Часть 7

      В личных покоях великого фараона окончательно воцарилась та особенная, невероятно хрупкая и почти священная тишина, которая бывает в мире лишь в самые глухие предрассветные часы, когда всё живое замирает в трепетном ожидании первого робкого луча солнца. Кефер неподвижно сидел на самом краю широкой, обтянутой мягким мехом лежанки, не смыкая своих воспаленных глаз уже которую мучительную ночь подряд. Свинцовая, изнуряющая усталость колоссальным грузом давила на его могучие плечи, заставляя мышцы ныть, но он упрямо и даже яростно игнорировал настойчивый зов сна, боясь пропустить малейшее изменение. Всё его обостренное внимание было сосредоточено на едва уловимом, почти призрачном движении под его ладонью — той самой тонкой пульсации жизни, которая в эти секунды казалась тоньше и ненадежнее самой хрупкой осенней паутины.     — Знаешь, мой маленький Опал, — негромко и очень нежно заговорил фараон, и его голос, заметно охрипший от долгого вынужденного молчания и сухого, пропитанного пылью воздуха пустыни, мягко и успокаивающе вибрировал в пространстве погруженной в полумрак комнаты. — Наши лучшие строители и зодчие наконец-то закончили полностью восстанавливать разрушенные западные ворота цитадели. Те самые величественные ворота, через которые ты, не раздумывая, влетел в пылающий город, чтобы спасти нас всех от неминуемой гибели. Теперь благодарные жители ежедневно приносят туда горы свежих цветов и редкие синие камни, которые по цвету так похожи на твою чудесную чешую. Они называют их между собой «слёзы Хранителя». Они все очень ждут тебя, малыш. Абсолютно все.     Кефер надолго замолчал, глубоко погрузившись в свои собственные тяжелые мысли и воспоминания, но вдруг его сердце внезапно пропустило удар и бешено заколотилось в груди. Ему показалось, или в этом зыбком полумраке, который лишь слегка разгонялся мягким, мерцающим светом магических ламп Гиксоса, только что произошло нечто поистине невероятное и чудесное? Он мгновенно затаил дыхание, боясь пошевелиться и спугнуть мгновение, страшась, что это лишь очередная игра теней или плод его собственного измученного, лишенного сна воображения на бледном, почти прозрачном теле изнуренного существа.     — Ты ведь на самом деле слышишь меня, верно? — едва слышно прошептал он, всем телом подавшись вперед и жадно вглядываясь в черты дракона. — Ты всегда был гораздо лучшим и более чутким слушателем, чем любой из моих самых мудрых государственных советников. Ты удивительным образом понимал саму сокровенную суть вещей без всяких лишних слов, просто глядя в душу своим пронзительным взором.     И тут, на глазах у потрясенного фараона, это случилось снова, но уже более отчетливо. Тонкое, изящное и почти невесомое ухо Опала, по форме напоминающее лепесток какого-то диковинного небесного цветка, едва заметно, но вполне реально дернулось. Оно не просто случайно дрогнуло от прохладного сквозняка, гуляющего по залу — оно совершенно отчетливо и осознанно повернулось в сторону Кефера, словно чуткий локатор, ловя звуковые волны его родного голоса. Это было мимолетное, почти призрачное движение, едва уловимый жест пробуждающейся воли, но для фараона Золотого города в этот миг оно значило неизмеримо больше, чем триумфальные залпы всех победных орудий и крики всех армий мира вместе взятых.     — Опал! — Кефер невольно и резко повысил голос, и в нем, словно прорвавшая плотину река, вырвалась наружу целая буря долго сдерживаемых эмоций: безумная надежда, захлестывающая радость и отчаянная, почти детская мольба. — Ты здесь! Ты слышишь! Ты наконец-то возвращаешься ко мне из этой проклятой тьмы!     