Часть 24

      Золотой чертог правителей Египтуса веками привыкал к монументальному величию и торжественной, почти осязаемой тишине, которую лишь изредка дерзко нарушал ритмичный лязг тяжелых доспехов гвардейцев или приглушенный, многоголосый гул государственных совещаний. С тех самых пор, как маленький Лео окончательно поселился в личных покоях верховного монарха, эта тишина в коридорах стала еще более глубокой, приобретя оттенок благоговейного трепета. Ребенок, носивший в своей душе мудрость древнего Хранителя и неподъемную тяжесть совсем недетских испытаний, долгое время напоминал окружающим изящное, неподвижное изваяние из лазурита: серьезный, предельно сосредоточенный и неизменно следующий за Кефером по пятам, словно верная тень. Его преувеличенная серьезность была его единственной надежной броней, его личным способом контролировать окружающий мир, который когда-то, в прошлой жизни, причинил ему столько невыносимой, жгучей боли.     Сам Золотой фараон постепенно привык к такому поведению своего подопечного. Он искренне ценил поразительную рассудительность Леона, его вдумчивые, тихие вопросы о законах Египтуса и его почти взрослую, безупречную дисциплину, которой позавидовали бы лучшие легионеры. Однако жизнь — штука крайне непредсказуемая, особенно в те моменты, когда в дело внезапно вступает подавленная детская натура, которая наконец-то, вопреки всем травмам, почувствовала себя в абсолютной, непоколебимой безопасности под крылом могучего покровителя. Глубинные инстинкты ребенка, долгое время находившиеся в спячке из-за страха и боли, начали пробуждаться, требуя своего выхода в мир, и это пробуждение обещало стать поистине легендарным для всех обитателей цитадели.     Все началось в одно ослепительно солнечное утро, когда владыка сосредоточенно готовился к торжественному приему высокопоставленных послов из далеких южных провинций. Монарх стоял перед массивным бронзовым зеркалом, пока умелые слуги бережно закрепляли на его широких плечах тяжелое золотое оплечье, сверкающее в лучах света. Лео, как обычно, мирно сидел неподалеку на низком мягком пуфе, задумчиво вертя в маленьких руках своего верного деревянного сокола, ставшего его неизменным спутником.     — Лео, чудо моё, ты случайно не видел мою парадную церемониальную печатку? — рассеянно поинтересовался Кефер, оглядывая комнату. — Я точно помню, что оставил её на мраморном столике у самого окна, но сейчас там почему-то находится лишь пустое блюдо для свежих фруктов.     Синеволосый мальчик медленно поднял на него свои небесно-голубые глаза. К удивлению фараона, в них не обнаружилось привычного серьезного смирения или тихой печали. Напротив, в самой глубине лазурных зрачков задорно плясали крошечные, озорные искорки, которых правитель раньше никогда не замечал у этого ребенка.     — Печатку? — вкрадчиво переспросил мальчик, и его голос подозрительно и мелко дрогнул от сдерживаемого волнения. — Хм... Это очень странно. Может быть, её втихомолку утащил какой-нибудь очень важный, очень деловитый и очень золотой жук-скарабей, решивший приобщиться к власти?     Кефер на мгновение замер, заинтригованный необычным тоном воспитанника. Он медленно и плавно обернулся к ребенку, пытаясь разгадать эту новую загадку. Леонард сидел идеально прямо, сохраняя достоинство принца, его забавный синий хвостик на макушке выглядел безупречно аккуратным, но уголки его губ неудержимо и предательски ползли вверх, выдавая истинные чувства.     — Жук-скарабей, говоришь? — Кефер в недоумении приподнял бровь, едва сдерживая ответную улыбку. — И куда же, по-твоему, этот дерзкий жук мог запрятать столь массивный символ императорской власти?     — Я где-то слышал, — заговорщицким, таинственным шепотом произнес Лео, подавшись вперед, — что придворные скарабеи просто обожают прятать блестящие ювелирные вещицы в... хозяйских парадных сандалиях, чтобы те всегда были поближе к делу.     Монарх недоверчиво посмотрел вниз, на свои ноги. Действительно, из его роскошной сандалии, богато украшенной драгоценными камнями, вызывающе торчал край тяжелого золотого кольца с императорским гербом. Фараон искренне усмехнулся, ловко достал печатку и лишь молча покачал головой, глядя на хихикающего ребенка.     — Чрезвычайно странный и своенравный жук, — констатировал Кефер, надевая перстень. — Искренне надеюсь, что в следующий раз он не решит торжественно спрятать мою корону в глубоком пруду с цветущими лотосами, иначе нам придется объявлять масштабную подводную экспедицию.     