него. Она — ребенок-вампир с небольшим количеством саркастического остроумия, чтобы он заинтересовался, но он — тысячелетний гибрид, который рисует, исследует мир и правит городами ради развлечения. Ему никогда ничего не было достаточно. И Кэролайн точно не сможет заменить ему семью, или кровь Елены, или мир, который он хочет завоевать. Она даже не уверена, хочет ли пробовать — потому что это всё слишком, слишком легко, чертовски легко, и она знает себя: она нырнёт в это с головой. Как всегда. А потом останется одна. В конце концов она поднимается, умывается в ванной, приводит себя в порядок, наносит макияж и надевает новый наряд. Кэролайн всегда умела выбирать, на чём сосредоточиться — и сейчас она хочет думать только о дурацком барбекю, которое нужно пережить так, чтобы друзья не подумали, что она — странный гуманоидный двойник их Кэролайн. Как, по сути, и есть. Когда она выходит из ванной, Клаус стоит на кухне с огромной миской салата в руках и выглядит просто сногсшибательно в синей футболке и джинсах. Стоит ей взглянуть на него — и она понимает: они не могут пойти на эту вечеринку без правил. Иначе она обязательно всё испортит. — Я буду звать тебя Ник, — говорит она решительно. Он едва заметно вздрагивает. — И мы притворимся, что мы женаты и счастливы. Он ставит миску на стол и идёт к ней — мягко, хищно, как будто преследует добычу. От него всё ещё пахнет краской, но также и гелем для душа, и Кэролайн чувствует, как её сопротивление тает. — Боюсь, милая, — мурлычет он, — я не знаю ни одной супружеской пары, которая была бы счастлива. Но насколько я понимаю, это правило даёт мне полное право прикасаться к тебе. Он говорит это так, будто выполняет давно данное обещание. Потому что в следующее мгновение рука обвивает её талию, притягивая к себе, а другой ладонью он касается её щеки. Она чувствует, как румянец разливается по коже. — Я не… я не могу… — она запинается. — Я не хочу… мы не… мы же не на самом деле женаты, Клаус. Я не хочу… этого. Звучит не очень правдоподобно, но это примерно то, что она имела в виду. А исправлять слова она не решается — слишком неловко. Он хмурится, но не отдаляется: — Я всегда хотел тебя, Кэролайн. С той секунды, как увидел. Я не притворяюсь, что мне нравится касаться тебя. — А что… что будет, когда мы вернёмся домой?! Он пожимает плечами — небрежно, без тени страха перед любыми последствиями, которые могут их ожидать, и Кэролайн невольно задумывается: неужели бесстрашие — это и есть бессмертие и могущество. — И что? — говорит он. — Я хотел тебя там, и хочу тебя здесь, и мне абсолютно плевать на любые детали, кроме одной: чего хочешь ты. В конце концов именно это и решает для неё всё. Потому что Кэролайн помнит, как Деймон не заботился о том, чего она хотела или не хотела, как он даже не давал ей возможности высказать своё мнение. А Клаус… ну, может, Клаусу и всё равно, но он достаточно заботлив, чтобы хотя бы спросить, чего хочет она. Она делает шаг вперёд и, без предупреждения, целует его. Он подхватывает её мгновенно. На секунду она растворяется в нём — во вкусе его губ, в том, как его ладони скользят по её спине. И ей хочется только одного: отвести его наверх, в их постель, где она всю неделю спала одна. Телефон звонит, и она отстраняется от поцелуя — но не выходит из его объятий. Тянется к телефону, но Клаус перехватывает её за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — Официальное разрешение, Кэролайн, — требует он, выглядя совершенно разбитым. — Скажи это. Она кивает: — Ладно. Да. Ты можешь прикасаться ко мне. В разумных пределах. Он отпускает её, и она хватает телефон, чтобы ответить. Это Ребекка: — Кэролайн! Вы где там? Быстро сюда! — Прости, прости! Ник рисовал, потом ему нужно было принять душ, и..— — Мне пофиг, — перебивает Ребекка. — Просто приезжайте! Ханна скучает по тебе! Кэролайн морщится от этого удара ниже пояса — она легко представляет лицо разочарованной Ханны, и с этим невозможно спорить. — Уже в пути! Ребекка бросает трубку без прощания, и когда Кэролайн оборачивается, Клаус снова полностью собран — и держит в руках миску с салатом. Кэролайн приглаживает платье, поправляет волосы и выходит, не сказав больше ни слова, потому что боится всего того, что вырвется наружу стоит ей открыть рот. Клаус опережает её у машины, открывает пассажирскую дверь и помогает сесть, ставя салат ей на колени. Он обходит машину, садится за руль, и, не говоря ни слова, заводит двигатель, даря ей несколько минут тишины. Кэролайн отчаянно пытается взять себя в руки — всё её тело гудит от поцелуя, но внутри она ошеломлена резкостью перемен между ними. И дело даже не в том, что она этого не ожидала — Кэролайн всегда где-то глубоко внутри знала, что они неизбежно придут к этому. Она крутит обручальное кольцо на пальце, находя в этом утешение, даже если теперь оно кажется тяжелее, чем когда-либо. — Ты когда-нибудь был женат? — вопрос слетает с её губ сам собой. Она бросает на Клауса взгляд, пока он ведёт машину к особняку Локвудов. Он усмехается: — Определённо нет. Ближе всего я подошёл к этому, когда Кэтрин решила, что я хочу на ней жениться, но это было притворство. — А почему не кто-то ещё? — теперь ей действительно интересно. — То есть, никто никогда не заставил тебя захотеть жениться? — Кэролайн, возможно, в детстве у меня был не самый лучший пример нормального брака, но когда я был молод, брак воспринимался серьёзно. Не так, как сейчас. Я никогда не хотел связывать себя с кем-то одним; особенно потому, что будучи вампиром, я либо проживу с ней слишком мало лет, прежде чем придётся двигаться дальше… либо должен буду обратить её — и тогда «навсегда» стало бы вполне буквальным. — Но… иногда это работает, — возражает Кэролайн. — Ну… с некоторыми людьми. Например… с Финном. Выражение лица Клауса становится холодным, но он не огрызается. Он выглядит скорее задумчивым: — Думаю, Финн и Сейдж были редким исключением. Сейдж — больше, чем Финн, ведь она та, кто прошла через века дожидаясь его. — Я думаю, это возможно, — заявляет Кэролайн. — Любить кого-то вечно. Клаус негромко хмыкает: — Я никогда не видел, чтобы это работало. Элайджа любил Кэтрин с того момента, как увидел её, и это принесло ему только страдания. Ребекка любила многих, и никто из них не сделал её счастливой. Даже твоя Елена думала, что будет любить Стефана вечно, пока не появился Деймон. — Может, это был просто неподходящий человек, — спокойно возражает Кэролайн. — Я думаю, Финн и Сейдж могли бы быть счастливы. Они друг другу подходят. Клаус усмехается, но голос его спокоен: — Возможно, я был слишком поспешен в своём решении насчёт них, признаю. И всё же… между мной и Финном никогда не было особой симпатии. И если бы у него появилась возможность — он убил бы нас всех. Кэролайн пожимает плечами. — Можно ли его за это винить? — Что ты имеешь в виду, Кэролайн? — теперь Клаус сверлит её взглядом; злость пульсирует в каждой чёрточке его лица. — Я просто… я хочу сказать — да ладно тебе, Ник, — его имя застревает у неё в горле, но она продолжает. — Если бы тебя закололи кинжалом и запихнули в гроб на пару веков, ты бы тоже взбесился. И я знаю, что ты не особо веришь во всю эту идею с браком, но представь, что ты любишь кого-то… по-настоящему любишь. А потом кто-то отнимает у тебя этого человека, отнимает всё и засовывает в ящик!? Да ты бы пытался убить его при любой возможности. — Не смей сравнивать. Если бы речь шла о моём брате — всё было бы иначе. — Да брось, лицемер! — огрызается Кэролайн. — Ты же рекордсмен по попыткам прикончить собственных родственников. — Я их закалываю, да, — холодно говорит Клаус, — но я их не убиваю. Твои друзья прекрасно справляются с этим сами. Это больно задевает, и Кэролайн тут же отступает — ей совсем не хотелось портить всё ещё до барбекю. Они подъезжают к особняку