В ответ на этот искренний душевный порыв второе ухо дракона тоже медленно пришло в движение, словно пробуждаясь от долгой спячки. Оно постепенно расправилось, окончательно избавляясь от ледяного оцепенения долгого, похожего на смерть сна, и замерло в вертикальном положении, словно настраиваясь на знакомую и любимую частоту родного существа. Это определенно не было коротким предсмертным рефлексом угасающего тела; это был первый осознанный, волевой отклик живой души, которая начала мучительно прокладывать себе путь сквозь туманную и холодную бездну небытия обратно, к привычному свету, звукам и человеческому теплу.     Кефер максимально осторожно, боясь малейшим резким жестом спугнуть этот невероятно хрупкий и драгоценный прогресс, коснулся самыми кончиками дрожащих пальцев основания ушной раковины существа. Кожа там была уже не ледяной, а ощутимо горячей — сухой жар магической лихорадки постепенно сменялся естественным, здоровым теплом работающего живого организма. Он физически почувствовал, как под тонкой чешуей на мгновение напряглись крошечные мышцы. Опал осознанно реагировал на его прикосновение. Он больше не был тем холодным и абсолютно равнодушным призраком, который наглухо закрылся в коконе собственного разочарования и боли, решив навсегда покинуть этот несправедливый мир.     — Да, мой маленький, именно так, борись, — Кефер продолжал говорить теперь уже без всякой остановки, наполняя тихую комнату звуками, которые служили для дезориентированного дракона единственной путеводной нитью в пустоте. — Гор приходил сегодня утром. Тот самый огромный, шумный и вечно ворчащий воин, которого ты так забавно пугал своими выходками на арене. Он плакал, Опал, ты представляешь? Настоящий, суровый Советник Золотого города стоял здесь, на коленях, и как мальчишка просил у тебя прощения.     При одном упоминании имени сурового Гора уши существа снова забавно дернулись, словно в трогательной попытке распознать знакомый, хоть и вызывавший ранее опасение звук. Кефер с восторгом заметил, как по всему телу дракона прошла легкая, едва заметная волна — чешуя на его загривке приподнялась, постепенно возвращая себе тот самый призрачный, благородный опаловый отблеск. Жемчужная, мертвенная бледность начала медленно отступать, уступая место мягкому внутреннему сиянию, которое всегда было безошибочным признаком возрождающейся силы Хранителя и его связи с источником жизни.     — Нейт принесла свои самые лучшие, редкие лечебные травы из дальних долин, — продолжал Кефер, не сводя восторженного взгляда с головы существа, ловя каждое движение. — Она клялась перед богами, что никогда в жизни больше не поднимет свой лук в твоем присутствии, признавая твое превосходство. Мы все были глубоко неправы, Опал. Мы все страшно виноваты перед тобой, и эта вина останется с нами навсегда. Но мы здесь, мы все рядом, и мы больше не враги. Твоя лежанка теперь всегда будет находиться в самом сердце моих личных покоев, и никто в этом мире больше не посмеет даже словом потревожить твой покой.     В этот момент Опал издал едва слышный, очень слабый звук — не то болезненный стон, не то глубокий, рваный и облегченный вздох облегчения. Его узкая грудная клетка, до этого момента казавшаяся совершенно неподвижной, приподнялась чуть выше, наполняясь воздухом. Тяжелые, плотно сомкнутые веки на мгновение затрепетали, словно за ними уже начинали рождаться первые сны. Дракон отчаянно боролся. Он сражался с неумолимой гравитацией того темного, беззвучного мира, куда его когда-то столкнуло человеческое предательство и крайнее истощение. Каждое теплое слово Кефера теперь было для него словно глоток кристально чистого свежего воздуха, словно надежный канат, за который он упрямо цеплялся слабеющими когтями своего пробуждающегося сознания.     Кефер дрожащей рукой взял стоявшую рядом чашу с драгоценным эликсиром, который Гиксос всю ночь готовил из пыльцы редчайших небесных лилий.     — Попробуй хоть немного, — он осторожно капнул несколько капель жидкости на сухие губы Опала. — Это обязательно придаст тебе сил для последнего рывка. Я знаю, как ты невыносимо устал. Я знаю, как мучительно больно возвращаться туда, где тебя так жестоко и несправедливо обидел тот , кому ты доверял. Но посмотри на меня — я больше никогда не уйду. Я буду сидеть здесь, рядом с тобой, столько времени, сколько потребуется. Хоть целую вечность, если будет нужно.     Уши маленького дракона теперь двигались почти ритмично, чутко улавливая все тончайшие интонации в голосе фараона. Опал определенно узнавал этот глубокий голос. Это был тот самый знакомый звук, который когда-то согревал его в самые холодные и одинокие утра в клетке на арене. Тот самый голос, который он в порыве отчаяния однажды решил забыть навсегда, чтобы просто перестать чувствовать эту невыносимую душевную боль. Но теперь в этом голосе не осталось ни капли «государственной важности» или прежней холодной отстраненности — в нем теперь звучала только чистая, концентрированная любовь и бесконечное, искреннее раскаяние человека перед другом.     Внезапно тонкие пальцы Опала, скрытые под густым мехом лежанки, слабо, но ощутимо сжались, сминая дорогую ткань. Длинный хвост существа, до этого момента безвольно лежавший серой, безжизненной лентой, чуть заметно качнулся из стороны в сторону. Это была самая первая реальная физическая активность за многие бесконечные дни комы, не связанная с автоматическим дыханием организма. Это была попытка движения, попытка заявить о своем присутствии в этом мире.     — Молодец, мой самый храбрый и верный воин, — Кефер склонился к нему совсем низко, так что его горячее дыхание коснулось чешуйчатой щеки дракона. — Ты оказался во сто крат сильнее, чем любая Тень Погибели. Ты — истинный Хранитель, и твоя природа — это чистый свет, а такой свет, как я теперь знаю, невозможно погасить окончательно, пока в сердце живет хоть искра надежды.     Опал снова глубоко вздохнул, и на этот раз его вдох был необычайно жадным и полным, словно он заново, с удивлением, пробовал на вкус воздух Золотого города — воздух той свободы, которую ему наконец-то подарили по-настоящему, без всяких условий и решеток. Его уши окончательно замерли в вертикальном, напряженном положении, чутко и профессионально сканируя всё пространство вокруг. Он наконец-то чувствовал себя в полной, абсолютной безопасности. Он чувствовал надежное тепло тех самых рук, которые больше не сжимали рукоять меча, а лишь нежно оберегали его покой.     Кефер впервые за долгое время искренне улыбнулся сквозь горькие слезы, которые он больше даже не пытался скрывать от самого себя. Он ясно видел, как жизнь медленно, капля за каплей, наполняет этот некогда изможденный и пустой сосуд силой. Опал еще не открыл своих глаз, он еще не вернулся в эту реальность полностью, но незримый мост между ними был наконец-то восстановлен. Каждое малейшее движение его чутких ушных раковин было для фараона коротким, но ясным «я слышу тебя» в ответ на все его бесконечные ночные признания и мольбы.     В ту благословенную ночь великий фараон впервые за очень долгое время забылся коротким, но удивительно спокойным и глубоким сном, просто положив голову на край лежанки рядом со своим другом. И в этом сне ему ясно казалось, что над спящим городом снова величественно парит мягкое опаловое сияние, и на этот раз оно уже не было таким бесконечно одиноким и печальным. А маленький Опал, продолжая едва заметно двигать ушами в такт мерному дыханию спящего рядом Кефера, в самой глубине своего сердца окончательно решил, что этот странный мир людей, несмотря на все его многочисленные несовершенства, ошибки и злобу, всё же стоит того, чтобы в него вернуться и остаться здесь навсегда. Порог вечного небытия был наконец перейден в обратную сторону. Истинный Хранитель медленно, но верно возвращался к себе домой.