Это была первая ласточка грядущих перемен. С того самого памятного дня «серьезный и печальный княжич» словно бесследно испарился, уступив место маленькому, неугомонному сорванцу, чья жизненная энергия теперь била неиссякаемым ключом. Оказалось, что Лео, внезапно осознавший свою безнаказанность и безграничную любовь покровителя, обладая природной ловкостью молодого дракона и абсолютной бесшумностью тени, способен на такие хитроумные шалости, которые ставили в полный тупик весь мудрый Правящий Совет.     Через два дня после забавного случая с кольцом, во время торжественного официального обеда, суровый воин Сет внезапно и громко поперхнулся элитным вином. Грозный Бог, чье лицо обычно выражало лишь холодную решимость и суровость, вдруг густо побагровел и начал яростно вытирать свои длинные усы шелковой салфеткой. Выяснилось, что в его массивном кубке вместо дорогого красного нектара оказалась обычная холодная вода, густо подкрашенная терпким соком свеклы, а на самом дне плавала маленькая, аккуратно свернутая записка.     Надпись, сделанная нетвердым, но старательным детским почерком, гласила: «Для самого сильного и грозного воина Египтуса — самый полезный и витаминный напиток для укрепления духа!»     Весь обеденный зал в ту же секунду замер в гробовом молчании, ожидая неминуемой вспышки гнева. Кефер с опаской посмотрел на Лео. Мальчик сидел на своем высоком стуле с крайне серьезным видом, сосредоточенно ковыряя серебряной вилкой в тарелке с засахаренными финиками, но его маленькие плечи мелко и часто дрожали от отчаянно подавляемого смеха. Сет, к величайшему удивлению всех присутствующих, вовсе не взорвался яростью. Он внимательно посмотрел на ребенка, затем еще раз перечитал записку и вдруг неожиданно громко и раскатисто хохотнул, с силой хлопнув ладонью по дубовому столу.     — Ну погоди у меня, мелкий и хитрый ястреб! — пробасил он, сверкнув глазами в сторону Лео. — В следующий раз, когда ты будешь меньше всего этого ожидать, я подброшу в твою мягкую пижаму целую ораву сонных и очень щекотливых кузнечиков! Посмотрим, как ты запоешь тогда!     Но маленького озорника было уже практически не остановить. Он наконец-то в полной мере почувствовал пьянящий вкус свободы и искренней радости. Шалости незаметно стали его новым способом продуктивного общения, его уникальным языком безграничного доверия к окружающим. Он мастерски «крал» важные связки ключей у Гиксоса, заменяя их на сухие веточки омелы, перевязанные ленточками; он незаметно связывал шнурки на сандалиях Рамзеса и Аписа, пока те самоотверженно дремали на посту, так что бедные воины при попытке резко встать по тревоге едва не падали носами в раскаленный песок.     Золотой фараон наблюдал за этой метаморфозой с нарастающим изумлением и глубоким внутренним удовлетворением. Ему было крайне непривычно, но бесконечно приятно видеть Лео таким — шумным, стремительно бегающим по гулким коридорам, прячущимся за вековыми колоннами и задорно кричащим. Но больше всего монарха поразило то, как радикально изменилась общая атмосфера в самом дворце. Многолетняя суровость закаленных воинов начала стремительно таять под натиском детского смеха. Гвардейцы теперь не просто стояли бездушными истуканами, а весело переглядывались друг с другом, втайне гадая, откуда в следующий раз внезапно выпрыгнет Лео или какую очередную хитроумную «ловушку» он приготовил для своих «жертв».     Пик этого безудержного озорства пришелся на день заседания Большого Совета, когда решались судьбы провинций. Кефер величественно восседал на своем троне, вдумчиво обсуждая важный указ о масштабном строительстве новых храмов в дельте Нила. Вдруг он почувствовал нечто совершенно странное и постороннее. Что-то невероятно мягкое, щекотное и пушистое коснулось его обнаженной лодыжки под тяжелой тканью одеяния. Фараон героически сохранил абсолютно невозмутимое выражение лица, продолжая слушать докладчика, но краем глаза всё же заметил, как из-под его массивного золоченого кресла медленно и очень осторожно высунулась маленькая ладошка. Она была вооружена тем самым длинным пером белой цапли, которым когда-то давно сам Кефер в шутку щекотал Лео в его покоях.     Мальчик, очевидно, решил, что настало идеальное время вернуть старый долг с процентами.     Владыка почувствовал, как предательски щекотное перышко начало свой неспешный путь вверх по его голени. Фараон изо всех сил сжал зубы, напрягая все мышцы лица, чтобы не рассмеяться прямо в лицо строгой Маат, которая в этот самый момент пафосно докладывала о состоянии судебных законов.     — Да, Маат, я... кхм... полностью и безоговорочно согласен с твоими мудрыми выводами, — с трудом выдавил из себя Кефер, когда перо достигло чувствительной подколенной ямки. Его величественный голос подозрительно дрогнул и сорвался на высокой ноте.     Маленький Леон, скрытый под массивным троном, судя по приглушенной возне и сопению, явно наслаждался триумфальным моментом. Он прекрасно знал, что в такой официальной обстановке фараон просто не может прервать совет и наказать его, а потому пользовался своей временной безнаказанностью на полную катушку, продолжая изощренную пытку перышком.     Наконец, Кефер всё же не выдержал этого испытания. Он резко, под недоуменными взглядами советников, нагнулся, решительно просунул руку в пространство под троном и за шиворот, словно котенка, вытащил оттуда заливисто хихикающего Лео. Мальчик был с ног до головы в дворцовой пыли, с зажатым в зубах пером и совершенно счастливым, сияющим выражением лица, которое невозможно было подделать.     — Похоже, уважаемые советники, у нас в цитадели завелся очень наглый, крайне скрытный и совершенно неуловимый «Пернатый Ужас», — торжественно объявил Кефер опешившим и замершим чиновникам, поднимая ребенка повыше.     Исида рассмеялась первой, нарушив протокол, а за ней волну веселья мгновенно подхватили и остальные присутствующие. Лео, оказавшись на всеобщем обозрении, нисколько не смутился и не испугался. Он гордо выпрямился, картинно отряхнул свои запыленные коленки и с самым серьезным видом заявил:     — Это была внеплановая и секретная проверка бдительности верховного фараона в условиях повышенной опасности! Должен констатировать, что наш Фараон прошел проверку лишь на три с минусом. Слишком долго терпел вражескую диверсию под самым носом!     Кефер с теплотой посадил мальчика к себе на колени, прямо поверх государственных свитков. В этот миг он окончательно понял, что все эти шалости и проказы — самое лучшее, неопровержимое доказательство того, что израненная душа Лео наконец-то полностью исцелилась. Его внутренний мир больше не сжимался в испуганный комок при виде посторонних людей. Ребенок перестал быть молчаливой «тенью» не потому, что стал меньше любить своего покровителя, а потому, что наконец-то научился безоговорочно доверять всему этому огромному миру вокруг.     — Ты абсолютно неисправим, мое маленькое чудо, — шепнул Кефер ему на ухо, нежно прижимая к своей груди и чувствуя быстрое биение детского сердца. — Но я тебя официально предупреждаю: если завтра я найду в своей императорской короне живую и мокрую лягушку, я лично заставлю тебя выучить наизусть триста страниц самых нудных древних гимнов!     — Лягушку? — Лео задумчиво прикусил губу, и в его глазах снова зажглись коварные огоньки. — Хм... Это просто отличная, гениальная идея, Кефер! Я как раз сегодня утром видел одну очень симпатичную, крупную и невероятно прыгучую в пруду с лотосами. Она ярко-зеленая и, кажется, очень хочет пожить во дворце!     Фараон тяжело вздохнул, представляя последствия, но в этом вздохе было столько искренней, всепоглощающей любви, что её с лихвой хватило бы на весь огромный Египтус. Золотой дворец больше не был холодным, безжизненным памятником древнему величию и строгому этикету. Он наконец-то стал Домом. Настоящим, живым домом, где даже самые суровые и серьезные правители могут позволить себе искренне смеяться, а маленькие Хранители — просто быть обычными детьми, которым разрешено немножко шалить и баловаться под защитой самого жаркого солнца.     Поздним вечером, когда неугомонный Лео наконец-то угомонился и крепко заснул , Кефер случайно нашел в кармане своего домашнего халата маленькую, искусно вырезанную деревянную фигурку сокола. К тонкой лапке птицы была привязана шелковая ниточка с короткой запиской: «Ты самый лучший старший брат во всех мирах. Даже если ты бываешь немножко скучным, когда слишком долго и нудно говоришь о налогах и храмах. Твой Лео».     Владыка Египтуса тепло улыбнулся и бережно положил фигурку на свой прикроватный столик. В этот момент он осознал, что готов встретиться с любыми лягушками в своей короне, лишь бы этот звонкий детский смех больше никогда, ни при каких обстоятельствах не покидал древних стен его преображенного дворца. Это была маленькая победа жизни над тьмой прошлого, и Кефер был намерен оберегать это хрупкое счастье всеми силами, на которые был способен Золотой фараон. Теперь их путь был освещен не только светом Ра, но и сиянием этой маленькой, исцеленной души, которая учила взрослых воинов заново открывать в себе способность радоваться простым мелочам.