Локвудов, но оба остаются сидеть в машине. Клаус устало вздыхает рядом, а Кэролайн отчаянно хочется вернуться к тому мгновению на кухне, когда ей показалось, что между ними может быть что-то — что бы это ни было. — Ладно, слушай, я хочу… — начинает Кэролайн. — Кэролайн... — — Замолчи! — перебивает она. — Замолчи на пару секунд и просто дай мне всё объяснить, чёрт возьми, это не так уж и сложно! Клаус сверлит её взглядом, и демонстративно сжимает губы, давая понять, что слушает — и Кэролайн чувствует облегчение, даже несмотря на раздражение от этого его язвительного жеста. — Хорошо. Я очень сожалею из-за Кола. Я не хотела этого, и я знаю, ты мне не веришь, но я хотела тебе это сказать, ладно? Я не хотела, чтобы так вышло, не хотела, чтобы он умер. И не только из-за всех вампиров его линии, которые тоже бы погибли — а потому что он твой брат, и это несправедливо. Кэролайн делает вдох и тяжело сглатывает. — Но это случилось… и это было ужасно. А потом ты спас меня, хотя, наверное, ты меня просто ненавидел. И я благодарна тебе. Я понимаю, что ты, возможно, никогда не простишь меня за то, что я сыграла свою роль в смерти Кола, но, может быть, я никогда не смогу простить тебя за Дженну, за Тайлера, за Аларика или за кого-то ещё. И всё же… вот мы здесь. Кэролайн на секунду запинается — она не уверена, что ещё сказать. Клаус по-прежнему смотрит на неё выжидающе, и Кэролайн знает, что это ещё не всё: она думала об этой речи неделями. Наконец она поворачивается к нему в машине и продолжает: — Самое худшее в том, чтобы быть вампиром, — это то, что мы делаем плохие выборы, и они преследуют нас вечно. Легко ненавидеть, легко копить обиды, когда у нас есть на это всё время мира. Тебе не обязательно меня прощать — у тебя нет никаких сроков. Ты можешь злиться на меня сотни лет, прежде чем однажды отпустить это — и это будет нормально. У вампиров тысячи эмоций, каждая сложнее и сильнее предыдущей; вечность такого существования сплетает паутину из истории и сожалений, и иногда чем дольше мы живём, тем больше забываем, как отпускать некоторые вещи. Клаус казался очарованным ею, и Кэролайн не думает, что кто-то когда-либо позволял ей говорить так долго, не перебивая. И не думает, что кто-то когда-либо был так ею заворожён. Ей это нравится — она подсаживается на это чувство, и знает, что не смогла бы остановиться, даже если бы попыталась. Она берёт его руку — ту, что ближе к ней, — и переплетает их пальцы. Он резко втягивает воздух, смотрит на их руки, а потом снова на неё; на лице — явное замешательство. — К чему ты клонишь, милая? — наконец говорит он. Кэролайн решает просто прыгнуть, отпустить всё и надеяться, что он её поймает. — Единственное преимущество, которое у меня есть как у «молодого» вампира, — это то, что я ещё не забыла, каково это — быть смертной. Так что… я тебя прощаю. Насколько могу — я тебя прощаю за всё, что ты сделал. Мне жаль и за то, что сделала я. И больше всего сейчас, больше всего на свете, я хочу, чтобы ты простил меня тоже. Потому что… я устала тебя ненавидеть, Ник. Я устала цепляться за злость, когда на самом деле хочу смеяться с тобой, рисовать с тобой, быть твоим другом. Я просто хочу чистый, пустой лист. Клаус смотрит на неё так долго, что Кэролайн начинает ёрзать. Ей не по себе, она совершенно выбита из колеи, и она почти уверена, что Ребекка сейчас пялится на них из окна. Наконец — наконец — Клаус подносит её руку к губам и целует костяшки пальцев. — Полагаю, в твоих словах есть правда… пусть и наивная. Я прощу тебя при одном условии, Кэролайн. — Каком? Он улыбается ей из-за их переплетённых рук, и он настолько невозможно красив, что у неё перехватывает дыхание. — Больше никакой лжи. Никаких отвлекающих манёвров. Я знаю, что у тебя есть друзья, и они меня не любят, но с этого момента мы тоже друзья. А это значит, что ты должна думать и обо мне. — Договорились, — отвечает Кэролайн мгновенно. И в том, что это правда, нет никаких сомнений. Ей и раньше не нравилось врать Клаусу или причинять ему боль — ещё до этого идиотского путешествия в другой мир, — а теперь сама мысль о предательстве кажется неправильной. Он отпускает её руку и хмурится. — Я серьёзно, Кэролайн. Я не прощаю легко. И уж точно не прощаю дважды. Кэролайн сверлит его взглядом: — Я тоже. А теперь пойдём поедим. Клаус фыркает, и выпрыгивает из машины, уверенный, что Кэролайн идёт за ним. Ребекка встречает их у двери, на лбу — раздражённая морщина. Но она разглаживается, когда Кэролайн протягивает ей салат и без колебаний подхватывает Ханну, целуя её пухлые щёчки. — Дядя Ник! — пищит  Ханна в объятиях Кэролайн, и он наклоняется чтобы поцеловать её в лоб. Кэролайн тает внутри и позволяет ему вести себя, положив руку ей на спину, к заднему двору дома Ребекки. Ханна начинает извиваться, едва они выходят за дверь, и мчится туда, где играет сын Бонни — Грейсон. Кэролайн окидывает взглядом весь двор, затаив дыхание; этот образ навсегда врезается ей в память. Бонни и Джереми с детьми, Елена, с обнявшим её Деймоном, оба улыбаются; Мэтт и Ребекка смеются рядом, а Ханна беззаботно валяется в траве. Клаус напрягается рядом, и Кэролайн уже собирается спросить, что не так, потому что в этом мире, где все её друзья чертовски счастливы, не может быть ничего плохого, — но она понимает всё в ту же секунду, как бросает взгляд на Клауса. У гриля стоит Тайлер и машет им рукой. Сердце Кэролайн на секунду замирает, потому что он выглядит почти так же, как и в последний раз, когда она его видела — здоровый, загорелый и красивый. И сразу становится понятно, почему она его когда-то любила. Клаус держит её своей рукой, прикосновение словно прижигает, даже поверх одежды, а на его лице — выражение, будто он ждёт, что она сейчас уйдёт. — Привет, Кэр, — зовёт Тайлер, и она машет ему. Он кивает Клаусу, и Кэролайн знает, что между ними нет никакой любви, это совсем не то, что было в их другой жизни. — Давай, Ник, я хочу увидеть Елену, — говорит Кэролайн, прерывая его почти трансоподобный взгляд на Тайлера. Он резко переводит взгляд на неё, почти недоверчиво, потом берёт себя в руки и жестом указывает в сторону двойника. Кэролайн осторожно подходит, и едва она оказывается рядом, Елена бросается её обнимать, а Деймон ухмыляется. Он настолько похож на того другого Деймона, что это кажется жутким, но Кэролайн улыбается в ответ — она не уверена, друзья ли они в этой реальности. — Кэр, боже мой, я тебя сто лет не видела, серьёзно! Тебе нужно перестать так много работать! — восклицает Елена. — Я думала, ты заглянешь в среду, но ты так и не пришла, и я решила, что ты просто забыла. Кэролайн пытается сообразить на ходу, но в итоге Клаус прикрывает её: — О, Кэролайн плохо себя чувствовала, и в среду не пошла даже на работу. — Ах...да, точно, — подхватывает Кэролайн. — Прости, я забыла позвонить и предупредить, что не приду. Елена улыбается, и Кэролайн замечает в её улыбке загадочность — такую же, как раньше, ещё в школе, до того как всё полетело к чертям. Кэролайн не знает, в чём загадка на этот раз, но это её пугает. — Заболела? Это так странно, Кэролайн, ты же никогда не болеешь. Ты уверена, что просто заболела? Сердце Кэролайн ёкает, потому что она совершенно забыла сказать Клаусу, что их «другие версии» пытаются завести ребёнка, и он взбесится, если Елена вывалит это на него прямо на вечеринке. Кэролайн закатывает глаза и старается говорить ровно: — Да, Елена. Я просто болела. В этот раз её спасает Тайлер: — Так, народ, бургеры готовы! Берите тарелки! Деймон утаскивает Елену к еде, а Клаус бросает на Кэролайн подозрительный взгляд. — Что это сейчас было, милая? Кэролайн вздыхает — потому что, конечно, Клаус это заметил. — Ничего супер важного. Я потом расскажу. Он смотрит на неё дольше, чем нужно, но в конце концов кивает, словно решая довериться, и направляется к грилю за бургером. — Тётя Кэр! — голос Ханны заставляет её обернуться. Она смотрит вниз на круглое, счастливое лицо племянницы. Голубые глаза сияют, и Кэролайн не может устоять...