Часть 23

      Погожий солнечный полдень в благоухающих садах дворцового комплекса обычно был наполнен лишь ленивым, усыпляющим жужжанием золотистых пчел и мерным, успокаивающим рокотом фонтанов, чьи струи рассыпались мириадами искр. Маленький Леон, облаченный в свою любимую небесно-голубую тунику, мирно сидел на шелковистой изумрудной траве неподалеку от своего покровителя, который сосредоточенно просматривал важные государственные донесения, удобно расположившись в густой тени раскидистой древней сикоморы. Мальчик был полностью, всем своим существом поглощен увлекательной игрой: он старательно выстраивал из гладких, прогретых солнцем речных камешков миниатюрную крепость для своего верного деревянного сокола. Его забавный синий хвостик на макушке смешно подергивался от предельного усердия, а на обычно бледных щеках впервые за долгое время проступил здоровый, нежный румянец.     Однако вся эта идиллия изменилась в одно жуткое мгновение, когда покой сада был безжалостно разорван. Воздух прорезал отчаянный, захлебывающийся крик, до краев наполненный первобытным, леденящим кровь материнским ужасом, от которого содрогнулись даже вековые деревья.     — Помогите! Умоляю, спасите моего сына! Мой маленький Ири тонет!     Пронзительный вопль донесся со стороны Дальнего пруда — глубокого декоративного водоема, чьи крутые берега были выложены коварным, скользким мрамором, а глубина в самом центре достигала нескольких человеческих ростов. Там, среди густых, колышущихся зарослей папируса, молодая служанка в безумном ужасе металась по кромке воды, в бессилии протягивая руки к середине пруда, где над зеркальной поверхностью лишь на мгновение мелькала крошечная ладошка и испуганно выпученные глаза четырехлетнего ребенка. Бедное дитя совершенно не умело плавать, и тяжелые, мгновенно намокшие одежды безжалостно тянули его на илистое дно, словно свинцовые гири, не оставляя шанса на спасение.     Синеволосый ребенок резко вскинул голову, и в его небесно-голубых глазах в ту же секунду что-то надломилось, вспыхнув сверхъестественным светом. Этот полный боли крик матери, теряющей в пучине самое дорогое в жизни, срезонировал с потаенными глубинами его собственного подсознания, с той самой запертой на железный замок дверью, за которой долгие циклы хранилась его собственная, глубоко запрятанная трагедия. Смутная память о родителях, которую он до этого момента не мог вызвать сознательно, внезапно отозвалась в груди острой, вспарывающей внутренности болью, пробуждая дремлющую внутри силу.     Золотой фараон вскочил на ноги, мгновенно отбросив в сторону драгоценные свитки, и со всей невероятной скоростью опытного воина бросился к водоему. Но даже его стремительности было недостаточно — он находился слишком далеко от места беды.     — Лео, ради богов, оставайся на месте! — крикнул монарх на бегу, даже не оборачиваясь назад.     Но маленький подопечный его уже не слышал. Все его хрупкое тело начало мелко и часто вибрировать от переполняющей его энергии. Тонкие пальцы до белизны суставов впились в податливую землю, и внезапно само пространство вокруг дитя исказилось, подернувшись дрожащим маревом раскаленного воздуха. То самое превращение, на которое раньше требовались долгие ритуалы и колоссальное, изматывающее напряжение воли, сейчас произошло буквально в мгновение ока, ведомое лишь чистым, незамутненным инстинктом защиты слабого.     Владыка Египтуса невольно обернулся на странный, пугающий звук — резкий хруст костей и влажный шелест мгновенно разворачивающейся чешуи — и буквально похолодел от увиденного.     Там, где еще секунду назад беззащитно сидел хрупкий ребенок в голубой одежде, теперь высился могучий Опал. Но это не был тот израненный, затравленный и измученный зверь, которого воины привыкли видеть на арене. Дракон был истинно великолепен в своей благородной ярости: его обновленная чешуя сияла ослепительным, неземным перламутром, а глаза горели тем самым праведным небесно-голубым пламенем, что и у маленького мальчика.     — Лео, нет! Остановись, заклинаю тебя! Твои раны еще не зажили! — в отчаянии закричал золотоволосый гигант, и в его голосе впервые за многие десятилетия прозвучал неприкрытый, подлинный страх. И пугался он вовсе не чешуйчатого исполина. Он смертельно боялся за само сердце мальчика. Такое резкое, стихийное и неконтролируемое перевоплощение могло окончательно выжечь его неокрепшее естество или заново разорвать только начавшие срастаться мышцы.     Но благородный ящер даже не обернулся на зов. Издав короткий, гортанный рык, который больше напоминал решительный боевой выдох, крылатый змей сорвался с места. Его движения были сверхъестественно молниеносными. Он не просто бежал — он буквально летел над самой землей, едва касаясь шелковистой травы мощными когтистыми лапами. Преодолев огромное расстояние до пруда всего в три исполинских прыжка, он, не замедляясь ни на долю секунды, тяжелым снарядом нырнул в самую гущу воды.     Всплеск от падения гиганта был колоссальным, подняв в воздух целую стену брызг. Обезумевшая от горя мать ребенка вскрикнула и без сил упала на колени, закрыв лицо руками в полной уверенности, что появившееся чудовище решило закончить то страшное дело, которое начала стихия.     Глава цитадели добежал до самого берега и замер, тяжело и прерывисто дыша. Его сердце колотилось о ребра, как пойманная в силки птица. Вода в пруду бурлила и пенилась, расходясь по поверхности тяжелыми кругами. Секунды ожидания тянулись для присутствующих как бесконечная вечность. На поверхность всплывали лишь сорванные стебли папируса и изорванные листья лотоса.     — Лео... — едва слышно прошептал правитель, и его рука непроизвольно, на одних рефлексах, сжалась на рукояти меча, хотя он прекрасно осознавал, что любое оружие здесь абсолютно бесполезно. Его охватил леденящий, парализующий ужас: что, если княжич в форме зверя не сумеет сориентироваться под темной водой? Что, если его новые, еще не окрепшие крылья намертво запутаются в коварных озерных водорослях?     Внезапно из самой темной глубины водоема показалось мягкое лазурное сияние. Толща воды словно подсветилась изнутри волшебным светом. И в следующий миг водная гладь буквально взорвалась брызгами.     Крылатый защитник вынырнул, мощно и ритмично работая широкими крыльями, чтобы удержать свой вес на плаву. В его пасти, сжатой с невероятной, почти ювелирной осторожностью — так, как кошка несет своего самого хрупкого котенка — за воротник мокрой рубашонки висел маленький Ири. Спасенный малыш плакал, громко кашлял, выплевывая воду, и беспорядочно размахивал ручонками, но самое главное — он был жив.     Дракон плавно подплыл к самому краю берега, где широкие мраморные ступени уходили глубоко в воду. Он бережно, почти благоговейно опустил ребенка на мягкую траву, прямо в дрожащие руки рыдающей матери. Женщина, в этот миг напрочь забыв о всяком страхе перед огромным ящером, неистово прижала сына к своей груди, захлебываясь в словах благодарности древним богам и... самому дракону.     Перламутровый великан попытался было выбраться на берег вслед за ними, но его жизненные силы иссякли так же внезапно, как и появились. Его мощные лапы бессильно скользили по мокрому, холодному мрамору, а тяжелые крылья обвисли, напитавшись влагой и став неподъемными. Ящер издал тихий, пронзительный и жалобный свист, и его некогда яркие глаза начали стремительно тускнеть.     — Лео! — Кефер, не раздумывая ни секунды, бросился прямо в воду, совершенно не заботясь о своих тяжелых золотых доспехах. Он обеими руками обхватил массивную голову зверя, помогая ему удержаться на поверхности и не уйти на дно. — Держись, мое бесценное чудо! Не смей уходить! Я здесь, я рядом с тобой!     Прямо в руках фараона ослепительная чешуя начала осыпаться мириадами золотистых искр. Грозная форма ящера таяла, словно весенний лед под палящим южным солнцем. Всего через несколько секунд покровитель уже прижимал к своей груди вовсе не чешуйчатого исполина, а крошечного, совершенно нагого и насквозь промокшего мальчика. Ребенок был бледен как чистый мрамор, его губы заметно посинели от холода, а дыхание было настолько слабым, что казалось почти неощутимым.     