Часть 29

Вечерний сумрак, густой и прохладный, мягко окутал личные покои верховного фараона, постепенно превращая изысканные золотые инкрустации на стенах в мерцающие путеводные огни, отражающие блики редких масляных ламп. Кефер неподвижно сидел в своем глубоком кресле, обитом кожей пустынных ящеров, и с нескрываемым теплом наблюдал, как юный принц Лео увлеченно расставляет на низком столике из сандалового дерева недавно купленные на городском рынке оловянные фигурки. В какой-то момент правитель поймал себя на щемящей мысли, что, несмотря на всю мудрость, магическую мощь и духовную зрелость мальчика, он до сих пор не знает самых простых, фундаментальных вещей о его прошлой земной жизни. История Леонарда до того рокового, страшного дня, когда Кефер нашел его в эпицентре магической воронки, была плотно покрыта туманом боли и милосердного забвения, который они оба старались не бередить лишний раз без крайней нужды. Но сегодня, когда во дворце воцарился истинный, почти осязаемый покой, владыка почувствовал, что пришло время восполнить этот пробел и вернуть наследнику частицу его собственной идентичности.     — Лео, чудо моё синеглазое, — негромко и ласково позвал монарх, привлекая внимание своего подопечного, который как раз выстраивал кавалерию в боевой порядок. — Мы так много времени уделяем разговорам о твоем великом будущем, о твоем обучении у мастеров и контроле над Синим Пламенем... Но сегодня я внезапно осознал, что в наших официальных летописях до сих пор нет той самой даты, которую мы могли бы всем Египтусом праздновать как день твоего рождения. Скажи мне, маленький Хранитель, если твоя память позволит тебе заглянуть за завесу... сколько тебе лет на самом деле? И когда наступает тот священный день, в который этот мир впервые услышал твой звонкий голос?     Мальчик мгновенно замер, и его тонкая рука с зажатым в ней миниатюрным оловянным копьем медленно, почти безвольно опустилась на мягкий ворс ковра. Принц поднял на Кефера задумчивый, подернутый дымкой далеких воспоминаний взгляд, в котором на мгновение отразилась вся печаль его долгого пути. Лазурный хвостик волос на его макушке замер, словно ловя тонкие сигналы из безвозвратно утраченного прошлого. Лео крепко прикусил нижнюю губу, отчаянно пытаясь пробиться сквозь те ментальные заслоны и барьеры, которые его собственная психика воздвигла многие циклы назад, чтобы защититься от невыносимого горя и одиночества. Это было не просто воспоминание, а попытка собрать по кусочкам осколки разбитого зеркала своей жизни.     — Я... я не могу сказать тебе точно, Кефер, — голос Хранителя прозвучал непривычно тихо, с отчетливым оттенком взрослой, глубокой грусти. — Всё то, что существовало до этих страшных сетей и арены, кажется мне теперь очень далеким, почти чужим сновидением. Но я отчетливо помню один теплый вечер... Это было еще до того, как случилось моё болезненное обращение и я стал Опалом. Дома был большой праздник. Помню, как папа поднял меня высоко на руки, к самому небу, и сказал, что теперь я стал совсем большим и сильным, потому что мне исполнилось ровно семь лет. Семь. А потом... потом внезапно начался вечный холод, и время для меня словно остановилось. Я не умел считать дни в той бесконечной темноте и тесноте, я просто задыхался и ждал, когда же эта тупая боль наконец закончится.     Кефер почувствовал, как в его собственной груди больно защемило от осознания того, сколько бесконечно долгих месяцев, а может и лет, этот маленький герой провел в жутком безвременье страха и физических мучений. Фараон бесшумно поднялся, подошел к мальчику и сел рядом с ним прямо на ковер, по-простому, как равный, положив тяжелую ладонь ему на плечо в знак поддержки. Его ум лихорадочно работал: он знал, что в тех темных мирах, где Лео был рожден, время течет по иным, искривленным законам, и семь лет там могли превратиться в десятилетие здесь, в солнечном Египтусе.     — А сам день твоего рождения, Лео? — мягко и настойчиво спросил монарх, заглядывая в глаза ребенку. — Неужели ты навсегда забыл и его, среди тех теней?     — Нет, это знание я храню как самое дорогое сокровище, — княжич слабо, но искренне улыбнулся, и в глубине его зрачков на мгновение вспыхнул теплый, живой огонек. — Моя мама всегда любила говорить, что мой личный день наступает в самый разгар великого разлива Нила, когда вода становится ослепительно золотой от щедрого солнца и несет новую жизнь всей измученной жаждой земле. Это четырнадцатый день месяца Мехир. Она часто пересказывала мне, что в ту самую ночь небо над нашим домом буквально раскололось от яростных молний, и я родился вместе с великой, очищающей бурей. Поэтому она всегда шутила, что у меня внутри вечно живет маленький гром, который когда-нибудь обязательно заявит о себе всему огромному миру.     Золотой фараон внезапно замер, пораженный этим неожиданным откровением до самой глубины души. Его пальцы невольно сжались на плече мальчика, а по спине пробежал странный холодок мистического узнавания. Четырнадцатый день Мехира... В древних, покрытых священной пылью веков летописях Египтуса эта дата всегда выделялась особым, сакральным знаком власти. Это был День Пробуждения Стихий — уникальное время, когда тонкая грань между миром смертных и вечной обителью богов истончается до предела, позволяя чистой энергии природы течь свободно и беспрепятственно. Теперь Кеферу стало кристально ясно, почему именно в этом хрупком ребенке Синее Пламя нашло столь идеальный, резонирующий и мощный сосуд. Принц Лео был рожден в момент абсолютного планетарного энергетического пика; он сам был органичной частью той небесной бури, которую теперь с таким трудом, но достоинством носил в себе.     