она снова подхватывает её, хотя Ханна уже почти слишком большая для этого, а та обвивает её шею крошечными ручками и целует в щёку. — Я не хочу бургер! Я хочу только салат! Кэролайн смеётся: — Хорошо, малышка. А хочешь будем есть из одной тарелки? — Да! — почти кричит Ханна ей в ухо, и Кэролайн совсем не против. Она накладывает салат и чипсы, добавляет немного курицы для закуски. Тайлер кладёт бургер на её булку, и Кэролайн идёт к столу для пикника, садясь рядом с Клаусом. Он ощущается её единственным союзником в этом месте, даже несмотря на то, что все вокруг носят лица её друзей и, кажется, рады ей. Ханна садится между ними и таскает еду с обеих тарелок; Клаус хмурится лишь однажды — когда она выхватывает чипсину прямо из его руки. Кэролайн смеётся над его выражением лица, а он закатывает глаза. Кажется, он хочет улыбнуться, и Кэролайн прячет собственную улыбку в бургере. — Кэролайн, просто уточняю: вы же присмотрите за домом, пока нас не будет? — спрашивает Ребекка с другого конца стола, где она сидит с Еленой и Деймоном. Те погружены в разговор, а Мэтт стоит с Тайлером у гриля. — Да, конечно, — отвечает Кэролайн после паузы. — Напомни какие даты? Ребекка закатывает глаза: — Кэролайн, ты раньше всё помнила! Я думаю, ты слишком много работаешь. Мы уезжаем через две недели; тебе просто нужно полить цветы и запереть дом, когда закончишь. — А, да, без проблем, — улыбается Кэролайн. Она слегка паникует, но молится, чтобы через две недели они уже вернулись домой. — Вы же всего на неделю уезжаете, да? — Да, — спокойно подтверждает Ребекка и поворачивается к Клаусу. — Ты рад своей выставке на следующей неделе? — Ага, — говорит Клаус без малейшего колебания. Притворяться у него получается определённо лучше, чем у Кэролайн. — Думаю, всё будет нормально. Ребекка сияет: — Это будет потрясающе! У тебя всё получится. Есть что-нибудь новое? Клаус пожимает плечами: — Сегодня закончил одну картину. Кэролайн чувствует, как слегка краснеет: воспоминание о картине всё ещё гудит у неё в голове. — Хорошая картина, — добавляет она. Ребекка смеётся: — Конечно, она хорошая, Ник же её написал! Это Кэролайн? — Да, — Клаус слегка краснеет. — Думаю, я её выставлю. Ребекка хлопает в ладоши: — Вау! Ты никогда не выставляешь портреты Кэролайн, а они у тебя лучшие. Кажется, в прошлый раз, когда ты выставил один в галерею, ты смог купить себе машину. Серьёзно, тебе стоит делиться ею чаще. Клаус бросает на Кэролайн весёлый взгляд, и Кэролайн невольно отвечает ему тем же. — Не люблю делиться, — говорит он, не отводя от неё взгляд. — Эй, Бекс, Стефан только что звонил, он не сможет прийти, — кричит Мэтт. — Почему!? — надувается Ребекка, глядя на мужа. Мэтт пожимает плечами: — Что-то про то, что животные сходят с ума из-за полнолуния. Не знаю. Стефан звучал раздражённо. Деймон вмешивается: — Это правда, в приюте в полнолуние творится черт знает что. Мой бедный брат сегодня там один. Пожалуй, мне стоит поехать и помочь ему. — Нам всё равно тоже нужно уйти пораньше, — быстро сказала Кэролайн, не давая никому вставить ни слова. Паника уже мчалась по её венам, захлёстывая разум.— Я пообещала маме, что позже привезу Ника — помочь ей с каким-то ремонтом. Клаус кивнул рядом, будто именно так всё и было запланировано. Кэролайн не понимала — он тоже осознал то же самое, что и она, или просто подыгрывает ей, — но, чёрт возьми, как же она была ему благодарна. Ребекка попыталась возразить, но в итоге стихла. Все продолжили есть и смеяться, но теперь Кэролайн следила за солнцем — за его медленным, неумолимым спуском к горизонту. — На следующей неделе у тебя, да, Елена? — в какой-то момент сказала Ребекка, откинувшись на широкую грудь Мэтта на скамье. Она выглядела сытой и довольной. Елена сияла, глядя на пирог, который принесла Бонни: — Да! Я приготовлю чили, а Бонни испечёт домашние булочки! Кэролайн, принесёшь десерт? Может, тот «шоколадная кома», который я обожаю? — Эм… по маминому старому рецепту? — неуверенно уточнила Кэролайн. — Ну да, конечно, — закатила глаза Елена. — А Ребекка принесёт мой любимый макаронный салат! Ребекка рассмеялась: — Из супермаркета? Без проблем! Тайлер тихо хмыкнул, садясь справа от Кэролайн, и Клаус едва заметно напрягся. Ханна так крепко вжалась в его бок, что Кэролайн подумала — она, наверное, там навсегда застрянет. Но это было настолько мило, что Кэролайн даже не пыталась ему помочь. Он выглядел слегка раздражённым, но она уже видела его «я сейчас кого-нибудь убью» лицо — и это было даже близко не оно. — Ладно, мы поедем. Спасибо за еду! — объявила Кэролайн. — Увидимся в следующую пятницу! Ханна сонно улыбнулась ей: — Кроме меня, тётя Кэр, ты увидишь меня в четвеег. Её «р» всё ещё выходит криво, и Кэролайн мягко кивает. — Конечно, Ханна. Увидимся в четверг. Она осторожно вытащила девочку из-под руки Клауса, и тот без колебаний встал. Ханна пока уселась сама, но было ясно — ещё немного, и она просто клюнет лицом в землю от усталости. Кэролайн обняла всех на прощание — даже Тайлера — и его объятие ощущалось точно так же, как объятия её друзей дома. Дальше всё как-то закрутилось — пока они не добрались до машины. На этот раз Кэролайн сама прыгнула за руль и отчаянно жестикулировала Клаусу, чтобы он садился. Он выглядел раздражённым — и теперь это раздражение уже опасно приближалось к «убийственному». Кэролайн почти не сомневалась — всё из-за того, что Тайлер задержал её в объятиях немного дольше, чем следовало. — Что, чёрт возьми, с тобой происходит, Кэролайн? — прошипел он. Она едва не взорвалась, сдавая назад: — Полнолуние, Ник, господи! — Голова шла кругом, внутри всё сжималось от паники, и она даже не осознавала, куда едет — пока почти не приехала. — Я это понял, Кэролайн, они же упоминали это вместе со Стефаном и этим приютом… и, откровенно говоря, я ни черта не понимаю. Стефан работает в приюте для животных? Что вообще происходит в этой реальности, серьёзно— он резко оборвал себя, — Ты что, действительно привезла меня в подвал Локвудов, посреди леса?! Кэролайн не ответила — просто заглушила двигатель и выскочила наружу. Она открыла багажник, выхватила оттуда одеяла и фонарики из аварийного набора. Она уже почти бежала вниз по лестнице в подвал, когда поняла — Клаус за ней не идёт. Он стоял, прислонившись к машине, совершенно спокойный. — Почему ты не переживаешь?! — спросила она. — Ты можешь в любую минуту превратиться в оборотня, и впервые в своей чёртовой жизни ведёшь себя как «мистер невозмутимость»! Клаус закатил глаза: — Я не превращусь в оборотня. Бонни не ведьма, Тайлер не оборотень, здесь нет вампиров — вообще ничего. Я буквально скучный смертный среднего возраста, и меня это бесит. Думаю, я бы знал, будь я оборотнем. Кэролайн подошла к нему, чувствуя, как тревога пульсирует в крови: — Слушай, Ник, пожалуйста, спустись со мной в подвал. На всякий случай. Тайлер тоже не сразу понял. Ты не можешь знать — ты никогда не был просто оборотнем! Если ты обернёшься — ты убьёшь меня, их… ты убьёшь Ханну! — Она с усилием взяла себя в руки. — Тайлер не волк, потому что в этой реальности он никого не убивал — Я тоже, — сказал Клаус, но всё же направился к лестнице. Кэролайн выдохнула с облегчением: солнце уже скрылось за деревьями — времени почти не осталось. — Ты не можешь этого знать. Я надеюсь, что нет, но вдруг… эта альтернативная реальность…ни в чем нельзя быть уверенным! Пожалуйста. Завтра можешь сколько угодно надо мной прикалываться, но сегодня просто дай мне сделать это. Он открыл тяжёлую дверь подвала — и замер. — Милая… тебе лучше это увидеть. Она шагнула за ним — и застыла. Следы когтей на стенах, сломанная мебель, повсюду