19

19

Скорпиус готовится к разговору два дня. Точнее, нет. Скорпиус два дня готовится к «Ромео и Джульетте», а Роза Уизли выдаёт ему план антикризисного управления, чем сильно портит драматическую ценность его внутреннего состояния. — Если они скажут «никакой Уизли-Грейнджер», — говорит она, сидя на подоконнике в его комнате, в его же рубашке и с таким видом, будто обсуждает не возможную катастрофу всей его личной жизни, а список покупок, — не спорь. — Роз. — Не спорь, — повторяет она. — Спроси, против чего они. Против шума? Против газет? Против меня за семейным обедом? Против встречи с моим папой, что, к слову, разумно, папа иногда очень папа? Против того, что твоего дедушку опять будут обсуждать? Тебе нужно их услышать, а не победить. Это не дебаты, Скорп. Это разговор. Разговор. В семье Малфоев это слово звучит почти как иностранное. — И ещё, — говорит Роза уже мягче. — Ты не просишь у них разрешения на меня. Я не родовой контракт. Просто… если после выпуска мы хотим перестать скрываться, они должны узнать об этом от тебя. Не из газет. Не от «Ведьмополитена». Не из писем каких-нибудь Клэр из Девоншира. От тебя. — Я не хочу их втягивать. — Они уже втянуты, — говорит она. — Потому что они твои. А если начинают лететь навозные бомбы, семья должна сгрестись в кучку и прикрывать друг друга. Это базовый закон мира. — Мой папа поддержит меня так, что его придётся просить не бить людей, — продолжает Рози, словно попытки представить «кучку» Малфоев не занимают сейчас всё воображение Скорпиуса. — Мама поддержит меня так, что люди сами захотят сдаться. У меня есть тыл, а твоя семья умеет быть штабом. Пользуйся, Малфой. Если есть ресурс, тащи его сюда, а не страдай красиво. — Ты сейчас называешь мою семью ресурсом? — Скорпиус хмурится. Границы хаффлпаффской практичности в последнее время часто заставляют его задуматься, кто здесь на самом деле самый опасный факультет. Тихушники, способные тебя накормить, улыбнуться, а потом задуматься, как превратить «Ромео и Джульетту» в план разговора и рационального использования семейных сил и слабостей. Страшные люди, если они там все такие, как Рози. — Я называю твою семью твоей семьёй, — отвечает она. — Дай им шанс быть на твоей стороне. Не моей. Не нашей. Твоей. И вот теперь Скорпиус стоит у двери малого салона и думает, что, возможно, проще было бы выпрыгнуть из окна. В малом салоне уже собрались отец, бабушка и дедушка. Разумеется, все трое. Он просит отца поговорить, отец каким-то непостижимым образом передаёт это бабушке, бабушка, видимо, просто материализует дедушку силой семейной неизбежности. Или никто никого не зовёт, а Мэнор сам понимает, что сейчас произойдёт что-то важное, и расставляет Малфоев по местам. — Папа. Бабушка. Дедушка. Дедушка откладывает книгу. — Звучит как начало признания или завещания. — Люциус, — бабушка не одобряет сарказм до начала речи Скорпиуса. Вот после пожалуйста, а до нужно воздержаться и дождаться поводов быть саркастичным. — Я всего лишь уточняю жанр. Скорпиус садится. Потом понимает, что сел слишком прямо. Потом понимает, что не знает, как сидят люди, которые собираются сказать своей семье: я люблю Розу Уизли, после выпуска мы хотим перестать прятаться, и я не хочу потерять вас. Наверное, никак. Такие люди, скорее всего, вообще не сидят. Они испаряются в синем пламени ужаса. — Я хотел поговорить с вами о Розе, — говорит он. Отец не меняется в лице. Бабушка тоже. Дедушка лишь чуть приподнимает бровь. — О мисс Уизли, — уточняет бабушка. — Да. — Итак, мы наконец перестали делать вид, что нам неизвестен анонимный источник торта, — говорит дедушка. Скорпиус делает вдох. — Я не хотел, чтобы вы узнали из газет. И не хотел, чтобы вы… чтобы нам всем пришлось реагировать уже после того, как кто-то другой решит, как об этом говорить. Отец чуть склоняет голову. — Об этом? Вот оно. Скорпиус почти слышит голос Розы: не защищайся. Не спорь. Скажи. — После выпуска, после ЖАБА, если всё будет… если мы всё ещё будем хотеть того же, мы планируем перестать скрывать, что мы пара. Отец кашляет, очень сухо. Скорпиус чувствует, как начинают гореть уши. — Я понимаю, что это будет касаться не только меня. И не только её. Если начнут писать, то будут писать обо всех нас. О папе, о вас, о дедушке. О Малфоях. Об Уизли. О войне. — Брак с Уизли-Грейнджер, конечно, будет самым изощрённым способом отомстить семье за воспитание, — вздыхает дедушка Люциус. — Я не говорил о браке, — бледнеет Скорпиус. — Я стар, я мыслю последствиями. — Я не прошу вас… одобрить её. Или приглашать на семейные обеды. Или делать вид, что это всё не сложно, — говорит Скорпиус, чувствуя, что дышать становится всё труднее. — Как щедро, — произносит дедушка. — И чего же тогда ты просишь? — Подумать, что мы будем делать как семья, когда полетят все эти газетные заголовки, — тихо говорит он. — Все вместе. Теперь даже дедушка перестаёт выглядеть так, будто собирается сказать что-то язвительное. Что, с учётом его характера, почти тревожный симптом. — Мисс Уизли, — наконец говорит бабушка, — не лишена здравого смысла. Скорпиус только открывает рот, чтобы