Часть 30

      Утро в величественном Золотом городе началось с крайне необычного, гнетущего и тревожного серого марева, которое казалось совершенно чужеродным для этих вечно залитых ослепительным солнцем благословенных земель Египтуса. Лео проснулся свинцовой тяжестью в голове, ощущая, как каждый звук отдается болезненным эхом в висках, но, не желая расстраивать своего старшего брата, он решил скрыть недомогание. Кефер в это время деятельно готовился к чрезвычайно важному четырехчасовому визиту в отдаленные и неспокойные провинции, и юный принц не хотел становиться для него обузой. Мальчик лишь плотнее и зябче закутался в свой тонкий шелковый плащ, стараясь унять внезапно набежавшую дрожь. Когда Золотой владыка, уже полностью облаченный в свои массивные парадные доспехи, на мгновение заглянул в личные покои наследника, чтобы нежно попрощаться, ребенок из последних сил выдавил из себя самую беззаботную и бодрую улыбку, на которую только был способен в своем состоянии.     Фараон, торопимый нетерпеливой свитой и протоколом, лишь мимоходом, в привычном жесте любви, коснулся теплой ладонью макушки своего подопечного. К сожалению, в утренней суете монарх не заметил ни странного, лихорадочного блеска в лазурных глазах мальчика, ни непривычной, почти восковой бледности его обычно румяных щек. Оставив юного принца под надежным, как ему казалось, присмотром Гиксоса — своего самого верного соратника, гениального механика и изобретателя, — правитель поспешно отбыл. Кефер был абсолютно уверен, что оставляет ребенка в заботливых и мудрых руках лучшего друга, не подозревая, какая буря уже начала разгораться в хрупком теле его младшего брата.     Обширная мастерская ученого встретила наследника привычным, размеренным гулом работающих механизмов и специфическим, терпким запахом разогретого металла и масел. Гиксос, по обыкновению целиком увлеченный созданием инновационного типа стабилизатора для магических кристаллов, лишь коротко и рассеянно кивнул Леонарду, приглашая того занять привычное рабочее место у массивного дубового верстака. Мальчик послушно опустился на табурет, стараясь изо всех сил сосредоточиться на простом задании, но окружающий мир перед его взором начал медленно и тошнотворно раскачиваться. В горле поселился колючий, мешающий дышать комок, а конечности налились неподъемной слабостью. Юный княжич чувствовал, как внутри него, в самом центре груди, копится какое-то странное, колючее и совершенно неуправляемое напряжение, но наивно списывал всё на обычную утреннюю усталость. Ни великий механик, по уши погруженный в сложнейшие математические расчеты, ни сам ребенок в тот момент не осознавали, что коварный вирус уже вовсю хозяйничает в хрупком организме, методично подтачивая его магическую и физическую защиту.     Роковой и необратимый момент наступил внезапно, когда изобретатель бережно переносил на центральный демонстрационный стол открытую колбу с концентрированной эссенцией «солнечного ветра» — субстанцией крайне нестабильной и капризной, мгновенно реагирующей на любые, даже самые минорные колебания внешнего магического поля. Именно в эту секунду Лео ощутил, как в носу невыносимо и остро защекотало. Он отчаянно попытался сдержать грядущий порыв, крепко зажал рот и нос ладонью, но разбушевавшаяся природа оказалась сильнее воли наследника. Принц нечаянно чихнул — громко, резко и надсадно. Вместе с потоком воздуха из его разгоряченных легких вырвался мощный, абсолютно неконтролируемый импульс чистого Синего Пламени, спровоцированный и усиленный начавшейся лихорадкой. Лазурная искра, подобно молнии, мгновенно преодолела разделявшее их расстояние, и лабораторию сотряс оглушительный, сокрушительный взрыв. Витрины и окна лопнули в один миг, заполнив пространство звонким дождем из острых осколков, а облако густого, едкого дыма окутало перевернутые стеллажи и уничтоженные чертежи.     Гиксос, силой ударной волны отброшенный к каменной стене, рывком поднялся на ноги, яростно отряхивая копоть и сажу со своих плеч. Его лицо буквально пылало от праведного, как ему казалось, гнева; долгие месяцы кропотливой, ювелирной работы и уникальный кристалл превратились в ничтожный пепел из-за одной нелепой и глупой случайности. Ученый не видел, да и не хотел в тот миг видеть, что Лео, окончательно обессилевший и съежившийся на холодном полу, тяжело и прерывисто дышит, а его кожа приобрела пугающий, мертвенно-серый оттенок. Изобретатель, привыкший воспринимать юного принца как равного и ответственного партнера по научным изысканиям, набрал в грудь побольше воздуха, собираясь обрушить на него весь поток накопившихся упреков.     — Леон! — в неистовой ярости выкрикнул механик, широким жестом указывая на дымящиеся руины своего великого детища. — Ты хоть на долю секунды задумываешься о том, что ты наделал? Твоя вопиющая безответственность уничтожила плод моих многомесячных трудов! Я согласился приглядеть за тобой по личной просьбе Кефера, но это вовсе не дает тебе права превращать мою мастерскую в игровую площадку для своих неконтролируемых вспышек! Это просто недопустимо для наследника!     Договорить свою гневную тираду он, к счастью, не успел. Массивные дубовые двери лаборатории с грохотом распахнулись, ударившись о стены, и на пороге возник Золотой фараон. Его дипломатический визит завершился гораздо раньше срока; чуткое сердце правителя, связанное с душой брата незримыми, но прочными нитями магии, забилось в тревожном, неровном ритме задолго до того, как его колесница пересекла городские ворота. Почувствовав неладное на ментальном уровне, монарх бросился прямиком в здание мастерских. Увидев масштаб разрушений и услышав незаслуженно резкий, гневный тон своего соратника, Кефер мгновенно оценил ситуацию — но совершенно не так, как того ожидал ошарашенный ученый.     — Замолчи немедленно, Гиксос! — голос верховного владыки прозвучал подобно удару небесного грома, заставив мастера осечься на полуслове и невольно втянуть голову в плечи. Правитель в несколько стремительных шагов преодолел расстояние до забившегося в угол, дрожащего ребенка и почти упал перед ним на колени. Его ладонь легла на пылающий лоб Лео, и волевое лицо фараона исказилось от нескрываемой боли и сострадания. — Посмотри на него внимательнее! Ты настолько ослеплен своими бездушными шестеренками и кристаллами, что не видишь очевидного — ребенок едва дышит, сгорая от страшного жара? Он серьезно болен, Гиксос. И этот прискорбный взрыв — не его вина, а наша общая, непростительная оплошность. Моя — потому что утром не разглядел беды, твоя — потому что не почувствовал страдания того, кто был рядом. Пристыди себя сам в тишине, прежде чем сметь винить того, кто в этот час остро нуждается в твоей защите и милосердии.     Механик замер на месте, словно пораженный молнией, глядя на свои руки, покрытые черной гарью. Весь его гнев в одно мгновение испарился, сменившись ледяным, удушающим чувством глубокого стыда и раскаяния. Он посмотрел на изможденное, бледное лицо маленького Хранителя и с ужасом осознал, какую вопиющую несправедливость едва не совершил в порыве профессионального эгоизма. Пока ученый стоял, оглушенный собственным горьким прозрением, Золотой фараон бесконечно бережно подхватил наследника на руки. Кефер прижал его к своей широкой груди, надежно укрывая полой своего алого плаща, и решительным, быстрым шагом направился прочь из разоренной лаборатории, держа путь в сторону своих личных, охраняемых покоев.     Достигнув святая святых дворца, верховный правитель самолично уложил подопечного в свою огромную постель из сандалового дерева. Он не доверил это деликатное дело слугам или лекарям; его могучие руки действовали с невероятной, почти материнской нежностью, избавляя измученного ребенка от пропитанной дымом и потом туники. Покровитель заботливо укутал принца в несколько слоев мягких одеял из тончайшей шерсти высокогорных овец, стараясь всеми силами унять крупную дрожь, неустанно сотрясавшую маленькое тело. Весь остаток этого бесконечного дня и всю последующую, невыносимо долгую ночь монарх не отходил от кровати ни на единый шаг. Он собственноручно, с величайшей осторожностью смачивал пересохшие, потрескавшиеся губы синеволосого княжича прохладной водой, менял ледяные компрессы на его пылающем лбу и терпеливо вливал в него капля за каплей горькие целебные отвары.     Эти снадобья, приготовленные в спешке из самых редких и сильнодействующих трав, теперь приносил сам Гиксос. Изобретатель входил в комнату бесшумно, словно бесплотная тень, не смея даже на мгновение поднять глаз на своего сурового повелителя. Он чувствовал себя бесконечно виноватым за свою минутную вспыльчивость и непростительную невнимательность к состоянию ребенка. Каждый раз, дрожащими руками передавая чашу с новым лекарством, ученый задерживался у постели на краткий миг, безмолвно и отчаянно моля взглядом о прощении. Кефер принимал эти подношения с холодным, суровым кивком, видя и признавая искреннее, глубокое раскаяние старого друга, но не спеша облегчать его ношу словами.     