Часть 3. Преданность

— Я хочу нарисовать тебя, — заявляет Клаус два дня спустя, растянувшись на их диване и устроив голову у Кэролайн на коленях, пока она смотрит какое-то идиотское реалити-шоу. Она смеётся, а пальцы замирают в его волосах, которые она только что лениво перебирала: — Ты уже меня рисовал. Он ухмыляется: — Нет. Я хочу нарисовать тебя обнажённой. — Ни за что, — Кэролайн хмурится. — Мне придётся сидеть неподвижно целую вечность, и потом… ты же всё равно никому не сможешь показать эту работу! — Разумеется, — Клаус закатывает глаза. — Но я всё равно хочу тебя нарисовать. Несмотря на возражения, Кэролайн заинтригована этой идеей. — Как в «Титанике»? — Фу, не сравнивай меня с этим идиотом, любовь моя, — фыркает он. — Но да. Полагаю, в этом и заключается общая мысль. Кэролайн задумчиво прикусывает губу. — А простыню можно? Клаус хмурится: — Можно. Но драпировать её буду я. Она закатывает глаза. — Я об этом пожалею. — То есть это «да»? Кэролайн кивает, не слишком доверяя собственному голосу. Клаус тут же вскакивает с дивана, словно только её согласие и удерживало его на месте. Он тянет её за собой, и она невольно смеётся от его почти мальчишеского воодушевления. — Ник, подожди… ты что, прямо сейчас имеешь в виду?.. Её протесты обрываются на полуслове. — Да, конечно! Завтра это дурацкое открытие галереи, потом ужин у твоей матери, потом Ханна на следующий день, а в пятницу мы вообще идём на ужин к двойнику. К выходным ты уже передумаешь. Кэролайн поражена тем, что он вообще помнит их планы. В основном потому, что это даже не их планы. И ещё потому, что обычно он считает подобные мероприятия скучными и слишком…смертными. — Лаадно, — ворчит она. Когда они заходят в его студию, она начинает раздеваться. Никогда ещё Кэролайн не была так благодарна за плотные шторы, которые Клаус тут же задёргивает. Студия выходит окнами в их довольно уединённый задний двор, но она всё равно уверена: если бы могла видеть улицу, то просто не смогла бы на это согласиться. К тому моменту, когда он снова поворачивается к ней, она уже полностью обнажена. Его взгляд медленно скользит по её телу, и от этого взгляда она чувствует себя ещё более обнаженной, чем есть на самом деле. Но она подавляет желание прикрыться и позволяет ему указать на кушетку за мольбертом. Кэролайн чинно садится, чувствуя себя неловко из-за ощущения ткани под обнаженными ягодицами. Клаус мрачно смотрит на неё. — Кэролайн, я видел людей, которых убивали, и они выглядели расслабленнее, чем ты сейчас. Она бросает на него испепеляющий взгляд. — Когда я голая — не лучшее время напоминать мне, что ты кровожадный психопат, Клаус. Он фыркает так, словно это она несёт чушь, подходит ближе и начинает двигать её, устраивая именно так, как ему хочется. Потом вручает ей покрывало и укладывает его вокруг её бёдер, прикрывая часть тела — хотя куда меньше, чем хотелось бы самой Кэролайн. — Вот так. И не двигайся. Ты выглядишь великолепно, любовь моя, не переживай, — успокаивает он, отходя обратно к мольберту. Кэролайн не может сдержать нервный смешок, но тут же маскирует его словами: — Нарисуй меня, как одну из своих французских девочек, Джек. Клаус смеётся, а потом тихо произносит: — Кэролайн, ты просто прелесть. После этого она замолкает. В основном потому, что он наконец берёт карандаш и начинает рисовать. Его движения уверенные, точные. Иногда он по нескольку минут просто смотрит на неё, изучая какую-то часть её тела, прежде чем перенести её на бумагу. Кэролайн думала, что ей будет тяжело сидеть неподвижно так долго. Но Клаус работает быстро, и она неожиданно оказывается полностью поглощена движением его пальцев, сосредоточенным выражением его лица. На неё никогда не смотрели так, как смотрит Клаус. Словно она — загадка, которую необходимо разгадать. Сокровище, которое нужно спрятать от мира и уберечь. Ей это нравится. Нет — она зависима от этого. И Кэролайн боится того, что это значит для них. Когда он заканчивает, за окнами уже темно. У неё затекло всё тело от долгого сидения в одной позе, но, когда Клаус просит её подняться, она закутывается в покрывало и улыбается ему. — Можно посмотреть? Он пожимает плечами и поворачивает к ней планшет. Для любого другого это выглядело бы так, будто ему всё равно. Но Кэролайн знает его лучше большинства — и понимает, что он нервничает. Напрасно. Рисунок потрясающий. Каждая линия её тела отрисована с такой тщательностью и точностью, что у неё перехватывает дыхание. Кэролайн немного смущает видеть собственную наготу настолько открыто выставленной на полотне, но одновременно в этом есть что-то освобождающее. Она знает, что это она. И всё же ей трудно узнать себя в женщине, смотрящей с листа. Её глаза распахнуты — мягкие, голубые. А на губах эта нелепая улыбка. — Это прекрасно, — говорит она, потому что он всё ещё ждёт её реакции. Он снова пожимает плечами. — У меня была чертовски хорошая модель. Она улыбается, но всё же не может не спросить: — Ты правда именно это видишь? Она задавалась этим вопросом и раньше. Потому что, какую бы его картину она ни рассматривала, Клаус всегда изображает её одинаково. Она прекрасна, Кэролайн знает, что объективно она симпатичная девушка. Но одно дело — понимать это, и совсем другое — видеть себя на холстах почти сияющей. Ей хочется понять: он правда всегда видит её именно так? Неужели в его глазах она действительно настолько совершенна? — Да, — просто отвечает он. И она даже не уверена, понял ли он, что она имела в виду своим вопросом. Но, по её мнению, это не имеет значения. — Эту работу ты не будешь продавать, — говорит она, скорее просто пытаясь найти хоть что-то, что можно сказать. Он закатывает глаза. — Я не люблю делиться, любовь моя. И это точно ни для кого, кроме меня. Она не напоминает ему о том, что не принадлежит ему, как бы сильно они сейчас ни притворялись. Кольцо тяжело давит на палец, и она в семимиллиардный раз желает, чтобы это было правдой. Чтобы эта реальность принадлежала им. Кэролайн больше не хочет смотреть на рисунок, каким бы великолепным он ни был. Не хочет видеть собственную улыбку на листе. Не хочет смотреть на изображение, в котором слишком ясно, слишком откровенно видно, как сильно ей дорог Клаус. Поэтому она резко подаётся вперёд и целует его — потому что ничто не может отвлечь её так, как Клаус. Он быстро включается в процесс, и, вероятно, этому способствует то, что она роняет покрывало и ждёт, пока он начнёт стаскивать с себя одежду. Кэролайн никогда раньше не плакала во время секса. И не собирается начинать сейчас. Но никогда прежде у неё не сжимало горло так мучительно, как в тот момент, когда Клаус укладывает её на покрывало прямо на полу. Никогда ещё глаза не горели так сильно, как тогда, когда он шепчет ей на ухо нелепые комплименты, восхваляя ее тело. Она ненавидит это так же сильно, как и любит, и ненавидит мысль о том, что потеряет всё.