разрушение. Она знала, что это. Кэролайн уже видела это раньше — последствия обращения. — Клаус… это ты. Это точно ты, — прошептала она в полумраке. Когда он повернулся к ней, его глаза уже светились жёлтым. — Кэролайн, уходи, — приказал он. Он направился к цепям в углу — тем самым, что лежали точно так же, как и в другой реальности — и начал приковывать себя. Кэролайн проигнорировала приказ и бросилась к нему, защёлкивая кандалы на его ногах. Она уже делала это для Тайлера — и знала, что делает. — Сними рубашку, прежде чем закрепим цепи. Поверь — иначе ты её разорвёшь, — твёрдо сказала она, протягивая руку. Он зарычал, но она не отступила. — Давай, Клаус. Ты мастер самоконтроля — даже если редко им пользуешься. Я знаю, ты меня не тронешь. Невысказанное «пока» тяжело повисло между ними. Клаус резко сорвал с себя рубашку и швырнул ей. — Уходи, Кэролайн! — закричал он. — Ты мне здесь не нужна! Она вздрогнула. Ей говорили вещи и похуже — но не он. Она знает, чего он боится, по крайней мере, в этом случае. Клаус не простой человек, но это то, что она понимает. Кэролайн наклонилась ближе, почти касаясь его лица, и положила руки ему на плечи. Он не двигался — только смотрел ледяным взглядом.  — Я никуда не уйду, Ник. Я закрою дверь, оставлю свет снаружи, чтобы ты не был в темноте… завернусь в одеяло и буду ждать, пока всё закончится. Я уже делала это. И меня это не убьёт. Тебе будет хреново — но ты единственный, кто хоть как-то знает меня в этом мире. Я не собираюсь сейчас просто так сбегать. Он всё ещё смотрел на неё — но в этом взгляде уже было что-то другое. Будто он не верил услышанному. Кэролайн вдруг подумала — а оставался ли вообще кто-нибудь с ним до конца? Кэролайн даже не знает, обращался ли он когда-нибудь раньше, и эта мысль ужасает, потому что наблюдать за изменениями Тайлера было душераздирающе, и она даже не может представить, как Клаус это воспримет. Она наклонилась и поцеловала его в щёку — потому что не глупая и уже чувствует его клыки на своей коже. — Увидимся утром. Он ничего не ответил. Она сделала всё, как сказала: закрыла дверь, заперла её, поставила фонарик у входа и устроилась с одеялами снаружи. Она знала — дверь выдержит. Всегда выдерживала. И знала, что лучше не попадаться ему на глаза — это только сильнее разъярит волка. Прошёл почти час, прежде чем он издал первый звук. Кэролайн знает, что луна уже должна взойти. Клаус сдерживал превращение дольше, чем она считала возможным. И даже сейчас он не кричал, как Тайлер. Она слышит треск костей, прерывистые вздохи и время от времени низкое рычание или стоны, но Клаус молчит. Ей не стоит удивляться его силе. Кэролайн знает, что его много раз пытали на протяжении веков. Она знает, что он не понаслышке знаком с болью, как причиняет, так и принимает её, но всё равно удивляется, когда, практически слыша, как его кости ломаются и собираются заново — он едва издавал звук. Её сердце разрывается от боли, потому что ей кажется, что было бы проще, если бы он просто закричал. По крайней мере, с Тайлером она знала, как сильно он страдает, через что проходит. С Клаусом она тоже знает, но она также знает, что ему бывало и хуже, и это самое страшное, что она может себе представить. Ночь казалась бесконечной. В тот же миг, как стихают звуки боли, она слышит только рычание и сопение дикого животного. Никлаус Майклсон — олицетворение контроля; каждое движение рассчитано, каждый ход — часть общей картины шахматной партии. Слышать его голос как дикого животного, излучающего лишь жар, гнев, голод и ярость, — это… ужасающе. Он затих перед рассветом. Кэролайн выждала, досчитала до тысячи — и подошла к двери. Пока не открывала. Просто положила руки на решётку, освещённую фонарём. Волка не было. На его месте — Клаус. Голый, свернувшийся калачиком на полу, дрожащий. Это зрелище несовместимо ни с чем, что представляет собой Клаус, и Кэролайн одновременно чувствует, что ей не следовало видеть такую слабость — и в то же время хочет защитить её, словно желая стать единственной, кому когда-либо доведётся её увидеть. В любом случае, теперь безопасно, и Кэролайн открывает дверь, держа в руке одно из своих одеял. Она подходит к нему и опускается на колени рядом. Одеяло колючее, но она накрывает его, потому что он замерз, и Кэролайн вспоминает, как тяжесть одеяла всегда успокаивала Тайлера. Она позволяет себе обнять его, полностью прижимаясь, её тело дарует тепло и возвращает к реальности. Она чувствует, как рука Клауса скользит к её запястью и слегка сжимает его, словно чтобы убедиться, что она настоящая. — Это было… неприятно, — говорит ей Клаус примерно через минуту. Его голос хриплый, и Кэролайн сочувствует ему. Она крепче обнимает его: — Прости. Что тебе пришлось через это пройти. — Это не твоя вина, милая. — Знаю, — бормочет Кэролайн, —  но всё равно это дерьмово. — Я бы предпочёл найти способ вернуться домой до следующего раза. Кэролайн отстраняется от него, и он, немного неуверенно поднимаясь, придерживает одеяло вокруг бёдер. Кэролайн помогает ему надеть рубашку, которую он носил вчера, а затем выходит из подвала. Клаус медлителен, но не позволяет ей ни в малейшей степени помочь ему подняться по лестнице или сесть на пассажирское сиденье машины. Она включает отопление на полную мощность, как только заводит машину. — Это был первый раз, когда ты обратился? — спрашивает Кэролайн. — Второй, если быть точным. — Только один раз до того, как ты стал вампиром? — Да. Именно тогда Майкл понял, что я не его сын. И что Эстер его предала. Я сам не знал до того момента. Никогда не забуду, как они на меня смотрели. Клаус резко замолкает, словно вспоминает, с кем разговаривает, и что обычно не делится подобной личной информацией. Кэролайн протягивает руку через приборную панель, берет его за руку и медленно выезжает с парковки, чтобы проехать по грунтовой дороге за пределы участка Локвудов и вернуться в их дом в городе. Клаус не произносит ни слова, но не отпускает её руку, пока Кэролайн снова не припаркуется. Они молча входят в дом; Клаус поднимается наверх, чтобы принять душ, а Кэролайн начинает готовить еду, так как уверена, что Клаус так же голоден, как и она. Когда еда готова и Клаус выходит из душа, они тихо сидят вместе. Неловкости нет; Кэролайн не так сильно возражает против тишины, как обычно. Клаус погружен в себя, и Кэролайн никогда не видела его таким: он не выглядит убийственным или злым. Он выглядит нормально. — Теперь я понимаю, почему мы вместе в этой реальности, — наконец нарушила молчание Кэролайн, когда посуда была вымыта. Клаус бросает на неё взгляд: — Почему же, милая? Она пожимает плечами: — Потому что… там, в нашем мире, мы могли бы быть друзьями. Если бы ты не причинил столько боли мне и моим друзьям. А здесь — ты этого не делал. Мне было не за что тебя ненавидеть. — А я думаю иначе.