Болезнь принца оказалась коварной, агрессивной и затяжной. Внутри Леона бушевало пробужденное Синее Пламя, которое, вступая в яростный конфликт с физической лихорадкой, вызывало короткие, пугающие вспышки лазурного света прямо под шерстяными одеялами. В моменты тяжелого бреда ребенок метался по подушкам, тихая, надрывная мольба о помощи то и дело срывалась с его сухих губ. В такие страшные минуты предводитель Египтуса клал свои широкие, излучающие покой ладони на грудь и лоб наследника, осторожно направляя поток своей собственной, чистой и стабильной золотой энергии, чтобы гармонизировать бушующий внутри мальчика пожар. Он неустанно нашептывал слова утешения, рассказывал древние, полузабытые сказки о великих героях прошлого и далеких звездах, создавая вокруг постели больного непроницаемый кокон спокойствия, сквозь который не могла пробиться липкая тьма недуга.     На второй день простуда достигла своего критического пика. Дыхание юного героя стало пугающе свистящим, а бред — почти непрерывным и бессвязным. Гиксос, используя все свои обширные познания в алхимии и механике, в рекордно короткие сроки создал уникальный портативный ингалятор, распыляющий целебные пары эфирных масел, облегчающих надрывный кашель. Под неусыпным, круглосуточным надзором лучшего медика цитадели и благодаря мощной духовной защите Золотого фараона, кризис наконец был минован. Жар начал медленно, неохотно спадать, а кожа принца постепенно приобрела здоровый, нежно-розоватый оттенок вместо прежней мертвенной бледности, что позволило Кеферу впервые за долгое время облегченно выдохнуть.     Наступило тихое утро третьего дня. Первый робкий солнечный луч пробился сквозь щель в тяжелых портьерах, осветив мириады золотистых пылинок, танцующих в воздухе. Лео медленно, с заметным трудом приоткрыл тяжелые, припухшие веки. Липкий туман, застилавший его сознание долгие и мучительные часы, наконец окончательно рассеялся, и в его глазах снова затеплился разумный, тихий и бесконечно спокойный свет жизни. Первое, что ощутил маленький княжич, придя в себя — это знакомое, надежное и такое родное тепло чьей-то большой руки, крепко, но бережно сжимающей его ладонь, словно якорь в бушующем море.     Он с трудом повернул голову на подушке и увидел Кефера. Фараон всё так же неподвижно сидел в кресле у самого изголовья; его парадные доспехи были давно сняты, а лицо хранило глубокие, неизгладимые следы тяжелой усталости и нескольких бессонных ночей, проведенных на страже. Вокруг глаз правителя залегли темные тени, но когда он внезапно заметил осознанный, ясный взгляд своего подопечного, его суровое лицо мгновенно и чудесным образом преобразилось. В этом ответном взгляде монарха было сосредоточено столько бесконечной нежности, непередаваемого облегчения и чистой любви, что Лео невольно, слабо улыбнулся в ответ, чувствуя себя наконец-то в полной, абсолютной безопасности.     — Ты наконец вернулся к нам, — едва слышно прошептал монарх, благоговейно целуя тонкие пальцы ребенка. — Больше ничего не бойся, мой маленький сокол. Гром внутри тебя окончательно утих, и черная буря миновала. Ты дома, под моей защитой, и я больше никогда и никуда тебя не отпущу одного, пока ты сам того не пожелаешь.     В дверях покоев в этот момент замер Гиксос, бережно держа в руках поднос с чашей легкого, ароматного бульона. Увидев, что его маленький друг и принц наконец пришел в себя, механик облегченно и громко выдохнул, и на его измученном лице впервые за три дня появилась робкая, но искренняя улыбка. Он прекрасно знал, что впереди их всех ждет еще долгое и трудное восстановление сил, но самое страшное и роковое уже осталось позади — там, в дымящихся руинах лаборатории, где слепой гнев вовремя уступил место божественному милосердию. Тот магический взрыв не разрушил их дружбу, а напротив, стал началом еще более глубокого, преданного и нерушимого доверия между ними тремя. Теперь юный наследник Леон твердо знал на всю оставшуюся жизнь: даже когда его собственное внутреннее пламя оборачивается против него самого, рядом всегда, неизменно найдется великий золотой свет, готовый без раздумий принять этот сокрушительный удар на себя.