***

На следующий день она просыпается раньше Клауса и даже раньше будильника, быстро надевает рабочую одежду и спускается вниз, так и не разбудив его. Она не то чтобы избегает его, но и начинать день с домашней сцены, где он лежит в их постели — тоже не готова. Ночью ей снилась их свадьба. Снилось его предложение. И Кэролайн ненавидит то, что ничто никогда не сравнится с тем, как Клаус встает на одно колено на пляже. Становится всё труднее отделять их жизнь здесь, в этой идиотской альтернативной реальности, от их настоящей жизни — там, в реальном Мистик Фоллс, где Кэролайн вообще-то должна его ненавидеть. Вот только она не ненавидит. И иногда ей кажется, что, возможно, никогда по-настоящему и не ненавидела. Потому что вся их история состоит из миллиона причин ненавидеть Клауса… и ещё миллиона причин, почему у неё это так и не получилось. Как бы там ни было, она уходит на работу и с головой погружается в клиентов, расписания и организацию мероприятий. Она даже не думает о Клаусе и не отвечает на телефонные звонки, когда он звонит ей во время обеда.  Но к концу рабочего дня Кэролайн понимает, что обязана ему перезвонить. Даже если она пока не готова возвращаться домой, она не может просто бросить его. Она знает: в этой реальности у Клауса никого нет. Никого, кто знал бы его настоящего. И если он не сможет её найти — он сорвётся. А потом, вероятнее всего, начнёт убивать невинных людей, и тогда ей станет ещё труднее примириться с тем фактом, что она всё равно его хочет. Поэтому она набирает его номер. Он отвечает своим тягучим голосом, окрашенным акцентом: — Алло? — Привет, Ник, — говорит Кэролайн. И тут же жалеет, что вообще когда-то привыкла называть его Ником. Но ему это нравилось, и после того барбекю у Ребекки она так и не перестала. — Здравствуй, Кэролайн. Я звонил тебе в обед, но… Она быстро придумывает оправдание: — Прости, у меня была встреча с клиентом. Я вообще звоню сказать, что собираюсь пройтись по магазинам. Хочу купить новое платье на сегодняшнее открытие галереи. — Я надену тот костюм, что висит в шкафу, — сообщает он. — Этого будет достаточно? Она смеётся. — Конечно. Просто мне хочется новое платье. Ну знаешь… что-то, что я сама выбрала. — Хорошо, — соглашается он, вероятно потому, что давно понял: спорить с Кэролайн о моде бесполезно. — Но будь дома к шести. Мы же договорились быть там в семь. У неё снова предательски сжимается горло — как всегда, когда Клаус внезапно становится таким… по-мужски заботливым. — Конечно. Скоро буду дома. Пока! — Кэролайн, — останавливает он её прежде, чем она успевает сбросить звонок. — Ты в порядке? Она тяжело сглатывает и, стараясь не показаться сумасшедшей, вкладывает в голос как можно больше бодрости: — Да, прости. Просто немного нервничаю из-за вечера. — Тогда мы всё отменим, — без колебаний отвечает он. — Нет! Нет, всё будет отлично. Не беспокойся обо мне. На этот раз он позволяет ей попрощаться без помех. А Кэролайн ещё минуту сидит за своим столом, уронив голову на руки и пытаясь взять себя в руки. В конце концов она пишет Елене и предлагает встретиться в торговом центре — пройтись по магазинам. Бонни теперь с детьми и вряд ли сможет сорваться ради экстренной шопинг-терапии, и от этой мысли Кэролайн почему-то становится почти истерично смешно. К счастью, Елена соглашается. Кэролайн почти не помнит, как доезжает до молла. Елена в полном восторге от их вылазки, болтает без остановки, и хотя Кэролайн пропускает половину её слов мимо ушей, Елена остаётся блаженно не подозревающей о том хаосе, который творится у Кэролайн внутри. И только когда она выходит из примерочной, а Елена буквально расплывается в улыбке, ей впервые за день становится немного легче. — Боже мой! Кэр, серьёзно, ты обязана купить именно это платье. И Елена, конечно же, права. Кэролайн просто не может уйти, оставив это синее платье без бретелек висеть на вешалке. — Оно потрясающее, — соглашается она. — Беру. — Клаус просто умрёт, когда тебя увидит, — вставляет Елена. — Вы будете самой красивой парой на вечере. И вот оно. Кэролайн даже не успевает остановить себя. Слова просто вырываются наружу: — Я влюблена в него. Елена хмурится. — Я знаю. Кэролайн, ты вообще-то влюблена в него уже целую вечность. — Просто… это всё… — Кэролайн напряжённо подбирает слова. Ей хочется, чтобы Елена помогла ей, но правду сказать она не может. — Всё было сложно. Ну, из-за этой темы с ребёнком. Мы отдалились друг от друга…но в последнее время всё снова стало хорошо, и я просто...я просто очень люблю его. Ложь получается аккуратной. Не совсем правдивой — но в ней достаточно правдоподобного, чтобы звучать убедительно. И, как Кэролайн и ожидала, Елена клюет на удочку. — Ох, Кэр, — тихо говорит она и обнимает её за голое плечо. — Помнишь, как я однажды спросила тебя, откуда ты знаешь что Клаус — тот самый? — Нет, — с горечью отвечает Кэролайн. Потому что она не помнит. Елена смеётся. — Он тогда познакомил тебя с Майклом. Понятия не имею зачем, может, надеялся, что семья наконец примет его… И Майкл сказал, что если Клаус останется с тобой, то никогда не станет частью их семьи. — Какой же он мудак, — холодно бросает Кэролайн. Кажется, Майкла она ненавидит больше, чем кого-либо вообще. — Знаю, — соглашается Елена. — Но Клаус тогда ответил, что ты для него — куда большая семья, чем они когда-либо были. И что он выбрал бы тебя тысячу раз вместо них. По идее, ей должно стать легче. Но не становится. Потому что в этой реальности Клаус всегда выбирал бы Кэролайн. Они женаты. Но в её реальности? В их настоящем Мистик Фоллс, где все — вампиры? Там Клаус всегда выберет власть. И месть. — А как ты поняла, что Деймон — тот самый? — спрашивает Кэролайн, потому что больше ей нечего сказать. Елена слегка краснеет. — Ты уже слышала эту историю, Кэролайн. — Напомни мне. — Когда мы со Стефаном окончательно расстались, — начинает Елена, и Кэролайн едва скрывает потрясение. Разумеется. Даже в этой реальности она всё равно встречалась со Стефаном. — Деймон был рядом. Мы были друзьями. — Конечно, — выдавливает Кэролайн. Елена смущённо пожимает плечами. — А потом одно привело к другому… и мы влюбились. Но ни один из нас не хотел причинять боль Стефану, потому что Деймон и его брат очень близки. — И вы всё равно остались вместе? — спрашивает Кэролайн, потому что ей просто невозможно поверить в то, что Елена умудряется совершать одни и те же чёртовы ошибки в любой вселенной. Елена слегка хмурится. — Я знаю, что мы сделали Стефану больно. Мы рассказали ему правду. И ждали. Постарались сделать всё правильно, насколько это вообще возможно в настолько дерьмовой ситуации. — Она сглатывает. — Это было несправедливо по отношению к нему. То, что мы оба так поступили с ним… Наверное, я никогда полностью себя за это не прощу, даже несмотря на то, что он простил меня. Но, Кэролайн… иногда ты любишь того, кого любишь, и ничего не можешь с этим поделать. Иногда остаётся только спросить себя — стоит ли оно того. И если стоит, то все остальные могут катиться к чёрту. Кэролайн молча кивает. Потому что именно такого совета она и искала. — И ты не жалеешь? Елена улыбается той самой глупо-влюблённой улыбкой, которой когда-то одаривала Кэролайн и в другой реальности. И Кэролайн не может не улыбнуться ей в ответ. — Кэролайн, даже если бы я прожила тысячу лет, я бы никогда не пожалела, что выбрала Деймона. Именно тогда я поняла, что он — тот самый. Кэролайн обнимает её, потому что это кажется правильным. А когда возвращается в примерочную переодеться обратно в свою одежду, ей кажется, что она уже знает, что собирается сделать.

***

Когда Кэролайн возвращается домой, Клаус находится в своей студии. Но она даже не заходит поздороваться. Она почти бегом поднимается наверх, торопливо поправляет волосы и макияж, насколько успевает, и скользит в то самое синее платье без бретелек. Глупо чувствовать себя подростком перед первым свиданием. Но именно так она себя и чувствует. Впервые они идут куда-то вместе не потому, что она должна отвлечь его, не потому, что кто-то строит коварные планы его убить. И это ощущается… удивительно освежающе. Когда она осторожно спускается по лестнице в своих туфлях телесного цвета, Клаус уже ждёт внизу. В костюме он выглядит чертовки привлекательно. Кэролайн улыбается ему — и он улыбается в ответ. Потом делает шаг навстречу, его глаза сверкают, и в этот момент Кэролайн вдруг понимает: наконец-то ей не нужно мечтать о чём-то прекрасном. Это уже принадлежит ей. — Кэролайн, ты восхитительна, — говорит он, когда она оказывается рядом. И ей нравится именно то, как он это формулирует. Не «ты выглядишь восхитительно». А — «ты восхитительна». Разница небольшая, но что-то внутри неё от этих слов расслабляется. Она улыбается шире. — Ты тоже выглядишь потрясающе. Он быстро наклоняется и касается губами её обнажённого плеча. По телу мгновенно пробегает дрожь, и Кэролайн едва успевает скрыть своё удивление. — Повернись, — требует он. Она вскидывает бровь, но подчиняется. Клаус надевает ей что-то на шею, и украшение аккуратно ложится поверх линии платья. Кэролайн поднимает взгляд на зеркало напротив — оно слишком маленькое, чтобы толком что-то разглядеть, — но у неё перехватывает дыхание. Тонкая серебряная цепочка. Изящная подвеска, скрученная причудливой спиралью. В центре — бриллиант, сверкающий в свете лампы в прихожей. И Кэролайн думает, что Клаус, должно быть, потратил на него немало денег. — Это невероятно! Но... Ник, это наверняка стоило безумно дорого. Позади неё Клаус пожимает плечами. — Кэролайн, ты сама говорила, что мне платят «отвратительно огромные» деньги. И потом… у тебя, кажется, сложные отношения с тем браслетом, который я когда-то тебе дарил. Но это — не взятка. Кэролайн не может сдержать улыбку, потому что он прав. Ей очень нравится браслет, который он ей подарил, но носить его казалось таким неправильным. А это ожерелье… Это платье. Этот вечер. Всё это принадлежит только ей. Она поворачивается к нему, и Клаус уже смотрит на неё со своей ленивой ухмылкой. — Спасибо, — тихо говорит она. — Мне очень нравится. Она машинально касается подвески пальцами, и взгляд Клауса сразу цепляется за это движение. — Я рад, — отвечает он. — На кухне оставил тебе спагетти, если голодна. И только после этого отпускает её, возвращаясь в студию за картинами, которые собирается взять с собой. Кэролайн идёт на кухню словно в трансе. На столе действительно стоит тарелка спагетти. Ей ужасно хочется рассмеяться от одной только мысли о том, как Клаус пытался это приготовить, но она сдерживает смех. Потому что это так трогательно. И слова Елены всё ещё звучат у неё в голове. Она ест быстро и аккуратно, следя, чтобы ни одна капля соуса не попала на платье. К тому моменту, как она заканчивает мыть тарелку, Клаус торопит её к машине, говоря, что они опаздывают. Пока