— тихо говорит Клаус, — в этой реальности я всего лишь оборотень. Это значит, что моя генетика та же, но тело у меня, очевидно, другое. Я не гибрид и не вампир, я смертный... но у меня есть ген оборотня — Ага, и что? Клаус закатывает глаза: —  Не думаю, что это наши тела, Кэролайн. То есть, они наши, но из этого мира. Здесь мы стары и смертны. Она тяжело сглотнула: — Должна согласиться. Иногда моё тело хочет не того, что хочу я. Как мышечная память. — Вот именно! — восклицает Клаус. Что наводит на вопрос… кого я убил в этой реальности, чтобы активировать проклятие? Кэролайн напряглась. Ей это даже в голову не приходило; Клаус за эти годы убил тысячи людей, и это не должно было быть чем-то удивительным, но здесь он казался таким… невинным. — Я скорее всего не знаю. Клаус медленно кивает: — Ты точно не знаешь. Тебе не нравится, что я вампир в другой реальности, но ты ни за что не станешь играть в семью с убийцей здесь, где ты человек. — Получается, что я не знаю, что ты оборотень, — вздыхает Кэролайн. — Возможно, я просто не рассказал тебе, что стал одним из них, убив кого-то, — говорит Клаус. — Вполне возможно, что ты помогаешь мне каждое полнолуние. Кэролайн рассеянно хмурится. Они оба прислонились к стойке, глядя друг на друга. Клаус выглядит измождённым, и Кэролайн чувствует себя примерно так же. — Знаешь, Елена как-то упоминала, что, когда мы только поженились, тебя какое-то время не было, — вслух размышляет Кэролайн. — Думаю, ты, возможно, занимался какими-то сверхъестественными делами! Клаус закатывает глаза: — Вполне вероятно. Наверняка я говорю тебе, что уезжаю на какие-нибудь встречи художников при каждом полнолунии. Как банально. Кэролайн фыркает: — Но это тебе ещё аукнется. Я же ужасно любопытная. Та Кэролайн точно чувствует, что что-то не так, даже если знает, что ты оборотень. Серьёзно, это лишь вопрос времени, прежде чем она во всём разберётся. Клаус смеётся: — В этом я ничуть не сомневаюсь, милая. Если вы с ней хоть сколько-нибудь похожи, она раскусит меня в два счёта. Он заканчивает фразу зевком, и Кэролайн буквально чувствует, как у неё в груди разливается тепло, когда он потом трёт глаза. Она берёт его за руку: — Пойдём спать, ночь была тяжёлая. Клаус не возражает, когда она тянет его вверх по лестнице и в их спальню. — Мы будем спать вместе, Кэролайн? — его голос отдаётся волнением в ней, но Кэролайн хмурится. — Да, но даже не думай ни о чём, кроме сна, мистер, — надменно фыркает Кэролайн и направляется к своей стороне кровати. Она поворачивается лицом к дальней стене, на которой висит их свадебная фотография, а Клаус ложится позади неё. Он не касается её, но тело Кэролайн этого хочет. Однако она старается оставаться неподвижной и пытается заснуть. Она уже почти добилась успеха, когда Клаус шепчет: — Кэролайн? — Что? Он придвигается ближе, тепло его тела проникает в её пространство. — Я ненавижу то чувство, что это тело знает тебя, что оно обнимало тебя бесчисленное количество раз. Я никогда не ревновал сам себя, но теперь оказался именно в таком положении. Кэролайн не может сдержаться — она поворачивается к нему лицом, и они оказываются нос к носу. Его глаза удивительно нежные, и она задаётся вопросом, смотрел ли кто-нибудь когда-либо на неё так, как он сейчас. — Это нас разрушит, Ник, — шепчет Кэролайн. — Когда мы вернёмся домой. Это нас уничтожит. Его рука незаметно выбирается из-под одеяла и нежно касается её щеки. — Я рисковал гораздо большим ради меньшего. Ты стоишь того, я в этом уверен, любовь моя. Кэролайн закрывает глаза, потому что не может больше смотреть на него, когда он говорит с ней так. Если она посмотрит — начнёт ему верить. — Перестань, Ник, пожалуйста. Он на секунду замолкает, а затем наклоняется и целует её в лоб. — Хорошо, Кэролайн. Я остановлюсь…пока что. Но ты была бы королевой рядом со мной, и ты это знаешь. Ты восхитительна, и я тебя заполучу. Эти слова звучат в её ушах как обещание, и она засыпает, обняв его; ей снятся города у её ног и Никлаус Майклсон рядом. В этот момент она не уверена, являются ли эти сны воспоминаниями, или же она настолько глубоко погрузилась в пучину отчаяния, что уже не понимает, кто она на самом деле.

***

Когда Кэролайн просыпается, уже поздний день, и кровать пуста — хотя всё ещё тёплая. Она стягивает одеяло с лица и смотрит на пустое место Клауса. На постели лежит роза и рисунок под ней. На этот раз она не улыбается на рисунке: она сидит, прислонившись к стене, рядом с ней фонарик, и выглядит она грустной. Но всё равно потрясающе красивой, и Кэролайн знает, даже не читая надпись под изображением, что там будет написано. Спасибо за твою дружбу. Бумага белее той, что у неё дома с рисунком лошади, но она бережёт её не меньше. То, как Клаус рисует её, говорит само за себя — не только в картинах его студии в этом мире, но и в её старом рисунке с лошадью дома. Кэролайн — в центре внимания. Кэролайн — та часть изображения, которая должна быть светом, красотой. Кэролайн объективно знает, что у неё есть друзья: дома её хорошо знают, у неё есть Бонни, Мэтт и Елена. Она никогда по-настоящему не была одна, но… никто никогда не говорил ей «спасибо» за то, что она просто была их другом. Никто не благодарил её за честность. За дружбу. Никто никогда не смотрел на неё так, как Клаус. Она встаёт с постели, кладёт рисунок рядом со свадебной фотографией, потому что заслуживает того, чтобы в доме было что-то, что принадлежит ей по праву, а затем отправляется на поиски Клауса. Он в своей студии — как она и ожидала — и на этот раз он пишет пейзаж. Кэролайн никогда раньше не видела, что именно он рисует, но это потрясающе: зелёное, сочное, живое пространство, а за холмами — уютный маленький городок. — Где это? — спрашивает она, и на этот раз он даже не вздрагивает. Он дописывает ещё один вихрь синего неба, прежде чем ответить. — Италия. Мне очень понравился этот город. Я бы отвёз тебя туда. Кэролайн слегка улыбается: — Знаю, что отвёз бы. Он хмурится, не оборачиваясь: — Тогда почему ты отказываешься поехать со мной? Она долго не отвечает. Но затем всё же подходит и встаёт у него за спиной, кладя подбородок ему на плечо. Он не двигается — даже кистью не ведёт после этого. — Зачем мне куда-то ехать, если ты можешь просто рисовать мне виды? — поддразнивает Кэролайн. — Как домашний тур! Клаус резко поворачивается, и в его глазах вспыхивает огонь: — Я бы перестал рисовать завтра же, если бы это убедило тебя путешествовать со мной. У Кэролайн сжимает желудок, и она, собравшись с духом, говорит: — Если ты ответишь мне на один вопрос честно, то когда мы вернёмся домой, я съезжу с тобой в одну поездку. — Один вопрос? — спрашивает Клаус, самодовольно ухмыляясь.  — Всего один? Кэролайн небрежно пожимает плечами: — Это важный вопрос. Но только одна поездка! И не более чем на выходные. В пределах одного континента! Клаус хмурится: — Все мои любимые места слишком далеко для поездки на выходные. — Согласен или нет? — спрашивает Кэролайн. Клаус закатывает глаза: — Ладно. Один вопрос за одну поездку… но на неделю. — Ладно, — повторяет она, уперев руки в бока. — Но всё равно в пределах одного континента! Клаус поднимает кисть и проводит по её щеке: — Договорились. Какой вопрос? Кэролайн отталкивает его руку, раздражённая тем, что на её щеке, вероятно, останется полоска синей краски. — Я знаю, что ты… заинтересован во мне. Я знаю, что ты меня… добивался раньше. Но… — Она делает паузу, обдумывая, как сформулировать свой вопрос. Клаус — мастер лазеек. — Почему ты хочешь именно меня, если есть другие люди, которые поехали бы с тобой хоть сейчас и развлекали бы тебя? И не говори, что потому что я красивая или умная, или ещё какую-нибудь чушь. Правду, Клаус. Ты обещал. Клаус откладывает кисть на мольберт и, когда поворачивается к ней, его глаза ярче, чем она когда-либо видела: — Кэролайн, я бы никогда не осмелился сказать, что ты просто красивая, — он выплёвывает это слово так, будто это оскорбление. — Ты, без преувеличения, самое потрясающее создание, которое я видел за последнее тысячелетие, особенно когда злишься на меня. Он подмигивает, и Кэролайн тает, но держится: — Ну же, Клаус. Это приятно слышать, но не поэтому ты так странно рационален насчёт возвращения домой. Я думала, ты уже убивал бы людей, чтобы найти путь обратно. В этом мире полно красивых женщин. Улыбка на его лице становится хищной: — Нет смысла бороться с этим заклятием. Очевидно, ведьма, которая его наложила, знала, что делает. Мы найдём лазейку, мы вернёмся домой, и я вырву ей позвоночник, — он на мгновение замолкает и сглатывает, — но… почему я хочу тебя? Я желаю тебя по многим причинам, Кэролайн, и ты просила одну. Красота — одна из них. — Это полная чушь. Мне нужна самая важная причина. — подчёркивает она. Он хмурится, и Кэролайн видит, как он