Владыка на руках вынес его на берег, на сухую, прогретую траву. Он одним резким движением сорвал с плеч свой тяжелый плащ и плотно закутал в него дитя, лихорадочно растирая его холодные, как лед, ладони.     — Прошу тебя, очнись... Лео, умоляю, открой глаза, — прерывисто шептал монарх, и его голос заметно дрожал от переполнивших его чувств.     Советники и гвардейцы, примчавшиеся на шум со всего сада, замерли в почтительном отдалении, не смея нарушить момент. Исида и Маат стояли совсем рядом, их благородные лица были белее полотна. Ученый Гиксос уже бежал к ним, на ходу лихорадочно извлекая из своей сумки самые сильные восстанавливающие эликсиры.     Маленький Леон внезапно вздрогнул всем телом. Из его легких вместе с тяжелым, судорожным вздохом вышла остававшаяся там вода. Он медленно и очень тяжело открыл веки. Его небесно-голубые зрачки с огромным трудом смогли сфокусироваться на лице склонившегося над ним Кефера.     — Там... малыш... — едва слышно прошептал ребенок, и каждое слово давалось ему с трудом. — Он так сильно плакал. Совсем... совсем как моя мама когда-то.     Фараон на мгновение оцепенел. В этих немногих словах было заключено абсолютно всё — и истинная причина его внезапного, стихийного превращения, и невыносимая боль давней утраты, и бесконечная, всепоглощающая доброта истинного Хранителя.     — Он жив, мой смелый Лео. Ты спас его, ты совершил настоящее чудо, — покровитель прижал мальчика к своему сердцу так крепко, словно пытался через это объятие передать ему всё свое тепло и всю жизненную энергию. — Ты — истинный герой нашего времени. Настоящий сын своего великого отца. Наш будущий Лорд-Защитник...     Спасенный княжич лишь слабо, уголками губ улыбнулся и снова закрыл глаза, мгновенно проваливаясь в глубокий, спасительный и целительный сон. На этот раз золотоволосый правитель больше не чувствовал сковывающего страха. В его душе царила безмерная гордость, смешанная с религиозным благоговением. Маленький мальчик, который напрочь забыл детали своей биографии, не забыл самого главного — своей истинной сути и предназначения спасать других, невзирая на собственную боль.     Служанка, всё еще неистово прижимая к себе спасенного сына, робко подошла к властителю и склонилась в самом низком, преданном поклоне, на который только была способна человеческая душа.     — Мой господин... Как мне, простой женщине, вовек отблагодарить это святое дитя?     Повелитель Египтуса посмотрел сначала на неё, а затем на спящего на его руках Леона.     — Просто иди и рассказывай об этом каждому, кого встретишь на своем пути, — тихо, но веско произнес он. — Рассказывай всем, что истинный Хранитель Золотого города наконец-то вернулся к нам. И подчеркни, что у него сердце ребенка, которое по своей широте и милосердию гораздо больше, чем весь этот огромный мир.     В этот знаменательный день в дворцовых садах больше не было слышно ни единого крика боли. Тишина, воцарившаяся после случившегося, была наполнена совершенно новым, глубоким смыслом. Гвардейцы, ставшие свидетелями самоотверженного прыжка перламутрового дракона, неподвижно стояли по стойке «смирно», отдавая воинскую честь спящему на руках фараона мальчику. Лео, сам того не осознавая, совершил то, чего не могли добиться сотни строгих указов правителя — он окончательно и бесповоротно стер в умах своего народа границу между пугающим «монстром» и «человеком».     Кефер бережно нес его обратно в прохладные покои, всем телом чувствуя, как маленькое, доброе сердце подопечного бьется теперь ровно, уверенно и спокойно. Путь к полному восстановлению памяти обещал быть долгим и непростым, но сегодня они оба совершили самый важный, решающий шаг. Ребенок вспомнил не сухие факты из прошлого, он вспомнил свою божественную суть. И это было самое великое, самое светлое чудо, которое когда-либо доводилось видеть Золотому фараону под бескрайним небом великого Египтуса. Теперь он знал наверняка: их ждет великое будущее, ведь защита и любовь наконец-то стали единым целым в руках этого маленького, но великого духом существа.