они едут, на его лице появляется то самое выражение убийственного раздражения, и Кэролайн начинает гадать — злится ли он на неё или просто ненавидит саму мысль провести несколько часов на открытии галереи. Она очень надеется, что второе. И судя по тяжести нового бриллианта у неё на шее — скорее всего, так и есть. — Я хотел тебя кое о чём спросить, — произносит Клаус спустя некоторое время, когда его мрачный взгляд немного смягчается. — О чём? Он мельком смотрит на неё. — Когда мы были у Ребекки и сказали Елене, что ты плохо себя чувствуешь, она почему-то слишком воодушевилась этим фактом. Постоянно к нему возвращалась. У Кэролайн внутри всё сжимается. Она понятия не имеет, как Клаус воспримет новость о том, что их альтернативные версии пытались завести ребёнка. Это вроде бы и не они… но в то же время слишком похоже на них, чтобы разговор оказался неприятным. Но, наверное, лучше сказать сейчас. Тем более Клаус довольно жёстко высказался насчёт «никаких секретов». — Видимо, другие мы пытались завести ребёнка. Уже больше года. Все в курсе, и теперь постоянно меня об этом спрашивают. Она старается говорить ровно и спокойно, молясь про себя, чтобы Клаус не врезался куда-нибудь от шока. Молчание затягивается. А потом он наконец произносит: — Это логично. Кэролайн резко поворачивается к нему. — Логично?! В какой, мать её, реальности нам с тобой заводить ребёнка — логично?! Клаус смеётся. — Очевидно, в этой, Кэролайн. Подумай сама. Разумеется, мы хотим ребёнка. Мы буквально самая обычная семейная пара среднего возраста. У нас дом, деньги, мы, очевидно, невероятно счастливы. Следующий этап — дети. И когда он объясняет это так…это действительно кажется логичным. Но Кэролайн всё равно не может совместить в голове Клауса, который, по его собственному признанию, понятия не имеет, что делать с детьми… и Клауса, который хочет ребёнка. — Но… но… ты вообще хочешь детей?! — всё же вырывается у неё. Клаус фыркает. — Мы сейчас говорим не обо мне, а о другой версии меня. Но… если бы я был смертным и остался смертным, полагаю, однажды у меня появились бы дети, да. А как тысячелетнему вампиру мне, честно говоря, даже в голову не приходило, что это вообще возможно. Кэролайн резко замолкает. И только сейчас понимает: каким бы беспомощным Клаус ни был рядом с детьми, у него всё равно было куда больше времени, чтобы об этом поразмыслить. Даже если он никогда их не хотел — у него были века, чтобы прийти к этому решению. Взвесить всё. Подумать. Пережить это. Он видел тысячи человеческих жизней. А она? Она — ребенок-вампир, умершая ещё до восемнадцати. Конечно, она никогда по-настоящему не думала о детях. Только где-то на самом краю сознания. — Наверное… это и правда имеет смысл, — тихо признаёт она. — Если так посмотреть. Клаус хмурится. — Ты хочешь детей? Кэролайн вздыхает. — Когда я была человеком, я вообще почти об этом не думала. Я была слишком молода. Но… да. Думаю, хотела бы. Ее голос становится тоскливым. — Но вампиром я оказалась куда лучше, чем человеком. Так что это просто ещё одна жертва. Клаус тянется к ней и сжимает её ладонь. И это, наверное, самая приятная форма утешения, какую только можно представить. — Знаешь, у тебя всё ещё могут быть дети. Просто они не будут твои биологически. Мы с Ребеккой и Элайджей однажды вырастили ребёнка. — Что?! — Кэролайн потрясена по-настоящему. Клаус смеётся над её реакцией. — Справлялись мы примерно так ужасно, как ты сейчас себе представляешь. Но он был великолепен, и мой сын, и лучший друг, когда вырос. Кстати, он сам решил стать вампиром. — То есть он всё ещё жив? — осторожно спрашивает Кэролайн. Клаус пожимает плечами. — Возможно. Но вряд ли. Мой отец охотился на нас, и нам пришлось бежать. Мы не успели найти его до отъезда… и с тех пор ничего о нём не слышали. В его голосе нет боли. Только принятие. И Кэролайн понимает: это было очень давно. Потому что Клаус ужасно переносит потери тех, кого считает своими. Она знает — он до сих пор скучает по Стефану, хотя никогда не признает, насколько сильно. — Думаю, он всё ещё где-то там, — тихо говорит она. Клаус ничего не отвечает. Только чуть крепче сжимает её руку. К тому моменту, как они подъезжают к галерее, Кэролайн уже почти довела себя до панической атаки. Она ненавидит это в своём человеческом теле, чувствовать себя слабой, подавленной. Неспособной удержать хоть одну эмоцию достаточно долго, чтобы успокоиться. Клаус уходит, чтобы занести три картины через чёрный вход, а Кэролайн пытается сосредоточиться на мысли о том, каково это — быть вампиром. Странные мысли. Но сейчас именно этого ей хочется больше всего. Потому что если она вспомнит ощущение силы и контроля — то не будет так нервничать из-за этой чёртовой галереи. Дверь открывается. Клаус стоит там — невероятно красивый в своем костюме, и Кэролайн пытается отдышаться. Он хмурится глядя на нее: — Кэролайн, что происходит? — Эта выставка… — начинает она, беспомощно разводя руками. — Я её не организовывала, а я люблю понимать, что происходит! А вдруг мы всё испортим? Вдруг они поймут, что мы — не мы? Клаус пожимает плечами. — Какая разница? Мы никого здесь не знаем. Они не поймут. Человеческий мозг так не работает, особенно здесь, где никогда не происходило ничего сверхъестественного. Это не наш Мистик Фоллс, Кэролайн. Это действительно помогает. Она закатывает глаза. — Я знаю, знаю, просто… — Вот это ты и имеешь в виду, когда говоришь, что плохо умеешь быть человеком, да? Она кивает. — Я была невротичной. Сумасшедшей. Помешанной на контроле. И, кажется, ничего не могу с этим поделать. Быть вампиром, хотя и усиливает эти черты, позволяет мне контролировать их. Не знаю. Это странно. Я ненавижу быть человеком. — Мне это тоже не особенно нравится, любовь моя, — Клаус едва сдерживает улыбку. — Но у тебя получается лучше, чем ты думаешь. Я, например, даже не осознавал, что теперь обязан спать каждую ночь, пока ты не сказала. Она беспомощно смеётся. — Ты просто забыл, по крайней мере, ты спокоен. — Спокоен?! — фыркает Клаус. — Кэролайн, единственная причина, по которой уровень убийств в этом городе до сих пор не взлетел до небес, — это то, что ты попросила меня никого не убивать, а я тебя послушал. Знаешь, скольких людей я действительно слушаю?! Кэролайн ухмыляется. — Это моя любимая суперспособность. — Идём, любовь моя. Хватит прятаться в машине. Он помогает ей выйти. — Мы справимся. Всё будет хорошо. А если нет — только скажи, и я их всех убью. Наверное, её это должно злить. Но вместо этого — успокаивает. И Кэролайн очень надеется, что не потому, что знает: он действительно уничтожит каждого в этом зале, если она попросит. А потому, что ей самой приходится сохранять спокойствие, чтобы он этого не сделал. Они входят через главные двери. Кэролайн концентрируется на тепле ладони Клауса у себя на спине. Люди улыбаются им, здороваются, кто-то останавливает их поболтать, и хотя Кэролайн никого не узнаёт, она всё равно отвечает улыбками. Клаус хорошо известен. К нему постоянно подходят — поздравить, расспросить о картинах, похвалить его работы. Картины, которые другой Клаус выставил в галерее, великолепны. Но она по-прежнему отдает предпочтение тем трем полотнам, которые привез с собой ее Клаус. Все они немного темнее: Итальянский пейзаж, освещённый только жёлтым сиянием фонарей; абстрактная работа в синих, серых и тёпло-оранжевых тонах; и — та самая картина, где она лежит на покрывале с сонными глазами, — первая картина, которую она увидела, написанная им. — Хотелось бы сказать, что он не передает всей вашей красоты, но он действительно талантливый художник. И пишет вас ровно такой прекрасной, какая вы есть на самом деле. Голос вырывает её из мыслей. Кэролайн оборачивается — и обнаруживает рядом вовсе не Клауса. Мужчина красивый. Светлые волосы. Зелёные глаза. Кэролайн думает, что если бы она выбрала кого-то вроде него, её друзья были бы в восторге. Но сейчас она чувствует лишь лёгкое польщённое равнодушие. — Спасибо, — отвечает она. — Это моя любимая его картина. Она не упоминает их последний совместный художественный проект, в котором на ней вообще не было одежды. Несмотря на откровенность, ей нравится то, как Клаус её изобразил. Мужчина улыбается. — И моя тоже. Я Дэвид. — Кэролайн. Она пытается придумать, что сказать дальше, смущенная его флиртом. — Эм… мне ещё нравится тот итальянский пейзаж. — Хорошая работа, — соглашается он. — Но, должен сказать, что он даже близко не сравнится с вашим портретом. Кэролайн замечает Клауса на другом конце зала. И его взгляд — чистые кинжалы, вонзающиеся Дэвиду в спину. Он делает шаг к ним. Кэролайн уже видела этот убийственный взгляд на лице Клауса раньше, и это всегда заканчивается кровопролитием. Она холодно улыбается Дэвиду. — Мой муж с вами бы согласился. Улыбка Дэвида исчезает, хотя он не двигается с места. — Он здесь? Мы ещё не пересекались. — Вам повезло, — сухо произнес Клаус. Дэвид оборачивается с явным удивлением. — Вижу, вы познакомились с источником вдохновения для моей следующей картины. — Ах да. Кэролайн потрясающая, — кивает Дэвид. И Кэролайн ужасно хочется ударить его за то, что он говорит о ней так, словно её здесь нет. Но у неё есть предчувствие, что этого не потребуется, потому что Клаус готов к кровавой бойне. — Полностью согласен, — почти шипит Клаус. — ведь она моя жена. Кэролайн тяжело вздыхает. — Я вообще-то стою здесь. И я, очевидно, занята, Дэвид. Так что спасибо, но нет. Мужчины — самые нелепые создания. Она закатывает глаза. — Я буду у чаши с пуншем. И уходит, решив, что если Клаус сейчас убьёт Дэвида, то это будет исключительно вина самого Дэвида. В конце концов, ей не о чем беспокоиться, потому что Клаус догоняет ее через несколько секунд. На губах у него самодовольная ухмылка — ужасно раздражающая и ужасно красивая одновременно. — И чем же ты так доволен? — наконец не выдерживает Кэролайн, когда они оказываются у противоположной стены. — Ну, жена моя, — тихо мурлычет Клаус так близко, что ей приходится напрягаться, чтобы расслышать, — думаю, ты только что выбрала меня. Слова пронзили ее жаром, и Кэролайн закатила глаза, чтобы скрыть свою реакцию. — Мы же договорились попробовать, муж мой. Клаус улыбается шире. — Давай уйдём отсюда. — Нам нужно остаться еще как минимум на два часа, — возражает Кэролайн, хотя голос уже предательски дрожит от нарастающего желания. Клаус кладёт ладонь ей на бедро. Совершенно невинное прикосновение. Но тело Кэролайн мгновенно вспыхивает. — Полчаса. Максимум, — требует он. Она подаётся вперёд и целует его — быстрым, почти мимолётным касанием губ. — Дай мне один час. А потом я твоя. Он снова целует её, на этот раз чуть крепче: — Договорились. Она улыбается ему и наливает пунш в стакан. Он берет его, и Кэролайн наблюдает за его улыбкой, когда он пьет. И этот час кажется ей самой большой победой в жизни.