взвешивает варианты: может ли он уйти от ответа, стоит ли продолжать этот разговор. Это лицо ей знакомо — и сейчас оно ей не нравится. Она не хочет сделки. Она хочет принять решение. Кэролайн вздыхает: — Назови мне хоть одну причину, чтобы дать тебе шанс, Клаус . Его взгляд резко цепляется за неё, удивление очевидно, пока он полностью его не скрывает: — Кэролайн Форбс, кажется, ты передумала со вчерашней ночи. — Я ещё ничего не передумала, — рычит она. — так что ответь, черт возьми, на этот вопрос. — Мне нужна твоя преданность, — резко говорит Клаус. — с того момента, как я тебя увидел, и каждую минуту с тех пор. Ты заботишься о своих друзьях, Кэролайн, ты доказывала её снова и снова, даже когда они не отвечают тебе тем же так, как ты заслуживаешь. Кэролайн хмурится: — Ты не можешь просто взять и требовать от меня преданности! — Думаешь, я этого не знаю?! — он почти рычит. — Если бы я захотел, я бы мог внушить тебе, но я этого не сделал! Добровольная преданность — редкость. И я хочу её! Клаус задыхается от ярости, и Кэролайн кажется забавным, что он так зол, когда она так им довольна. — Ещё один вопрос, пожалуйста?, — мягко говорит Кэролайн. — Если ответишь, я съезжу с тобой ещё раз. На неделю. Клаус тяжело дышит, но обдумывает её требование. Он усмехается: — За пределами континента и на месяц. — Две недели, — парирует Кэролайн. — Согласен, — усмехается он, и Кэролайн понимает, что слишком быстро уступила. Она хмурится: — Ты меня обманул! Ты бы согласился и на неделю! Клаус пожимает плечами: — Поезд уехал. Спрашивай, милая. — Ладно, — резко говорит Кэролайн. — Если мы это сделаем… если мы будем «играть в семью» со всем, что из этого следует… ты устанешь от меня, когда мы вернёмся домой? Вопрос повисает в воздухе, уничтожая прежнюю игривую атмосферу. Клаус выглядит ошеломлённым, пока немного не встряхивается, и его невозмутимое спокойствие возвращается на место. Кэролайн дрожит — она не может остановиться. Это и есть главный вопрос. Он решает всё. — Кэролайн, — начинает он. — Я не могу обещать, что буду желать тебя всегда. Мы уже говорили об этом. И как бы нам ни было хорошо сейчас, я не могу сказать, что это будет навсегда, особенно учитывая, что мы бессмертны. Но… — он делает паузу, — я могу обещать: пока ты не предашь меня, я никогда не устану от твоей дружбы. Никогда. Кэролайн обдумывает это. Это разумно. И она сама не может требовать большего — она тоже не может дать таких обещаний. Вечность слишком длинна, а у Клауса слишком много тьмы внутри, чтобы она могла её исцелить. Но тем не менее… она хочет этого. Она хочет его. И она готова попробовать. — Ладно. Клаус буквально озаряется улыбкой: — Ладно? — Да, — говорит Кэролайн. — Мы попробуем. А когда вернёмся домой — посмотрим, что получится. Но вот наша сделка: я не буду действовать у тебя за спиной, я не предам тебя и не буду помогать никому причинить тебе вред. И буду защищать тебя, если смогу. — И чего ты хочешь от меня? — осторожно и мрачно спрашивает Клаус. Кэролайн понимает, что не может требовать того, чего хочет по-настоящему. Он не откажется от гибридов или Елены. А если она упомянет Тайлера — он взбесится, решив, что всё это было ловушкой. — Я хочу, чтобы ты думал о моём счастье, прежде чем что-то делать, — говорит она. — Я не говорю, что ты ничего не можешь делать… просто подумай, не причинит ли это мне боль. Потому что я знаю, у тебя не так много опыта в дружбе, так что открою тебе небольшой секрет: как правило, друзья стараются, чтобы их друзья были счастливы. Поэтому, если ты попытаешься убить одного из моих друзей, мне это, вероятно, не понравится, и я, в свою очередь, разозлюсь и отомщу. Клаус мрачно смотрит на неё: — А если я подумаю о твоём счастье, но решу рискнуть тем, что ты на меня рассердишься? — Это твой выбор, Клаус, — тихо отвечает она. — Я не могу заставить тебя. Я просто хочу, чтобы ты думал, прежде чем действовать. Он хватает её за запястья, его пальцы жгут кожу: — Что будет, если я соглашусь на эту сделку, Кэролайн? — Для начала мы перестанем называть это «сделкой», — улыбается она. — И просто посмотрим, что получится. Клаус осторожно улыбается: — Это гораздо больше в духе Элайджи, дорогая. Я обычно не привязываюсь. Кэролайн смеётся: — Я скажу тебе, если что-то пойдёт не так. — В этом я не сомневаюсь. Клаус усмехнулся вместе с ней и ослабил хватку на её руках, позволяя своим пальцам скользить по её коже. Кэролайн невольно растворилась в его прикосновениях, и только когда его палец скользнул по её щеке, она вспомнила о той дурацкой синей полоске, которую он нарисовал на ней. — Ты что, только что позволил мне вести этот разговор, будучи перемазанной в краске?! — шипит она. — Просто невероятно! — Это очаровательно, — Клаус ухмыляется. И Кэролайн вдруг понимает, что хочет видеть эту улыбку вечно. Она встаёт на цыпочки и целует его, игнорируя его улыбку и ожидая, пока он обнимет её и ответит на поцелуй. Вскоре она уже прижата к двери и задыхается от желания, и мысленно напоминает себе, что нужно не торопиться, но её тело категорически против этой идеи. Клаус благоговейно целует её шею, а Кэролайн запускает пальцы в его волосы. — Позволь мне проводить тебя наверх, — умоляет Клаус, его горячее дыхание обжигает её кожу. Кэролайн вздыхает: — Похоже, тут ничего не поделаешь — нам никогда не было суждено двигаться медленно. Он отстраняется и хищно улыбается: — Это «да» кровати? Она закатывает глаза: — Да. Клаус наклоняется, подхватывает её под колени и закидывает себе на плечо. Кэролайн вскрикивает в протесте, но когда он направляется к лестнице, уже смеётся. — Только попробуй меня уронить! — визжит она, когда он начинает подниматься. С её точки зрения всё кружится, но Кэролайн на самом деле не боится. Даже если здесь Клаус всего лишь оборотень, а не невероятно сильный бессмертный гибрид, он её не уронит. Когда они добираются до верха, он ставит её на ноги и тут же подаётся вперёд, чтобы снова её поцеловать. Кэролайн встречает его на полпути и на этот раз готова, когда он поднимает её — она обвивает его ногами. У Кэролайн уже был хороший секс. С людьми. С вампирами. С гибридами. Но ничто — абсолютно ничто — не сравнится с сексом с Клаусом. Он буквально швыряет её на кровать, словно она ничего не весит, и прежде чем она успевает осознать происходящее, он уже над ней — его руки везде. Кэролайн кажется, что она сейчас взорвётся от желания или просто загорится, и она никогда в жизни не чувствовала ничего подобного. — Нечестно! — восклицает она, когда он стягивает с неё рубашку, — у тебя гораздо больше опыта, чем у меня! Он мрачно усмехается, снимая свою рубашку и бросает её на пол: — Это часть бессмертия, милая. Он наклоняется и расстёгивает её бюстгальтер, обнажая её перед собой. Кэролайн сдерживает желание прикрыться и наслаждается тем, как расширяются его зрачки и перехватывает дыхание. — Полагаю, тебе придётся меня научить, — пробормотала она задыхаясь. — А теперь снимай штаны. По её приказу он встаёт, снимает штаны и нижнее белье, и Кэролайн делает то же самое. Она одновременно нервничает, волнуется и боится, и прежде чем она успевает решить, какое чувство сильнее, Клаус возвращается, и его кожа так горяча, что ей кажется, будто она обжигает. На этот раз он нежно проводит пальцами по её волосам и коже, лаская каждый сантиметр её тела. Он проводит, кажется, целую вечность, целуя и облизывая её грудь, пока она не начинает извиваться на кровати. — Хватит дразнить, — задыхаясь, сказала она — давай же! Он смеётся ей в кожу — звук тёплый, почти нежный — и прокладывает поцелуями путь вниз по её животу. — Кто-то научил тебя не тратить время, любовь моя, а я намерен провести часы, исследуя твоё тело. Кэролайн тяжело сглатывает, когда он целует её бедро, а затем поднимает на неё взгляд, его глаза полны желания. Она откидывает голову