Но больше всего сердце фараона тронуло вовсе не это магическое совпадение, а то, с какой беспредельной, почти фанатичной бережностью и любовью Лео хранил в памяти это крошечное, казалось бы, знание. Эти несколько цифр и образов были его последней тонкой ниточкой, связывающей израненную душу с ласковыми руками матери и уверенным голосом отца. В огромном, пугающем и поначалу чужом для него мире Золотого города этот четырнадцатый день Мехира оставался его единственным личным якорем, неоспоримым доказательством того, что он — настоящий, живой человек, что он был бесконечно любим еще задолго до того, как стал Хранителем.     — Значит, гром, говоришь... — Кефер с нежностью притянул наследника к себе, надежно укрывая его своим тяжелым золотым плащом от вечерней прохлады. — Твоя мама была необычайно мудрой и прозорливой женщиной, Лео. Она уже тогда знала, какая колоссальная, первобытная сила спит в её маленьком сыне. Но давай попробуем посчитать вместе, отбросив погрешности течения времени в иных мирах. С того знаменательного дня, как ты оказался здесь, под моей защитой, прошло уже немало циклов. Если мы прибавим те годы, что ты провел в тени забвения, и учтем то, как стремительно ты растешь и развиваешься сейчас, получая мою энергию...     Фараон внимательно, с долей профессионального врачебного интереса посмотрел на подопечного. Несмотря на то, что Лео всё еще выглядел совсем юным и порой по-детски беззащитным, в его чертах за последний месяц появилось нечто принципиально новое — твердость подбородка и глубина взгляда. Кефер ясно вспомнил недавние слова Гиксоса о том, что то раннее, насильственное и болезненное обращение в Опала могло на долгое время законсервировать физическое развитие человеческого тела. Страшный стресс и раны словно «заморозили» его в состоянии вечного ребенка, пока душа вела отчаянную борьбу за элементарное выживание. Только сейчас, в тепле и безопасности, природа начала брать свое, наверстывая упущенное с невероятной скоростью.     — Знаешь, — задумчиво и веско произнес Кефер, — судя по твоим успехам в учебе, по тому, как ты вытянулся за последний месяц, и по количеству сменившихся разливов Нила... Я глубоко убежден, что мы не ошибемся ни на йоту, если официально провозгласим: в твой следующий четырнадцатый день Мехира тебе исполнится ровно десять лет. Десять — это поистине прекрасный, знаковый возраст для принца Египтуса. Это тот самый порог, когда гром внутри тебя окончательно превращается в осознанную, созидательную силу, а маленький мальчик начинает осознавать себя будущим великим защитником своего народа.     Лицо юного принца буквально засияло, стоило ему услышать эту заветную цифру. Десять лет! В его детских глазах это был возраст настоящего, состоявшегося героя, почти взрослого и опытного воина, которому доверяют важные поручения. Лео мгновенно выпрямил спину, расправил плечи, и его призрачные лазурные крылья на краткое мгновение ярко проявились за спиной, мерцая и пульсируя в такт его радостному, частому сердцебиению.     — Десять полных лет... — восторженным эхом повторил княжич, словно пробуя новое слово на вкус и находя его восхитительным. — Значит, я уже действительно совсем большой? И я смогу отмечать свой собственный день рождения вместе с тобой, Кефер? Здесь, в нашем общем доме, на глазах у всех?     — Не просто тихо отмечать, Лео, — фараон крепко и нежно поцеловал его в макушку, вдыхая запах его волос. — Мы устроим для тебя такой грандиозный, величественный праздник, какого Египтус не видел со времен закладки первых камней в основание великих пирамид. В четырнадцатый день месяца Мехир весь Золотой город, от мала до велика, будет славить своего любимого принца. Теперь мы твердо знаем, кто ты, сколько тебе лет и когда наступает твое истинное время силы. Твоя тонкая ниточка из туманного прошлого сегодня окончательно превратилась в прочный золотой канат, который надежно держит тебя здесь, рядом со мной, в мире живых.     Леон всем телом прижался к брату, чувствуя, как последние, самые горькие капли неопределенности и внутреннего одиночества навсегда исчезают в лучах этой любви. Теперь у него было абсолютно всё, что нужно для счастья: имя, признанный возраст, великая судьба и настоящая семья, которая приняла и полюбила его историю целиком. Он заснул в тот вечер с безмятежной улыбкой на губах, твердо зная, что когда великий Нил снова станет золотым от лучей Ра, он встретит свои десять лет как самый счастливый и защищенный ребенок во всех обитаемых мирах. А Кефер еще очень долго не гасил лампу, любуясь спящим десятилетним героем и давая себе священную клятву перед лицом богов: каждый следующий четырнадцатый день Мехира станет для этого мальчика днем абсолютного, незамутненного счастья, которое с лихвой искупит каждую секунду его былой, несправедливой боли.