***

Проходит два дня, и только когда они уже устраиваются в постели, Кэролайн в полной мере осознаёт тяжесть принятого решения. Она знает, что влюблена в Клауса. Знает, что хочет его сильнее, чем когда-либо вообще чего-либо хотела. Однако это знание таит в себе столько проблем, что Кэролайн даже не представляет, с какой начать разбираться. Даже если попытаться игнорировать тот факт, что её друзья пытаются его убить, что её мать его ненавидит, что у него больше бессмертных и могущественных врагов, чем у кого-либо еще на этой планете, она все равно остается с тем простым фактом, что Клаус ее не любит. Она знает, что он о ней заботится. Это очевидно — по тому, как он ухаживает за ней, как бережёт её, как жадно цепляется за каждое проявление её привязанности. Но Клаус — не тот человек, который влюбляется. А даже если бы и был… он бессмертен, и Кэролайн знает: его никогда не интересовала вечная любовь. Ни с кем. Никогда. И не заинтересует. Тем более — с ребенком-вампиром. Это всё настолько невозможно, что каждый раз, когда Кэролайн удаётся забыть обо всём, что стоит между ними, эта идиотская новая реальность тут же напоминает ей, что именно она делает. — Тебя это так сильно расстроило? — тихо спрашивает Клаус рядом с ней, прерывая ее мысли. Это первое, что он говорит с тех пор, как они легли. Он лежит на противоположной стороне кровати, и они даже не касаются друг друга. Кэролайн уже привыкла к его присутствию, и сейчас расстояние между ними кажется ей почти болезненным. — Что? — спрашивает Кэролайн. Она притворяется дурочкой. Потому что совершенно не готова к разговору, который он явно собирается начать. Клаус поворачивается к ней, но не тянется ближе. — То, что сказала твоя мать. Ты вся на нервах с тех пор, как мы вернулись с ужина, любовь моя. Кэролайн закрывает глаза, но это не помогает. Дом. Любовь моя. Мы. Эти слова врезаются в неё, как пули. И Кэролайн ненавидит то, насколько хорошо Клаус всегда умел видеть её насквозь. Даже ещё до того, как они стали… кем бы они ни были сейчас. «Вы двое сумасшедшие — каждый раз, когда я вас вижу, кажется, будто вы заново влюбляетесь друг в друга». Голос её матери снова и снова звучит у неё в голове, напоминая одновременно и о том, насколько прекрасной была эта реальность, и о том, насколько ужасной была их настоящая жизнь до неё. Кэролайн жалеет, что они не отказались от ужина у её матери, как предлагал Клаус перед выходом. Жалеет, что вообще услышала эти слова — произнесенные мягким, полным нежности голосом.  — Меня расстраивает мысль, что мы через всё это проходили. Что может существовать тысяча реальностей, где мы с тобой просто… работаем, и нам не нужно было бы прилагать усилий. Она тяжело сглатывает. Потому что хочет, чтобы в их настоящем мире всё было так же легко, как здесь. Но этого никогда не будет. Клаус поднимается на локте и, с яростью глядя на Кэролайн, заявляет: — Эта реальность ненастоящая, Кэролайн. Конечно, здесь всё легко. — Но почему дома это не может быть так же легко?! — резко бросает она и садится, прислоняясь к изголовью кровати. Клаус включает лампу рядом с собой и садится рядом, прислонившись к изголовью. — Потому что и ты, и я совершили слишком много ошибок, чтобы дойти до этого, — говорит он, и ей ужасно не нравится, что на этот раз Клаус говорит дельные вещи. — Ненавижу это, — шипит она. Это не совсем правда. Она ненавидит не это. Она ненавидит, что всё настолько сложно. Ненавидит, что хочет Клауса так сильно, когда он так плохо на неё влияет. Но объяснять этого она не собирается. И понимает, что совершила ошибку, когда видит, как Клаус напрягается, а его кулаки медленно сжимаются. — Если ты так сильно это ненавидишь, тогда, когда мы вернёмся домой, просто скажи слово — и я заставлю тебя всё забыть, — шипит он. — всё будет как будто ничего и не случилось. Он нападает, потому что ему больно. Но у Кэролайн внутри всё сжимается. При одной только мысли о внушении её прошибает холодный пот. — Нет! — вскрикивает она. — Нет, не смей, никогда ничего не внушай мне, никогда, ты меня слышишь?! Ее голос повышается, и Кэролайн отчаянно пытается взять себя в руки. В мягком свете лампы Клаус выглядит смертельно опасным. — Кэролайн, я сказал, что сделаю это, если ты захочешь. — Ну, нет! Она рвано втягивает воздух, заставляя себя говорить тише. — Я не хочу, чтобы ты мне что-либо внушал. Я не имела в виду, что ненавижу нас, я имела в виду, что ненавижу то, что будет тяжело, когда мы вернемся домой. Глаза Клауса мгновенно загораются острым любопытством. Его прежняя злость исчезает за секунду. — Тебе уже внушали раньше. Кэролайн хранит молчание, отказываясь сообщать ему какую-либо информацию, но и больше не желая ему лгать. Впрочем, Клаусу не нужны её признания. Он привык вытаскивать правду и из куда лучших хранителей секретов. — Тебе внушали, и ты не знала об этом, пока не стала вампиром. Никому не нравится внушение, но твоя реакция была чрезмерной. Расскажи мне, что произошло. — Нет, — тихо отвечает Кэролайн. — Забудь об этом, Клаус. Это было давно. И я устала. Клаус мрачно смотрит на неё. — Ты впадаешь в панику из-за какой-то глупой фразы твоей матери про нас, но когда я хочу узнать о тебе что-то действительно важное — ты сразу закрываешься. — Дело не во мне! — протестует Кэролайн, а Клаус ухмыляется. — Всё в порядке, не говори мне. Я люблю загадки Кэролайн смотрит на него так, будто в её постели лежит акула. — Дай угадаю. Итак, кто-то тебе внушал, и, если я не ошибаюсь, это случилось в Мистик Фоллс, потому что за его пределами ты почти не бывала. Поскольку наше маленькое нашествие вампиров началось только после появления Сальваторе, я рискну предположить, что это было связано с Еленой. — Брось это, Клаус — шипит Кэролайн. Он хмурится: — Ты слишком яростно защищаешь эту тему. Значит, это был не случайный вампир, иначе тебе было бы плевать, если бы я выследил его и сжёг. Кэролайн чувствует себя загнанной в угол, даже имея возможность сбежать. Клаус никогда не был настолько уязвим, как сейчас — когда он в пижаме, уютно устроился в их постели, совершенно смертный. И она знает: он всё поймёт. Потому что Клаус всегда всё понимает. А потом потребует всю историю. И в тот момент, когда она сдастся — а она знает, что сдастся, — он начнёт охоту на Деймона до самого конца света. Глаза Клауса едва заметно расширяются. — Сначала я подумал на Кэтрин. Внушение — вполне в её стиле. Но ты бы не стала защищать её от меня. Причин убить её у меня и без того достаточно. И это не Стефан — ведь я знаю, что вы дружите. И хотя ты чересчур великодушная, сомневаюсь, что подобное ты смогла бы забыть. Кэролайн закрывает глаза. — Клаус, пожалуйста… Она уже даже не уверена, о чём просит. Клаус тяжело выдыхает: — Деймон тебе внушал? — Ты не можешь его убить, — говорит она, открыв глаза и умоляя — Не можешь. Пальцы Клауса смыкаются на её запястье почти болезненно. — Расскажи мне, что он сделал. Скажи, зачем он тебе внушал. Кэролайн понимает, что лгать ей нельзя, но и рассказать ему всё она тоже не может. Он сожжёт дом Деймона вместе с Еленой внутри. Она глубоко вдыхает и решает дозировать правду настолько, чтобы Клаус успокоился… и, возможно, не убил Деймона. — Ему нужно было подобраться к Елене. Нужен был кто-то, через кого можно было это