назад, когда он вводит палец внутрь, проникая в то место, из-за которого она забывает своё имя, и вообще всё, кроме того, что чувствует. Кэролайн чувствует, как внутри неё нарастает напряжение, и, задыхаясь, произносит имя Клауса, когда он добавляет второй палец к первому. — О боже… ну же… я сейчас умру, — говорит Кэролайн. Клаус отстраняется, оставляя её задыхающейся и опустошённой: — Ты преувеличиваешь, любовь моя. Он снова ползёт по её телу; его глаза сияют, и Кэролайн просто знает — он внутренне смеётся над ней. Но ей это не особо мешает, потому что он выглядит таким же ошеломлённым, как и она себя чувствует, и приятно осознавать, что она действует на него так же. Она чувствует его член у себя на бедре, и Кэролайн скользит руками по его мускулистой спине, пока не добирается до его ягодиц, притягивая его ближе к себе, пока у него не остаётся выбора, кроме как скользнуть в неё. Клаус тяжело дышит ей в плечо, и Кэролайн даёт ему примерно секунду, чтобы расслабиться, когда он, наконец, входит до конца, а затем обхватывает его бедра ногами. Она нежно царапает его спину ногтями, а затем впивается своими слишком человеческими зубами в кожу его плеча. Клаус хватает её за волосы, но не тянет за них, и Кэролайн чуть не умирает от удовольствия, когда он внезапно входит в неё, проникая ещё глубже. Они входят в ритм, и Кэролайн удивляется тому, как идеально они подходят друг другу, и прежде чем она осознаёт это, она уже на грани взрыва. Клаус целует её, глубоко и страстно, и Кэролайн не возражает, что их зубы стучат друг о друга, потому что она теряет самообладание, и ей кажется, что она умирает и летит одновременно. Клаус стонет ей в ухо, когда она сжимает его, а затем кончает глубоко внутри неё, и Кэролайн думает, что даже если они доберутся до дома, она уже никогда не будет прежней. Клаус переворачивается, притягивая её к себе. Она оказывается свернувшейся калачиком на нём, и дыхание наконец-то начинает выравниваться. Его сердце грохочет у неё под ухом, и она улыбается, прижимаясь к его коже. Рука Клауса всё ещё в её волосах — он нежно убирает пряди с её лица. Кэролайн думает, что если она сможет быть ему верной, если сможет стать тем, кем он хочет её видеть, он будет готов абсолютно на всё ради неё. Она думает, что он сжёг бы весь мир дотла, если бы она его попросила. И, возможно, ей не стоило так долго сопротивляться, потому что Клаус может быть коварным, жестоким и плохим, но он не привык, что его выбирают. И если бы она выбрала его — он бы выбрал её в ответ. Кэролайн хорошо умеет любить тех, кто не отвечает ей взаимностью. Она всегда любила своих родителей больше, чем, казалось, они любили её. И хотя она знает, что Мэтт и Тайлер о ней заботились, она также знает, что они не любили её так, как она любила их. Клаус тоже не любит её — Кэролайн знает это наверняка, и она даже не уверена, способен ли он вообще на любовь. И всё же, если бы Кэролайн отдала Клаусу свою преданность, он бы не ушёл так, как всегда уходили Мэтт и Тайлер. Он тысячу лет таскал за собой свою семью — добровольно или нет — из какого-то запутанного чувства долга и преданности, и Кэролайн это пригодилось бы.  — Ник? — тихо произносит Кэролайн, прижимаясь губами к его коже.  — Мне нравится, как ты произносишь моё имя, Кэролайн. Его голос — словно дуновение лёгкого ветерка, и Кэролайн задаётся вопросом, произносит ли она его имя хоть вполовину так же завораживающе, как он произносит её. — Я рада, — говорит она. — Но я хотела кое-что спросить. Он тихо фыркает: — Ты всегда что-то спрашиваешь. Что на этот раз? — Как ты думаешь… где Элайджа? В этой реальности Клаус замолкает и тяжело вздыхает под её щекой. — Судя по моим снам, мои братья и сестра в этой реальности это — какая-то запутанная история. Я знаю только, что Ребекка здесь — ты видела. Кол где-то в Европе, и мы почти не общаемся, насколько я понимаю. Я ещё не видел снов о Финне, хотя предполагаю, что он либо с Майклом и Эстер, либо, как ты говоришь, с Сейдж… — он закатывает глаза, — и живёт долго и счастливо. — А Элайджа? — настаивает Кэролайн. Она чувствует, что он уходит от ответа. Он хмурится: — Не знаю. У меня нет ни одного воспоминания о нём — сколько бы я ни пытался. Честно говоря… я боюсь, что убил его. — Что? — Кэролайн чуть приподнимается, потрясение разливается по телу. Лицо Клауса остаётся тщательно непроницаемым, но в глазах бушует буря эмоций. Кэролайн видела, как он был опустошён смертью Кола. Она знает, как он дорожит своими братьями и сестрой, даже несмотря на их историю. И она знает, что он любит Элайджу. Они — братья не только по крови, они жили и процветали вместе на протяжении веков, и ничто не может разрушить эту связь.  — Я не хочу думать, что я убил своего брата, Кэролайн, но это имеет смысл. Нет ни одной его фотографии. Ребекка ни разу о нём не упоминала. И я должен был чем-то активировать проклятие. Кэролайн очищает мысли, собирая всю силу воли, чтобы её лицо осталось спокойным. Ей не нравится идея убийства кого-либо. И хотя она плохо знает Элайджу, он — один из немногих Первородных, кто пытался помочь Елене. Она не хочет, чтобы он был мёртв, и она понимает, что слова Клауса звучат логично. И дело даже не в том, что она сомневается, что Клаус способен убить — даже в этой реальности, где он куда менее опасен… Дело в том, что она честно не верит, что он действительно мог бы убить Элайджу. Есть очень немного вещей на этой планете, которые Клаус по-настоящему ценит, и его семья — определённо одна из них. Он может ругать и мучить их, но он любит их — возможно, единственным способом, которым Клаус вообще способен любить кого-либо. — Я в это не верю, — шепчет Кэролайн, и Клаус поднимает голову, удивлённо глядя на неё. — Я не думаю, что ты мог убить Элайджу. В любой реальности. Он твой брат, и я знаю, что ты его любишь. Клаус вздыхает, но его глаза сияют: — Он уже предавал меня в нашей реальности. Возможно, он сделал это и здесь тоже. И это оказалось слишком. — Тогда мы во всём разберёмся и решим это, когда дело до этого дойдёт, — решительно говорит Кэролайн. Клаус протягивает руку и накручивает прядь её волос на палец. Кэролайн может только представить, насколько нелепо сейчас выглядит её беспорядок на голове, но, к её удивлению, ей совсем не стыдно. Клаус видел и хуже. — Примешь  душ со мной? — шепчет он, и Кэролайн мысленно возвращается к прошлой ночи, когда он уже спрашивал то же самое, а она отказалась. Сейчас у неё нет причин отказываться — больше нет, хотя сама мысль всё равно немного тревожит её. — Я никогда так не делала, — тихо признаётся она, закрывая глаза. Она чувствует, как горят её щёки, и это глупо — стесняться после всего, что между ними было, но она всё равно стесняется. — Пожалуйста? Никлаус Майклсон никогда не говорит «пожалуйста». Кэролайн на секунду думает, что ей померещилось, но она знает — нет. Он действительно сказал пожалуйста. Более того, возможно, это даже не первый раз, когда он говорит это ей. Он убийца и гибрид, но он джентльмен — когда ему этого хочется. Она открывает глаза и закатывает их — скорее чтобы скрыть румянец, чем из сарказма — и скидывает одеяло, поднимаясь с кровати. Её тело всё ещё её, пусть и стало немного старше. На правом бедре у неё шрам, и Кэролайн понятия не имеет, откуда он, но она отказывается стесняться своего тела. Не то чтобы Клаус только что не видел её полностью обнажённой и, кроме того, он знает, что в этой реальности она старше. Черт возьми, он тоже здесь старше, и она не жалуется. — Быстрее! — зовёт она, направляясь в ванную.  