Часть 6

      Золотые, ослепительно сияющие чертоги великого фараона, которые на протяжении многих веков служили непоколебимым символом незыблемой власти и холодного, почти надменного величия, теперь изменились до полной неузнаваемости. Раньше в этих бесконечных залах царил безупречный, пугающий порядок: начищенный до зеркального блеска лазурит пола идеально отражал строгие, бесстрастные лики древних богов, а в неподвижном воздухе плавал густой, тяжелый аромат дорогих благовоний, смешанный с едкой и сухой пустынной пылью. Теперь же всю центральную часть личных покоев Кефера, куда раньше не смел заходить ни один смертный без особого на то дозволения, занимала массивная, непривычно мягкая и уютная лежанка, устланная редчайшими шкурами белых львов и тщательно подбитая тончайшим, словно облако, хлопком.     В самом центре этого теплого и безопасного гнезда, со всех сторон окруженный магическими светильниками, которые Гиксос лично настроил на постоянное излучение мягкого, успокаивающего и исцеляющего спектра, неподвижно лежал Опал. После той великой и страшной битвы, когда он без остатка выплеснул последние капли своего жизненного эфира, чтобы испепелить саму Тень Погибели, маленький дракон так и не открыл своих огромных глаз. Его тело казалось теперь пугающе невесомым, почти прозрачным, словно он медленно таял в пространстве. Опаловая чешуя, некогда ярко переливавшаяся всеми мыслимыми и немыслимыми цветами небесной сферы под ласковой рукой человека, теперь была мертвенно бледной, похожей на тусклый матовый жемчуг, навсегда лишенный живительного солнечного света.     Кефер категорически не покидал своих покоев ни на минуту, забросив все важные государственные дела. Он сменил свои величественные золотые доспехи на простую, ничем не примечательную льняную тунику, решительно отказавшись от тяжелой короны и всех формальных приемов, которые раньше составляли суть его жизни. Правитель Золотого города теперь лично, с почти материнской нежностью следил за тем, чтобы бронзовые жаровни вокруг лежанки ни на мгновение не остывали, и каждые несколько часов осторожно, боясь причинить боль, смачивал пересохшие губы существа целебной влагой из священных источников. Он постоянно разговаривал с ним — тихо, проникновенно, бесконечно, часами рассказывая о том, как город медленно восстает из пепла, как люди на всех улицах теперь шепчут его имя с искренним благоговением и надеждой, а не с прежними страхами и проклятиями.     Но Опал продолжал оставаться в глубоком, непроницаемом забытье. Его израненное сознание блуждало где-то далеко в междумирье, в тех бездонных и холодных колодцах пустоты, откуда он когда-то пришел и куда едва не вернулся навсегда в разгар сражения. Его дыхание было настолько слабым и редким, что Кеферу порой в ужасе приходилось прижимать ухо к его впалой груди, чтобы уловить эти редкие, глухие и пугающие удары сердца, которые казались последним эхом уходящей жизни. Казалось, что маленькое существо просто не хочет возвращаться в мир, который причинил ему столько страданий и боли.     На исходе третьих суток томительного ожидания тяжелые двери покоев, богато инкрустированные золотом и слоновой костью, тихо и робко скрипнули. Кефер даже не обернулся на звук; он и так прекрасно знал по походке, кто именно пришел к нему в этот час. Прославленные воины Света — те самые, кто еще недавно яростно требовал головы «опасного монстра» и открыто презирал чрезмерное милосердие своего лидера — теперь стояли на самом пороге, не решаясь переступить незримую черту. Они выглядели совершенно потерянными, их всегда гордая и прямая воинская осанка теперь сменилась виноватой, тяжелой сутулостью людей, осознавших свою непоправимую ошибку.     — Входите, не стойте там, — негромко и отрешенно произнес Кефер, продолжая мерно гладить Опала по хрупкому, почти костяному гребню за маленькими ушами.     Первым в покои решительно шагнул Гор. Его могучие плечи, всегда расправленные в боевом задоре перед лицом любого врага, теперь поникли под тяжестью незримого груза вины. Великий воин, никогда не знавший страха перед целыми армиями Хаоса, теперь чувствовал себя ничтожным и беспомощным перед этим крошечным, едва дышащим телом. Он подошел к самому краю мягкой лежанки и медленно опустился на одно колено, склонив голову так низко, что его волосы коснулись холодного пола.     — Прости нас, маленький и великий Хранитель, — его голос, обычно громоподобный и вселяющий ужас в сердца врагов, сорвался на хриплый, прерывистый шепот. — Я в своей глупости называл тебя падалью и отродьем. Я искренне хотел пронзить твоё чистое сердце в тот самый миг, когда ты смотрел на нас с последней надеждой из-за решетки. Я был слеп, как крот в солнечный полдень, ослепленный собственной безмерной гордыней и старой, заскорузлой ненавистью к твоему роду. Ты спас наш родной город, ты спас моих братьев и сестер, когда мы уже смиренно приготовились умирать под натиском тьмы. Если ты хоть немного слышишь меня в своем бесконечном сне... просто знай, что Гор — теперь твой верный должник до самого последнего своего вздоха.     Следом за ним, бесшумно ступая, подошла Нейт. Она очень долго и внимательно смотрела на израненные, почти прозрачные крылья Опала, которые теперь были бережно расправлены на мягких шкурах белых львов. В её памяти вспыхнуло воспоминание о том, как она хладнокровно натягивала тугую тетиву своего лука, целясь в эти нежные перепонки. Лучница медленно и торжественно положила на край лежанки свой личный амулет — редчайший синий сапфир, когда-то освященный верховными жрецами.     — Я видела в тебе только мишень, только очередную цель, — тихо произнесла она, и крупная слеза медленно скатилась по её щеке, мгновенно исчезая в густом ворсе львиной шкуры. — Я глупо думала, что отсутствие понятной нам речи автоматически означает полное отсутствие души и чувств. Как же жестоко я ошибалась в тебе. Ты проявил в тысячи раз больше благородства и самопожертвования, чем все мы вместе взятые в этой крепости. Мы заперли тебя в тесную клетку, лишили тебя солнечного света и веры в добро, а ты в ответ отплатил нам великим спасением. Умоляю, прости мою слепоту. Просто вернись к нам. Нашему городу жизненно нужен твой свет, а мне... мне бесконечно нужно увидеть твои глаза, чтобы просто знать, что прощение в этом мире еще возможно.     Рамзес, Каа и Апис стояли плечом к плечу чуть позади, образуя живой щит вокруг лежанки. Суровые и непоколебимые защитники порядка, они всегда следовали лишь сухой букве закона, совершенно забывая о живом духе милосердия и любви. Рамзес, который своей рукой лично поворачивал тяжелые рычаги клетки, теперь сжимал кулаки так сильно, что костяшки его пальцев побелели до цвета кости.     — Мы бдительно охраняли твою тюрьму, когда обязаны были всеми силами охранять твой покой, — сказал Рамзес, глядя прямо в бледную, осунувшуюся морду спящего дракона. — Мы считали тебя лишь биологическим оружием врага, живой бомбой замедленного действия. Каждое твоё малейшее движение мы в страхе трактовали как прямую угрозу нашей безопасности. Мы несправедливо и подло обвинили тебя в связях с Тенью Погибели, хотя ты был единственным во вселенной, кто мог ей противостоять. Это несмываемое пятно на нашей чести, которое не смыть никакими будущими победами. Кефер был прав с самого начала, а мы были жалкими глупцами. Вставай, Хранитель. Мы больше не стража твоей клетки. Отныне мы — твоя личная верная стража.     Гиксос, который всё это долгое время сосредоточенно возился с автоматическими регуляторами тепла у главной жаровни, вдруг резко вытер глаза широким рукавом своего рабочего халата.     — Его биологические показатели стабильны, но они пугающе низки, на грани фола, — всхлипнул великий изобретатель, не скрывая своих эмоций. — Он буквально выгорел изнутри, Кефер. Магия такого запредельного уровня просто не предназначена для столь юного, хрупкого и истощенного тела. Он отдал нам абсолютно всё, что имел — свою энергию, свою кровь, свою законную обиду на несправедливость. Он просто... выключился, как сломанный механизм. И я очень боюсь, что наше запоздалое раскаяние уже не поможет. Он нас больше не слышит. Он плотно закрыл дверь изнутри, как тогда в той проклятой клетке, только теперь эта дверь ведет прямиком в холодное небытие.     Кефер медленно поднял свой тяжелый взгляд на своих верных соратников. В его глазах, полных мудрости и скорби, не было ни капли злобы или триумфа от осознания своей правоты. Там жила только бесконечная, тихая и прозрачная печаль правителя, потерявшего друга.     — Вы хоть раз по-настоящему слышали его? — спросил фараон, указывая дрожащей рукой на Опала. — Он не издал ни единого звука ярости во время всей битвы. Он не кричал от невыносимой боли, когда Тень Погибели рвала его живую плоть когтями. Он гордо молчал все те недели, что мы держали его взаперти как зверя. Его молчание — это самый громкий, самый страшный упрек всей нашей великой цивилизации. Мы построили Золотой город, мы покорили суровую пустыню и самих богов, но мы в этой суете окончательно разучились узнавать добро, если оно не носит наш привычный облик.     Воины стояли в полной тишине, нарушаемой лишь мерным, уютным потрескиванием углей в жаровнях и тихим свистом сквозняка под дверью. Каждый из них физически чувствовал тяжесть этого исторического момента. Они пришли искренне просить прощения за свою слепоту, но Опал сейчас просто не мог его дать. Он лежал абсолютно неподвижный, полностью отрешенный от их скорби, от их запоздалых признаний и клятв. Его маленькое, хрупкое тело казалось теперь истинным центром вселенной, вокруг которого медленно вращались судьбы всех присутствующих в этой комнате.     — Я поставил эту лежанку в своих личных покоях вовсе не потому, что хочу по-прежнему контролировать его жизнь, — продолжал Кефер, нежно поглаживая безжизненную, холодную лапу дракона. — А только потому, что это единственное место на всей Земле, где я могу гарантировать ему абсолютную, беспрецедентную безопасность. Он больше не в клетке. Двери моих покоев теперь всегда, днем и ночью, открыты настежь. Если он когда-нибудь проснется... если он сам захочет навсегда уйти от нас — никто в этом мире не посмеет преградить ему путь. Но пока он здесь, он — самое дорогое и ценное, что вообще есть в этом огромном дворце. Он дороже трона, дороже короны и всей власти фараона.     Гор медленно шагнул к массивному выходу, но на самое мгновение всё же обернулся, глядя на Кефера.     — Если он всё-таки очнется, Кефер... обязательно скажи ему, что мы все ждем его на стенах. Ждем не как пленника или диковинку, а как великого героя. Как истинного Хранителя Золотого города, вернувшего нам честь.     Воины медленно, один за другим покинули покои, оставив фараона наедине с его подопечным в мягком сиянии магических ламп. Тишина снова плотно сомкнулась над ними двумя, но теперь она была совершенно иной по качеству — она была наполнена робкой надеждой, рожденной из глубокого, честного раскаяния. Это была тишина ожидания чуда.     Кефер снова устало опустился на самый край лежанки. Он взял золотую чашу с прохладной водой и осторожно, едва дыша, капнул на плотно сомкнутые губы Опала. Ему на мгновение показалось, что чешуя на тонкой шее существа едва заметно, почти призрачно дрогнула от влаги. Это не было еще полноценное движение мышц, а лишь тончайший намек на возвращающуюся жизнь, как самый первый, робкий вздох пробуждающейся земли после долгой и лютой зимы.     — Ты ведь слышал их сейчас, Опал? — прошептал Кефер, склоняясь к самому уху дракона, надеясь на ответ. — Они наконец-то всё поняли. Мир навсегда изменился. Мы все изменились благодаря тебе. Умоляю, не уходи обратно в холодную пустоту. Здесь, в этом теплом и светлом гнезде, тебя очень ждут. Твоя клетка исчезла навсегда, она больше не вернется. Осталась только любовь, которую мы так неумело и грубо пытались тебе предложить раньше. Пожалуйста... вернись к нам, маленький брат.     За окнами дворца наступала глубокая, спокойная ночь. Золотой город зажигал свои миллионы огней, отражая вечный свет звезд. А в самом сердце дворца, на теплой лежанке, маленькое опаловое существо продолжало свой долгий и трудный путь назад, сквозь густые туманы забвения, ведомое лишь теплом руки одного человека, который однажды решил, что спасти одну израненную душу гораздо важнее, чем править всем миром. Опал еще не приходил в сознание, но в эту благословенную ночь его дыхание стало на самую малую, едва уловимую долю глубже, словно он наконец-то почувствовал, что теперь ему действительно есть куда и ради кого возвращаться из небытия. Его чешуя, прежде матовая, начала издавать едва заметное, призрачное мерцание, предвещая возвращение света.