сделать, и этим человеком оказалась я. — Кэролайн сглатывает. — И ещё очень удобно совпало, что для вампира я была чем-то вроде шведского стола «ешь сколько влезет». Вот и всё. Мне не нравится внушение, потому что я чувствовала себя беспомощной. А ты знаешь, как я отношусь к потере контроля. Хватка Клауса становится болезненной, но прежде чем она успевает возмутиться, он отпускает её. Он уже придвинулся так близко, что вторгается в её личное пространство, и Кэролайн вдруг не может вспомнить, почему ей раньше хотелось, чтобы он был ближе. Потому что сейчас он пугает её. Его взгляд буквально препарирует её, выискивая правду. И Кэролайн хочется рассказать ему всё. — Что ещё? — требует он. — Скажи мне, Кэролайн. — Я не могу… Ее голос дрожит от сдерживаемых рыданий, она зажмуривается и чувствует, как слезы текут по ее щекам — Ты убьёшь его. А Елена его любит. Голос Клауса превращается в рычание. — Защищать Елену — не твоя обязанность. У двойника и без того достаточно людей, которые чрезмерно заботятся о ней, а ты слишком долго оставалась без внимания. — Но она же моя лучшая подруга, — выдыхает Кэролайн и открывает глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. — Пожалуйста, Ник… пожалуйста. Ты не можешь его убить. Глаза Клауса блестят в мягком свете лампы. И Кэролайн… Кэролайн хочет рассказать ему всё, отпустить все секреты, просто позволить ему поддержать её. Хочет, чтобы он пошёл и разорвал Деймона на куски, потому что сама она не была достаточно сильной, чтобы сделать это самостоятельно, когда это было необходимо, и теперь уже слишком поздно, потому что… потому что Елена любит его, и Кэролайн не может так поступить со своей лучшей подругой. Самое ужасное — она знает: Елена никогда не оказала бы ей той же милости. Неважно, что Кэролайн любит Клауса. Они никогда не перестанут пытаться его убить. — Расскажи мне, что он сделал, — почти умоляет Клаус. — И если потом ты скажешь мне не убивать его — я послушаю. Обещаю. Просто расскажи. Кэролайн не может остановить слёзы, продолжающие стекать по ресницам, но заставляет голос звучать ровно: — Я не лгала. Он использовал меня, чтобы подобраться к Елене. Узнать о ней больше. Доставать Стефана. Он притворялся, что встречается со мной. А я была не больше чем… мешком с кровью и тёплым телом. Клаус дрожит рядом с ней, лицо у него становится каменным. — Ты должна была убить его в ту же секунду, как только появилась возможность. — Елена первая всё поняла, — признаётся Кэролайн. — Она увидела все укусы на мне и поняла, что это Деймон. Он собирался меня убить. Сказал, что убьёт меня, как только я перестану быть полезной. И она… наверное, в каком-то смысле спасла меня. Самое ужасное — я даже ничего не помнила, пока Кэтрин меня не убила. А потом все воспоминания вернулись, и мне пришлось пережить всё это заново, пока остальные очень удобно всё забыли, потому что Деймон уже был «на нашей стороне». Клаус хватает её за руки и прижимает их к своей груди. Под ладонями Кэролайн бешено колотится его сердце. — Я хочу, чтобы он умер, Кэролайн. Я хочу убить его за то, что он когда-либо прикоснулся к тебе. Она улыбается сквозь слёзы. — Знаешь… это на самом деле много для меня значит. Никто раньше не грозился кого-то убить ради меня. — Только скажи слово. Кэролайн высвобождает одну руку и касается его щеки. — Ты не можешь убить его, Ник. Я знаю, что тебе хочется, и знаю, что какая-то часть меня хочет позволить тебе это сделать. Но ты не можешь. Я люблю Елену, и она спасла меня от Деймона. А теперь она любит его, и если ты его убьёшь — это ее уничтожит. Клаус слишком долго смотрит на неё жадным, напряжённым взглядом, прежде чем медленно выдохнуть. — Напоминаю тебе: они без колебаний убьют меня, если представится шанс. Кэролайн пытается улыбнуться. — Если тебе станет легче… я постараюсь не дать им этого шанса. Клаус наклоняется, чтобы поцеловать её, и на этот раз, отстранившись, он лишь слегка отдаляется: — Я не убью его, любовь моя. Но оставляю за собой право врезать ему со всей силы, когда мы вернёмся домой. Кэролайн смеётся. — Пожалуйста, не стесняйся. Он давно это заслужил. Клаус притягивает её к себе, заключая в объятия, и Кэролайн впервые за очень долгое время чувствует себя легче. Слова её матери всё ещё крутятся у неё в голове, и она знает: эти отношения, вероятно, самые обречённые из всех, в которые она когда-либо вступала. Но рядом с Клаусом всё кажется правильным. Его сердце бьётся у неё под ухом — такое человеческое, смертное. И ей хочется защищать его так же сильно, как он защищает её. — Деймон будет на барбекю в пятницу, — вдруг говорит Клаус. Кэролайн пожимает плечами. — Меня это не беспокоит. Это даже не тот же самый Деймон. И вообще, дома я провожу с ним куда больше времени — он вечно рядом. — Меня от одной мысли тошнит, — мрачно бормочет Клаус. Кэролайн шлёпает его, смеясь. — Переживёшь. Серьёзно. Никаких убийств. Клаус целует её в волосы. — Пока что. — Никаких пока что, Ник! Ты вообще не можешь убить его, даже потом! Клаус пожимает плечами и ухмыляется. — Вечность — очень длинный срок для вампира, любовь моя. И почему-то мне кажется, что Елена и Деймон всё равно не выдержат. Так что лет через сто я вполне смогу его убить, а ты даже толком не рассердишься. Кэролайн улыбается, в основном потому, что Клаус всё ещё предполагает, будто будет знать её через сто лет, а также потому, что он, по крайней мере, даёт Дэймону и Елене отсрочку на столетие. — Раньше я сомневалась, что они протянут хотя бы десятилетие, — смеётся она. — Но кое-что, что сказала мне здешняя Елена пару дней назад, заставило меня пересмотреть свое мнение. Возможно… у них действительно получится. Клаус закатывает глаза. — Любить кого-то легко, когда твоя жизнь длится максимум сотню лет. Век пролетает быстро. И пусть у вампиров эмоции усилены, люди всё равно лучше чувствуют этот срок. Как ты и сказала — прощать легче, когда ты смертный, а вампиру легко затаить обиду. Кэролайн тянется через него и выключает лампу, снова устраиваясь у него в объятиях. — Полагаю, да. Но всё же, они могут нас удивить. — Будем надеяться, что нет, — бормочет Клаус ей в ухо. — Я терпеть не могу откладывать хорошее убийство. Кэролайн хихикает в темноте и думает о том, что, чёрт возьми, случилось с той блондинкой-вампиршей, которая когда-то боялась Клауса и его мстительности. Смертность сделала её кровожадной. — Никаких убийств в теле другого Клауса. Насколько нам известно, его руки относительно чисты. Ну… если не считать убийства из-за проклятия, — сонно бормочет Кэролайн. — И вообще, мы теперь официально ответственные взрослые. — Говори за себя, — шепчет Клаус. Кэролайн смеётся. — Я вообще-то о себе и говорила! Завтра к нам придет Ханна, и ты наверняка снова будешь дуться, пока мы смотрим кино! Клаус рычит на неё: — Кэролайн Форбс, ты сейчас обвиняешь меня в том, что я плохая няня?! — Вообще-то теперь Кэролайн Майклсон, — чопорно поправляет она. И наслаждается тем, как у Клауса буквально отвисает челюсть. — И я возьму свои слова обратно, если завтра ты сам заберёшь её, чтобы я могла сразу поехать домой после работы. Клаус на секунду замолкает, но постепенно на его губах появляется улыбка, и, к ее удивлению, он лишь смеется и говорит: — По рукам, миссис Майклсон. И она засыпает с улыбкой.