Она не упускает из виду, как Клаус улыбается, глядя на её обнажённую фигуру, и как быстро он выбирается из постели. Он гонится за ней, рыча в шутливой манере, и Кэролайн, к своему удивлению, смеётся и бежит к душу, позволяя ему поймать себя. Она совсем не боится — даже с недавним воспоминанием о том, как он рычал будучи оборотнем прошлой ночью. Клаус с ней удивительно осторожен: он прижимает её к холодной плитке душа и включает струю, направляя её сначала себе на спину. Сначала вода холодная, но он даже не вздрагивает. Его взгляд скользит по её лицу, затем по её телу вверх и вниз, и Кэролайн чувствует как разливается жар по всему телу. — Серьёзно? — смеётся она. — Опять? Он наклоняется ближе, утыкаясь лицом ей в шею. — Снова и снова, любовь моя. Даже если это бренное тело устало, я от тебя совсем не устал. Несмотря на свои слова, Клаус не двигается, а лишь теснее прижимается к ней. Кэролайн чувствует его, твёрдый член крепко прижимается к её животу, но она не двигается, лишь обнимает его за плечи и притягивает ещё крепче. — Мои друзья меня убьют, — наконец пробормотала она. Он фыркает, прижимаясь к её коже, говоря: —  Не упоминай своих друзей, когда мы голые. Новое правило. Кэролайн беспомощно смеётся, и на этот раз Клаус отстраняется, запускает руку ей в волосы, нежно запутываясь во влажных локонах. Он притягивает её к себе для поцелуя, и Кэролайн вздыхает, когда он наконец, наконец, позволяет своей свободной руке скользнуть вниз по её телу, останавливаясь, чтобы погладить большим пальцем её соски. Кэролайн задыхается под его ласками, но Клаус не сводит с неё глаз все ещё не отпуская её волосы. — Ты этого хочешь, — говорит Клаус, и это правда. — Ты не имеешь права чувствовать вину за то, чего ты хочешь, Кэролайн. К чёрту всех остальных — делай то, что хочешь сама. Кэролайн ловит себя на том, что затаила дыхание; её тело натянуто, как струна, от желания, но слова Клауса важны. Никто никогда не говорил ей делать то, чего хочет она. Всегда речь о ком-то другом — брак её родителей, Елена, Стефан, Тайлер. Никогда не то, чего хочет она сама. — Но... Клаус обеими руками обхватывает её лицо. — Нет. Никаких «но». Скажи это. Скажи мне, чего ты хочешь, Кэролайн. — Я хочу… — выдыхает она, — я хочу этого. Когда Клаус ухмыляется, в его улыбке есть что-то дикое, почти звериное, но Кэролайн уже не может забрать свои слова назад. Они повисают между ними, смешиваясь с лёгким паром, поднимающимся от воды. Да и не хочет она их забирать. Это была правда. Клаус опускается на колени, и Кэролайн замирает от увиденного, его дыхание касается её кожи. Он поднимает одну из её ног, целует лодыжку и ставит её на край душевой кабины. Осознание того, что сейчас произойдёт, слегка кружит ей голову — потому что это что-то новое. Не в том смысле, что у неё этого никогда не было, а в том,  что обычно другой человек не так уж и рад этому. Но Клаус великолепен. Он ласкает её бедра руками, и когда его пальцы раздвигают ноги, обнажая перед его глазами каждый сантиметр её тела, Кэролайн так возбуждается, что даже не возражает. Когда Клаус наконец прижимается к ней губами, его язык скользит по самой чувствительной части её тела, Кэролайн теряет контроль над собой. Она прислоняет голову к душевой кабине, и её рука, кажется, сама находит голову Клауса. Она сжимает пальцами его кудри, и он вознаграждает её, проникая языком внутрь. Она ничего не может с собой поделать и полностью раскрывается, он крепко держит её, пока она выкрикивает его имя. Когда она перестаёт двигаться, он снова скользит вверх по её телу, и Кэролайн, кажется, не может найти в себе сил поднять голову от стены душевой кабины. Клаус целует её в плечо, и это так нежно, что Кэролайн чуть не плачет. Затем, не произнося ни слова, он берёт мыло и начинает мыть её. Он не спешит, несмотря на то, что Кэролайн знает — он всё ещё возбуждён, — и разворачивает её лицом к струям воды, когда принимается за её волосы. Она не открывает глаз, потому что, даже если она не до конца доверяет Клаусу, она знает — в этом она может ему довериться. Когда её волосы вымыты, как и всё её тело, она наконец открывает глаза и смотрит на своего врага, ставшего почти-мужем. Он слегка улыбается, и его взгляд мягок. Таким — почти счастливым — Кэролайн видит его впервые, и ей совсем не хочется, чтобы это заканчивалось. И тогда она делает единственное, что кажется ей логичным — мягко отталкивает его к стене, в точности повторяя их прежнее положение, и берёт мыло. Он не возражает, лишь наблюдает за ней с любопытством, пока она проводит по его коже, втирает шампунь в его волосы так же, как он делал это для неё. Когда он, наконец, вымыт и Кэролайн смывает с себя остатки мыла, она опускается перед ним на колени. По его резкому вдоху Клаус точно понимает, что она задумала, но прежде чем она успевает прикоснуться к нему губами, он берет её за подбородок. — Тебе не обязательно, — говорит он ей. Это несколько противоречит всему, что ей когда-либо рассказывали о Никлаусе Майклсоне, но в то же время, это то, чего она от него ожидала. Он очень сложный человек, и Кэролайн нравится думать, что она знает его лучше, чем некоторые люди, но она никогда полностью его не поймёт. Однако она улыбается, потому что справится с этим. — Я хочу. Мне разрешено делать то, что я хочу. Он отпускает её и ухмыляется: — Что ж, тогда я не буду тебе мешать. Кэролайн ухмыляется ему, но, не колеблясь, берет его в рот и заглатывает. Это никогда не было её любимым занятием, но ей кажется, что она могла бы стать поклонницей того, как Клаус с трудом выдыхает её имя и проводит руками по её волосам.   Вода в душе только начинает остывать, но Кэролайн не останавливается до тех пор, пока Клаус не кончает ей в рот и она проглатывает всё его семя, хотя душ с таким же успехом мог бы его смыть. На самом деле она не возражает, и выражение благоговения на лице Клауса отчасти оправдывает все усилия. Он выключает душ, когда она поднимается на ноги, и тут же резко притягивает её к себе, прижимая к груди. Это странное объятие — они оба насквозь мокрые, Кэролайн начинает мёрзнуть, но ни один из них не хочет отстраняться. — Пойдем, высушимся, и я приготовлю обед, — наконец говорит Кэролайн, потому что начинает подозревать: будь воля Клауса, они бы вообще больше никогда не оделись. Он нехотя отпускает её, но стоит ей сделать шаг в сторону, как он шлёпает её по заднице — достаточно сильно, чтобы было больно. Она вскрикивает и оборачивается к нему с возмущённым взглядом, но он улыбается так широко, что у неё не получается его отругать. Вместо этого она швыряет в него полотенце, но он ловит его не переставая улыбаться. Она заворачивается в халат и направляется в их комнату — найти что-нибудь удобное из одежды. — Давай же, мы будем есть суп, потому что это просто, и — мне жаль это говорить — я ужасный повар. Клаус запрокидывает голову и смеётся: — О нет, о чем я только думал, женившись на женщине, которая не умеет готовить? Кэролайн усмехается: — Заткнись! Ты тоже готовить не умеешь. — Я был бессмертным гибридом вампира и оборотня, любовь моя, готовка мне была ни к чему, — напоминает он, его глаза смеются. — Но я обязательно запишусь на курсы, когда мы вернёмся домой. Кэролайн смеётся над ним, спускаясь вниз готовить обед, и старается не расстраиваться при мысли о возвращении домой. Ей бы следовало радоваться этой перспективе. На самом деле, им бы следовало заниматься исследованиями, а не заниматься любовью и варить суп. И всё же Кэролайн не может не думать, что сейчас она счастливее, чем была за последние годы. И как только она вернётся в обычный Мистик Фоллс, она поймёт, что всё кончено, потому что, что бы ни говорил Клаус или что бы она ни думала, её друзья никогда бы их не приняли. Клаус никогда не откажется от своей жажды мести и своих гибридов. А Кэролайн никогда не смирится с тем, что он использует Елену и Тайлера. И всё же, когда она ставит перед ним суп на кухонном столе, а он благодарит её с самодовольной ухмылкой, Кэролайн понимает — она не может остановиться. Уже слишком поздно, и она доведёт эту историю до самого горького конца.