***

Когда Кэролайн возвращается домой с работы на следующий день, первое, что она слышит, — это смех, доносящийся из студии. Она ставит рабочую сумку у двери и замечает на ковре в прихожей розовые туфельки принцессы, а на лестнице — блестящий рюкзачок. То, что Клаус не забыл забрать Ханну, её не удивляет — Кэролайн напомнила ему об этом раз семь за сегодня, — но вот то, что он не спрятался где-нибудь в доме, а Ханна не сидит одна на диване в ожидании её прихода, действительно шокирует. Она распахивает дверь студии — и у неё буквально отвисает челюсть. Клаус и Ханна босиком стоят посреди комнаты, с ног до головы перемазанные краской. Они по очереди запускают руки в миски с краской и швыряют её на установленный у стены холст, а на щеке у Клауса красуется ярко-синий отпечаток ладони. — Что здесь происходит? — спрашивает Кэролайн. И Клаус, и Ханна одновременно замирают виновато глядя на нее. Первой не выдерживает Ханна и широко улыбается: — Дядя Клаус сказал, что это лучший способ рисовать пальцами! Клаус пожимает плечами: — Так и есть. Нет ничего хуже, чем размазывать краску пальцами и терять ее текстуру. Ханна сияет: — Тётя Кэролайн, ты тоже обязательно должна с нами порисовать! В комнате на секунду повисает тишина, а потом Кэролайн усмехается: — Ну… думаю, я могу пойти переодеться в свои штаны для рисования. Ханна радостно визжит, и даже Клаус ухмыляется ей в ответ, так что Кэролайн быстро поднимается наверх, натягивает старые растянутые спортивные треники и древнюю футболку, найденную в ящике комода. Когда она возвращается в студию, Клаус и Ханна уже снова швыряются краской, и Кэролайн с облегчением понимает, что хотя бы полиэтиленовую плёнку на пол Клаус догадался постелить. Очень скоро все окончательно выходит из под контроля. Краска летит во все стороны, холст превращается в пёстрое хаотичное месиво, а Кэролайн смеётся так сильно, как не смеялась уже много лет. Клаус ловит момент, когда она отвлекается, и размазывает фиолетовую краску ей по носу. Ханна не перестаёт улыбаться, и Кэролайн понимает: прямо сейчас они с Клаусом — самые крутые тётя и дядя на свете. Разумеется, когда всё идёт слишком хорошо, обязательно что-нибудь случается. Ханна случайно швыряет сгусток синей краски, и тот полностью промахиваясь мимо холста, с громким шлепком размазывается по стене. Кэролайн хочется запаниковать. Это буквально заложено в её природе — паниковать и сходить с ума. Но она замирает, увидев выражение лица Ханны. Девочка в ужасе. И смотрит так настороженно и выжидающе, словно уже знает, что сейчас на неё накричат. Кэролайн ненавидит этот взгляд. Она сама миллион раз смотрела так на мать. И никогда, никогда не хотела видеть это выражение на лице другого ребёнка. Кэролайн подавляет панику, которая рвётся наружу, напоминает себе, что дом вообще-то даже не её, а значит, ничего страшного не произошло. Потом переводит взгляд на Ханну, зачерпывает ладонью зелёную краску и со всей силы швыряет её в стену рядом с синим пятном. — Так лучше, — кивает она. — Я всегда считала эту стену немного скучной. Глаза Ханны становятся огромными. И после небольшой паузы Клаус зачерпывает фиолетовую краску. — Думаю, ты права, любовь моя. Он размазывает её поверх обоих пятен, и после этого начинается настоящий хаос. Через несколько минут вся стена покрыта миллионом цветов. А ещё через некоторое время Кэролайн сама уже настолько заляпана краской, что почти сливается со стеной, и наконец объявляет перерыв. — Так, все, — смеясь, говорит она. — Нам всем срочно нужен душ. А потом мы заказываем пиццу на ужин. Клаус подхватывает Ханну на руки и несёт наверх, усаживая в гостевую ванну, пока Кэролайн включает для неё душ. Сам Клаус уходит в их ванную. Кэролайн осторожно моет Ханне волосы под тёплой водой, и к тому моменту, как заканчивает, девочка уже почти чистая, но всё ещё сияет от счастья. Кэролайн вытирает её полотенцем, расчёсывает волосы и натягивает на неё одну из футболок Клауса — та висит на ней так длинно, что получается платье. — Так, я сейчас тоже пойду в душ, а ты спускайся вниз, и дядя Клаус включит тебе фильм. И скажи ему заодно заказать пиццу. Ханна серьёзно кивает и убегает. Кэролайн надеется, что Клаус справится без неё хотя бы несколько минут, но, судя по тому, что она увидела, вернувшись домой, она переживает не за Ханну, а скорее за состояние своего дома. Когда она снова спускается вниз — чистая, с собранными в пучок волосами, — Ханна и Клаус сидят за столом и едят пиццу. Они молчат, но Ханна выглядит абсолютно довольной. Кэролайн хватает кусок и почти моментально его проглатывает — после всех этих художеств она ужасно проголодалась. — Давайте потом посмотрим фильм, — говорит она. Ханна кивает, вся перемазанная соусом: — Я хочу посмотреть фильм. Когда мы с мамой и папой ездим в Нью-Йорк, мы всегда ходим в театр. Это почти как кино, только по-настоящему. Кэролайн улыбается: — Вы ведь туда и собираетесь, да? В воскресенье? Ханна кивает: — Ага. Завтра мы идём к тёте Елене на барбекю, потом один день будем дома собирать вещи, а потом поедем в Нью-Йорк. Она показывает три перепачканных жиром пальца. — Осталось три дня, так мама сказала. — Почему именно Нью-Йорк? — спрашивает Клаус. Ханна хмурится так, будто он задал самый глупый вопрос на свете. — Потому что дядя Хенрик в Нью-Йорке. Помнишь? Она говорит это таким тоном, будто они обязаны это знать, Кэролайн переводит взгляд на Клауса, потому что, насколько ей известно, она вообще никогда не слышала о Хенрике. — Дядя Хенрик… — Клаус становится белым как мел и сглатывает, прежде чем продолжить. — Дядя Хенрик… в Нью-Йорке? — Э-э, да? — отвечает Ханна. — Я наелась. Можно посмотреть фильм? Кэролайн мгновенно вскакивает, хватает салфетку и вытирает ей руки и лицо. Клаус даже не пошевелится. Его пальцы так сильно сжаты в кулаки, что костяшки побелели. Кэролайн быстро уводит Ханну в гостиную, включает фильм и устраивает её на диване как можно быстрее. Когда она возвращается, Клаус сидит всё так же неподвижно. Кэролайн опускается напротив него и на секунду задумывается, стоит ли взять его за руку, но решает этого не делать. — Что происходит? — шепчет она. — Кто такой Хенрик? Клаус резко поднимает глаза. И вместо злости, которую она ожидала увидеть, в них — надежда. — Хенрик — мой младший брат. Кэролайн сразу понимает причину его реакции. — Он мёртв, да? В нашей реальности? Клаус кивает. — Он умер ещё до того, как мы обратились. Умер человеком. Именно поэтому Эстер сделала то, что сделала. Чтобы превратить нас в вампиров. Кэролайн даже не знает, что на это ответить. Она знает, что Клаус любит своих братьев и сестёр. Но также знает, что иногда он их ненавидит. А Хенрик… Хенрик — единственный брат, которого Клаус почти не успел узнать. Единственный, кого он не успел предать и кто не успел предать его. — Ты хочешь поехать в Нью-Йорк, — тихо говорит она. Клаус опускает взгляд на стол и едва заметно качает головой. — Не думаю, что смогу. На этот раз Кэролайн всё-таки протягивает руку и берёт его ладонь. — Если хочешь — можешь. Я всё улажу, придумаю отговорки. Просто поезжай. Серьёзно. Если мы всё-таки вернёмся домой, а ты так и не увидишь его — потом сам себя возненавидишь. Он поднимает на неё измученный взгляд. — Я убил его, Кэролайн. — Что?.. — шепчет она. — Я убил его. Он хотел посмотреть, как превращаются оборотни в нашей деревне, и я вывел его в полнолуние, потому что был таким идиотом, и на нас напали. Он умер у меня на руках. Кэролайн резко поднимается, обходит стол и опускается перед ним на корточки. — Послушай меня, Ник. Ты убил много людей и совершил много глупых и ужасных поступков, но убийство Хенрика не входит в их число. Это не твоя вина Клаус смотрит на неё так, будто она говорит на другом языке. — Но… оборотни, они просто… — Это их вина. Его кровь — на их руках, а не на твоих. Ты тогда сам был слишком молод, Ник. И тебе ещё повезло, что они не убили тебя тоже. Клаус закрывает глаза. — Они не убили меня, потому что почувствовали, что я один из них. Кэролайн снова поднимается и теперь уже садится к нему на колени, не оставляя ему другого выбора, кроме как смотреть на неё. Его руки автоматически ложатся ей на бёдра, а Кэролайн кладёт ладони ему на щёки. — И это тоже не твоя вина, Ник. Ничто из этого не было твоей виной. Просто ужасное невезение. Тебе нужно обязательно навестить брата. — А что, если он… — Нет, — перебивает она. — Он не будет помнить того Клауса. Он твой брат. В худшем случае вы просто отдалились и почти не общаетесь. Да, это грустно, но зато ты хотя бы можешь его увидеть. Подумай сам! Когда мы вернёмся домой — представь, что ты сможешь рассказать Элайдже и Ребекке! Клаус наклоняется вперёд, пряча лицо у неё на ключице, и крепко обнимает её. — Это будет как будто его снова убили, — глухо бормочет он. И в этих словах слишком много правды. Кэролайн понимает, насколько он этого боится. Боится боли, которую может причинить эта реальность. Она и сама боится встретить своего отца — увидеть его лицо и помнить одновременно и то, как он пытал её, и то, как умирал. Она ненавидела его. И любила. И не знает, что будет хуже — увидеть его снова или так и не увидеть. Кэролайн прижимается губами к волосам Клауса и шепчет: — Возможно, так и будет. Возможно, будет больно. Ты можешь поехать. А можешь остаться. Решать тебе. Но что бы ты ни выбрал… помни, что у тебя может больше никогда не быть такого шанса. После этого Клаус молчит. Кэролайн тоже не двигается, просто позволяет ему обнимать себя. И только когда в дверь звонят, она осторожно высвобождается из его объятий и идёт открывать. На пороге стоят Мэтт и Ребекка. Кэролайн оборачивается и видит, что Ханна уже крепко спит на диване, пока по телевизору идут кадры из фильма. Она улыбается этому зрелищу, и сердце у неё так переполняется теплом, что становится почти больно. — Она рисовала? — тихо спрашивает Ребекка. Кэролайн смеётся. — О да. Мы немного обновили стену в студии. Ребекка мгновенно краснеет. — О Боже, мне так жаль! — Да перестань, — отмахивается Кэролайн. — Это было самое весёлое, что случалось со мной за долгое время. Ребекка смотрит на неё немного странно, и Кэролайн вдруг думает, что, возможно, даже в этой реальности она всё такая же помешанная на контроле, раз друзья настолько шокированы тем, что она спокойно отнеслась к разгромленному дому. — Кэр, — говорит Мэтт, — мы правда очень ценим всё, что вы делаете для Ханны. Она вас обоих просто обожает. У Кэролайн моментально наворачиваются слёзы, но она заставляет себя сдержаться. — Всё нормально. Правда. Мы тоже её любим. Рядом с ней появляется Клаус, держащий Ханну на руках. Он легко передаёт её Мэтту. Ребекка улыбается и несильно бьёт его кулаком в плечо. — Лучший старший брат на свете! Клаус улыбается в ответ на её поддразнивание, хотя Кэролайн замечает, что выглядит он уставшим. — Кстати о братьях. Как Хенрик? Ребекка хмурится. — Хорошо. Он, между прочим, спрашивал о тебе. — О… это… приятно, — отвечает Клаус. Ребекка вздыхает. — Вам двоим нужно уже пережить эту дурацкую ссору и снова стать братьями. Серьёзно. Клаус мрачно смотрит на неё. — Я это учту. — Ник подумывает съездить к нему, — быстро вставляет Кэролайн, когда Ребекка начинает прожигать Клауса взглядом. Ребекка мгновенно озаряется улыбкой. — Правда?! Ник, почему ты сразу не сказал? Хенрик будет в восторге, я уверена! Когда собираешься? Клаус переводит ледяной взгляд на Кэролайн, но всё же отвечает: — Возможно, на выходных. Не хочу мешать вашей поездке, но хотел бы поехать как можно скорее. Могу вылететь завтра и остаться до понедельника, когда вы двое будете там. Ребекка ухмыляется: — Позвони ему! Серьёзно, сделай это! Он будет так счастлив! Кэролайн почти видит, как у Клауса на лбу начинают вздуваться вены от напора Ребекки, поэтому вмешивается: — Я прослежу за этим, не переживай. Мэтт бросает на Клауса настороженный взгляд, но мягко тянет Ребекку за руку. — Пойдём, Бекс. Нам пора домой. Ханна уже не такая легкая. Ребекка улыбается спящей дочери и убирает волосы с её лица. — Ладно, Мэтт. До завтра, Кэролайн. Ник, надеюсь, завтра тебя я не увижу — потому что ты будешь в Нью-Йорке! Они уходят с крыльца, а Кэролайн осторожно кладёт руку Клаусу на предплечье. Он стряхивает её ладонь и поднимается наверх. А Кэролайн закрывает дверь. Сначала идёт на кухню — убирает коробку от пиццы, складывает остатки еды в холодильник. Она даёт ему время остыть. Но когда гостиная наконец приведена в порядок, оттягивать разговор уже некуда. Когда она входит в спальню, Клаус сидит на кровати под одеялом. Свет включен, но он ничего не читает. Кэролайн тяжело вздыхает и прислоняется к дверному косяку. — Я могу поспать в гостевой комнате, если хочешь, — предлагает она. Наверное, теперь её очередь — учитывая, что в самом начале именно она выставила его туда. Клаус резко поднимает взгляд. — Я не выгоняю тебя из постели. — Я подумала, что тебе, может быть, хочется побыть одному, — объясняет Кэролайн. — Ты выглядишь злым. Клаус пожимает плечами. — Я зол. Но я всё равно не выгоню тебя из постели — Ты собираешься убить меня во сне? Это шутка, и Кэролайн знает, что Клаус её не убьёт, но он выглядит серьёзно оскорблённым. — Кэролайн, ты… — Это была шутка! — поспешно перебивает она. — Господи, это была шутка. Она отталкивается от дверного косяка, выключает свет и подходит к кровати. Клаус молчит. Он наблюдает за тем, как она ложится в постель. И только когда тишина становится невыносимой, наконец говорит: — Я позвонил Хенрику. Кэролайн изумленно смотрит на него. — Что?! — Я ему позвонил. Он звучал… хорошо. Старше. Клаус тяжело выдыхает. — Завтра я лечу к нему. Уже купил билет. — Правда?! — Кэролайн расплывается в улыбке. — Это же прекрасно! Я так рада! Клаус кивает, задумчиво. — Мы в ссоре. Я даже не знаю, из-за чего, но знаю, что это так. Иногда всё это перестаёт ощущаться как заклинание. Кэролайн сбивает с толку резкая смена темы, но она всё же спрашивает: — Что ты имеешь в виду? Клаус поворачивается к ней, и в полумраке его глаза кажутся ледяными. — Помнишь, мы думали, что это заклинание? Но всё здесь слишком… детализировано. Я никогда не видел магии такого уровня. Чтобы создать нечто подобное, потребовалось бы чудовищное количество силы. А удерживать всё настолько стабильным… почти невозможно. Мы здесь уже почти месяц, Кэролайн, и заклинание даже не дрогнуло. — И что ты хочешь этим сказать, Ник? Он пожимает плечами. — Думаю, тот, кто наложил на нас это заклинание, отправил нас в настоящую альтернативную реальность. То есть… всё это действительно происходит. Где-то в другой вселенной или вроде того. Кэролайн пытается осмыслить услышанное. Но единственное, о чём она может думать: где-то действительно существует мир, в котором они с Клаусом женаты. Где-то Кэролайн Форбс умудрилась получить почти идеальную жизнь, и это так несправедливо. — Тогда где сейчас другие Кэролайн и Клаус? Клаус снова пожимает плечами. — Думаю, они оказались в наших телах в Мистик Фоллс. Ведьма, которая это сделала, вероятно, усыпила их и удерживает там. — Если их усыпили, я уверена, они видят во сне наши жизни, — говорит Кэролайн. — И в таком случае они, наверное, в ужасе друг от друга. Клаус смеётся. — Они это переживут. Мы же пережили. — Мы вообще-то бессмертные вампиры, и у обоих репутация далеко не безупречная. Клаус вздыхает. — Я не за них переживаю, Кэролайн. И даже не за наши тела — как ты сказала, там мы бессмертны. Меня беспокоит другое: если это не заклинание… если нас просто отправили сюда… это может оказаться навсегда. Кэролайн глубже зарывается в подушки и смотрит в потолок. Долго. Пытаясь смириться с мыслью, что это действительно может стать её жизнью. Как бы сильно она ни мечтала о подобном, по-настоящему она никогда не верила, что сможет это получить. Она даже не уверена, что именно этого хочет. Но, если подумать, существуют вещи и похуже, чем этот дом, этот муж и эта реальность. Есть только одна проблема. Клаус никогда не сможет принять такую жизнь так, как принимает её Кэролайн. Он хочет большего, он хочет весь мир у своих ног и королеву рядом. Он хочет власти, бессмертия и страха. Кэролайн не может остановить жжение под веками, не может остановить ком в горле. Не может перестать думать о четвергах с Ханной и о Клаусе, перепачканном краской. Не может перестать представлять Клауса старше — ещё старше, чем сейчас, и тот факт, что они смертны, означает, что они могли бы продолжать попытки завести ребенка. Слёзы жгут кожу, стекая по щекам. Они кажутся ей предательством — и по отношению к друзьям, и по отношению к самому Клаусу. Хотя она ещё даже ничего не сказала. Большой палец мягко касается её скулы. — Не плачь, Кэролайн. Мы что-нибудь придумаем. Я верну нас домой. И всё это… не так уж плохо. Кэролайн давится словами, которые не может произнести. И пытается кивнуть, потому что Клаус на самом деле пытается её утешить. Это не его вина, что она так отчаянно хочет этого места. И его. — Кэролайн, что происходит? Клаус перекатывается ближе и нависает над ней, так что ей некуда смотреть, кроме его глаз. — Почему ты плачешь? Я же сказал, что всё исправлю. Кэролайн изо всех сил заставляет себя перестать плакать. Через несколько секунд ей удаётся прочистить горло и вытереть глаза. — Прости. Я в порядке. — Очевидно, нет, — сухо отвечает Клаус. — Скажи мне, что не так. Кэролайн хмурится. — Всё нормально. Просто… ну, ты понимаешь. Вся эта история с заклинанием и другой реальностью. Это не было ложью, и Клаус кивнул в ответ на её слова, но не отстранился. — А я-то думал, ты привыкаешь к этой человеческой жизни куда лучше, чем я. Кэролайн подавилась воздухом, потому что, конечно же, она адаптировалась лучше. — Нет… я… ну, наверное, да. Мне… мне нравится эта реальность — здесь… хорошо. Слишком много. Слишком, слишком много. Кэролайн захотелось затолкать эти слова обратно себе в рот, но они уже произнесены, а Клаус всегда видел больше, чем ей хотелось бы. Он нахмурился. — Ты не хочешь домой. Она знала, что в его глазах это звучит как предательство, и это нужно было немедленно исправить. Но хотя бы эта часть была простой, потому что это была правда. — Нет, дело не в том, что я не хочу домой. Я хочу домой. — Тогда я не вижу проблемы. Тебе нравится эта реальность настолько, что перспектива остаться здесь дольше, чем мы изначально планировали, не кажется тебе чем-то ужасным. Но домой ты всё равно хочешь. И мы вернёмся. Рано или поздно. Когда я разберусь, как это сделать. Кэролайн втянула воздух и поняла, что больше просто не сможет продолжать всё это скрывать. Клаус всегда будет обходить её на поворотах, когда дело касается того, что он знает и чего не знает, и этот секрет всё равно однажды выплывет наружу — хочет она того или нет. Она сглотнула и решила, что худшее, что может случиться, — это если он встанет, выйдет за дверь и оставит её здесь одну. Вообще-то именно это и было худшим, что Кэролайн могла себе представить, так что мысль совсем не помогала, но она всё равно заставила себя заговорить. — В интересах полной откровенности и чтобы между нами не было секретов, — начала она, — думаю, мне нужно кое-что тебе сказать. Почти смешно было наблюдать, как стремительно лицо Клауса превращается в камень, а взгляд становится жёстким. Он решил, что она снова его предала. Кэролайн даже не сомневалась, какие картины уже рисует его воображение: что она помогала устроить всё это с заклинанием и другой реальностью, что всё было тщательно продуманным обманом. По крайней мере, таким образом, когда она скажет ему, что любит его, ему не будет больно. Она не окажется предательницей. — Кэролайн… — предупреждение в его голосе прозвучало смертельно опасно, и она подавляет нервозность. — Прекрати, — требует она. — Это не то, о чём ты думаешь. Я просто… нервничаю из-за того, как ты отреагируешь. Но это не плохо. Для тебя — точно нет. — Просто скажи мне. Кэролайн думает о том, что будет чувствовать, когда Клаус неизбежно уйдёт. О том, что она будет чувствовать, когда её друзья снова попытаются его убить, а она выберет спасти его. Она думает о том, что будет через месяц, через год или через десятилетие, когда однажды он проснётся, посмотрит на неё — и не почувствует ровным счётом ничего. Она думает о том, что будет любить его до конца своей глупой жизни — будь то сорок лет или ещё тысяча, и она думает о том, что если бы его пронзили кинжалом и положили в гроб на сотни лет, она бы ждала, ждала и ждала, как Сейдж. Она думает, что любить Никлауса Майклсона не стоит, особенно когда он не отвечает взаимностью. Она также думает, что ничего не может с этим поделать. И что если существует хоть крошечный шанс, что она прыгнет — а он поймает её, — это стоило бы того. Кэролайн вздыхает. — Я совершенно, безнадёжно, до идиотизма влюблена в тебя. Клаус застыл. Когда она посмотрела на него, на его лице было совершенно ошеломлённое выражение. Он не выглядел злым, как она боялась. И не выглядел счастливым, как она надеялась. Если уж на то пошло, Кэролайн вдруг подумала, что, возможно, она вообще была первым человеком — не родственником, — который когда-либо говорил ему такое. — Что? — наконец выдохнул он. — Я люблю тебя, — Кэролайн едва заметно улыбнулась. — Вот почему я была так расстроена. Я люблю тебя, Ник, а не эту реальность. Просто… когда мы вернёмся домой, всему этому придёт конец. В свете лампы Кэролайн буквально увидела, как в глазах Клауса вспыхивает гнев. — Что значит — всему этому придёт конец? Она закатила глаза. — Конечно, именно эту часть ты и услышал. Я имею в виду, что всё будет не так. Ты вернёшься к своим делам, я — к своим, а мои друзья снова будут пытаться тебя убить, пока ты разрушаешь их жизни. Только теперь всё будет в тысячу раз хуже, потому что я буду тебя любить. На последних словах её голос дрогнул, и Кэролайн с ужасом поняла, что снова вот-вот расплачется. И дело было даже не в том, что ей хотелось услышать это в ответ. Просто ей хотелось, чтобы он хотя бы признал её чувства. Клаус протянул руку и осторожно сжал её плечо. — Хуже не будет. Не будет. Я помню, что сказал. Прежде чем сделать что-либо, я должен подумать о том, сделает ли это тебя счастливой. Кэролайн рассмеялась, но звук больше напоминал всхлип. — Я не хочу быть твоим моральным ориентиром, Клаус. Он помрачнел, и Кэролайн поняла почему: она назвала его Клаусом. Теперь она делала это только тогда, когда была на него зла, и он ненавидел это. — Что ж, очень жаль, Кэролайн. Ты — самое близкое, что у меня есть к совести, и тебе придётся с этим смириться. Ты считаешь, что я разрушил жизни твоих друзей — и, возможно, так и было, особенно в самом начале, когда проводил ритуал, — но ты даже не представляешь, что я мог сделать, когда узнал о её крови. Если бы я действительно так отчаянно хотел Елену, я мог бы сжечь Мистик Фоллс дотла. Мог бы убить каждого человека в радиусе десяти миль. Я мог бы просто внушить ей следовать за мной и уйти оттуда. Кэролайн стиснула зубы. — Спасибо огромное за эту вдохновляющую речь. — Это не речь, — прорычал Клаус. — Я пытаюсь донести до тебя свою точку зрения. Да, мне нужна кровь Елены. Мне плевать, каким способом я её получу — придётся ли приковать её к себе навечно или она сама будет добровольно отдавать мне кровь, когда мне захочется. Мне всё равно. Мне плевать на Елену. — Хорошо, а мне нет! Она моя лучшая подруга! — Я знаю! — Клаус почти кричал на неё. — Я прекрасно это знаю, и неужели ты не понимаешь, что именно поэтому Елена до сих пор жива, спокойно занимается всем тем, что делает ее счастливой, несмотря на то что она пыталась убить меня — и убила моего брата?! Кэролайн замолчала, потому что это было правдой. Она задавалась этим вопросом миллион раз, пытаясь понять, какую игру Клаус ведёт с ними. Он сильнее любого из них — даже всех вместе взятых — и мог бы перебить их всех, не моргнув глазом. Даже Кэтрин, мастер побегов, всегда знала, что живёт взаймы. Когда они убили Кола, это должно было стать их смертным приговором. — Я не… я не понимаю… Кэролайн совершенно растеряна. Клаус тяжело выдохнул и заметно заставил себя успокоиться. — Кэролайн. Мне плевать на Елену. Мне не всё равно на тебя. Я не говорю, что… я не… Кэролайн бормочет: — Ты меня не любишь. — Я не знаю, — честно ответил Клаус. И это было больше, чем Кэролайн вообще смела ожидать. — Я и не ждала, что ты меня полюбишь. — Но ты же меня любишь, — произнёс Клаус, и на этот раз в его голосе звучало настоящее изумление. Кэролайн кивнула — скорее потому, что не доверяла собственному голосу. Но, судя по выражению лица Клауса, этого было достаточно. Он смотрел на неё так, словно она была драгоценнее любого города, драгоценнее крови любого двойника. Кэролайн вдруг подумала, что даже если он никогда её не полюбит — она всё равно победила. Всё, чего Клаус когда-либо хотел, — это её преданность. И всё, что ей понадобилось, чтобы доказать её, — это полюбить его. Клаус сжёг бы ради неё целый мир. Именно благодаря ей он до сих пор не сжёг Мистик Фоллс дотла. Кэролайн думает, что, возможно, только что одержала победу над самым могущественным существом на планете. Это не любовь — но это что-то. Это больше, чем кто-либо когда-либо получал от Никлауса Майклсона, а Кэролайн — всего лишь молодая вампирша из глуши. — Кэролайн. Клаус наклоняется и прижимается щекой к ее щеке. — Скажи это. Кэролайн шепчет: — Я люблю тебя. — Когда мы вернёмся домой, — тихо произнёс Клаус, — я заключу сделку с Сальваторе. Мне нужна её кровь, Кэролайн. Но я могу заключить и мирное соглашение. Сердце Кэролайн бешено заколотилось. — А гибриды? Клаус отстранился, и его глаза сузились. — А что насчет них? Сейчас нужно было действовать осторожно. Клаус ненавидел Тайлера — ненавидел с яростью, которая её поражала. Но Кэролайн начинала понимать, что причиной этому была именно она. — Я хочу, чтобы ты обращал только тех, кто сам согласится. Людей, которые уже готовы быть тебе преданными. Он не шелохнулся ни на миллиметр. — А существующие гибриды? Те, что уже в Мистик Фоллс. Например, молодой Тайлер Локвуд. Кэролайн выжидает размеренный пульс, а затем как можно спокойнее произносит: — Используй связь и отправь их на другой конец планеты. Как и следовало ожидать, Клаус хмурится. — Связь не подействует на Тайлера. Ты это знаешь. — Связь — нет. А вот я — да, — ответила Кэролайн. — Ему нужна стая. Он альфа, и мы оба это знаем. Я отправлю его как можно дальше отсюда, чтобы он нашёл себе стаю. Скажу ему никогда не возвращаться. В Мистик Фоллс его больше ничего не держит. Глаза Клауса расширились, а затем снова сузились в гневном взгляде. — Ты не хочешь, чтобы я его убил. — Очевидно, что нет, — сказала Кэролайн. — Но не потому, что я люблю его, Ник. Он мой друг. Хороший друг, а ты убил его мать. Ему нужно уехать отсюда, и единственное, что всё ещё удерживает его здесь, — это я и Мэтт Донован. — И если ты скажешь ему уйти — он послушает? Кэролайн кивнула. — Да. Мэтт меня поддержит. Так будет правильно. К тому же… после всего этого он точно не будет со мной общаться. — Что ты имеешь в виду? — спросил Клаус. Кэролайн протягивает руку и отталкивает Клауса обратно на его сторону кровати. Она придвигается ближе, как только он ложится, и когда она склоняется над ним, а не наоборот, чувство клаустрофобии уменьшается примерно в тысячу раз. — Тебе не кажется, что то, что я сплю с тобой, — это самое большое предательство, которое я могла совершить по отношению к Тайлеру? — сказала Кэролайн. — И ты должен меня сейчас очень внимательно выслушать, Ник, потому что повторять я не стану. Когда я говорю, что люблю тебя, я не шучу. Я говорю тебе прямо сейчас: ты официально получил мою преданность. Я твоя. Клаус нежно кладет ладонь ей на щеку, делает глубокий вдох и отвечает: — Я сделаю тебя счастливой, Кэролайн. И Кэролайн подумала, что это, наверное, самое близкое к признанию, о котором только можно мечтать. И неважно, означает ли это обещание ближайшее будущее — или вечность. Она всё равно его примет.