уточнить, откуда такой вывод, потому что логики не понимает. Но все трое членов его семьи смотрят на него немного как на идиота. — Твоя речь, конечно, слишком деревянная, чтобы быть прямой цитатой, — поясняет дедушка, к которому, разумеется, возвращается яд в голосе. — Но мы, знаешь ли, имеем счастье знать тебя восемнадцать лет. И можем отличить твои инстинкты от… не вполне твоих представлений о семейственности. — Она не хотела, чтобы я воевал с вами, — говорит Скорпиус. — Даже если вы будете против неё. — А ты собирался? — спрашивает отец. Скорпиус открывает рот. Закрывает. И понимает, что именно в этом Рози была права: не нужна красивая речь, не нужна победа. Нужна только правда. Пусть и иногда это самое сложное. — Я готовился, — признаётся он. — На всякий случай. Отец коротко выдыхает, почти смешок, но слишком усталый. — Разумеется. — Папа… — Нет, я не удивлён, — говорит отец. — В этом доме все готовятся к войне раньше, чем к разговору. За окном идёт снег: Рождество наконец-то осчастливливает их вместо бесконечной серости положенной по времени года белой вуалью. Молчание нарушает бабушка. — Скорпиус, мы услышим, что пытаемся отмыть старую репутацию, сблизившись с фамилией тех, чьи свидетельства в своё время спасли нас от Азкабана. Ты станешь циничным охотником за общественным одобрением. Пресса будет искать возможность доказать по тому, как ты к ней повёрнут, что тебе на неё наплевать. Мисс Уизли, и ты должен это понимать, получит более сильный удар. Хочет старых денег, готова ради них предать память о войне, продалась за старые галеоны и поместье. Выбрала семью старой крови и старой грязи вместо ценностей собственной семьи. Про тебя и всех нас вспомнят только то, что уже вспоминали много раз. Её смешают с грязью, потому что ничто так не развлекает публику, как падение героической фигуры. — Я знаю, — признаётся Скорпиус, наконец откидываясь на спинку стула. Всё это он и правда знает — и его всегда тревожит, что Рози будут рвать на части с большим удовольствием, чем его. А она всегда говорит об этом так, словно всё это лишь формат, для которого нужно практично и стратегически подготовить план. И, конечно, собрать своих в кучку и прикрыть друг другу спины. — Нет, — говорит отец. — Не знаешь. Ты предполагаешь, а вот мы, поверь мне, знаем. И было бы очень хорошо, если бы и ты, и мисс Уизли чётко понимали, что будет и в каком масштабе. Это не одобрение. Не благословение. Не объятие. Но Скорпиус вдруг замечает, что кресло действительно удобное, а в комнате тепло. — Подобное не должно произойти из-за утечки или потому, что вас случайно застали в каком-нибудь пустом классе, — сухо говорит дедушка. — Одно публичное появление, нейтральное, но заметное событие. Вы появляетесь вдвоём и не говорите прессе ни слова. Молодая пара просит уважать её личную жизнь и отказывается от комментариев. Когда полетят заголовки, мы не отвечаем на первый. Первый всегда пишут, чтобы заставить тебя ошибиться. И я остаюсь при мнении, что Рона Уизли мы не подпускаем к дому ближе чем на милю: здесь слишком много антиквариата. — Тебе лучше воздержаться от фамильных цветов и подчёркивания герба, — тут же подхватывает бабушка. И в этот момент они с дедушкой кажутся ужасающе супругами после страшно представить скольких лет брака. Дай им безобразие, которое можно возглавить, — и они возглавят его, как два аристократических хищника с безупречными манерами. — Лучше выбрать мероприятие, связанное с искусством, или нейтральную благотворительность, не связанную с темой войны. На недоумевающий взгляд Скорпиуса — это вообще-то трагическая любовь, Ромео и Джульетта, каким образом здесь уместно обсуждение галстука? — оба, и бабушка, и дедушка, едва не закатывают глаза. — Половина будет смотреть, насколько ты похож на «холодное отродье старой крови», вторая — насколько бесстыдно она появляется с «этим Малфоем», — отвечает за бабушку дедушка. — И обе половины будут оценивать, сколько стоит твоя мантия и купил ли ты ей украшения. — Семья мисс Уизли уже тоже знает? — уточняет отец, вертя палочку в пальцах. Старая его привычка, от такого психотерапевты отучают годами, но она всё равно возвращается. — Я пока не знаю, когда она поговорит с семьёй. — Что ж, тогда у нас есть фора до появления Гермионы и Рона Уизли, — невесело усмехается Драко Малфой, явно живо представляя Гермиону в режиме «пленных не берём», при котором Визенгамот рано или поздно начнёт жалеть, что родился. — После ЖАБА, если вы оба всё ещё намерены совершить это социально интересное безобразие, — продолжает бабушка, — мисс Роза должна войти в этот дом через парадную дверь, а не через боковой камин. — Бабушка… — Нет. Если юная леди достаточно разумна, чтобы отправить тебя к семье, мы достаточно разумны, чтобы не позволить ей впервые появиться здесь в качестве газетного заголовка. Это невежливо. — Учитывая, — говорит Драко самым любезным тоном, откладывая палочку и теперь уже глядя на сына с ехидным удовольствием, — что мисс Уизли уже попросила разрешения посмотреть книги. Все поворачиваются к нему. — Что? — спрашивает Скорпиус. — Какие книги? — спрашивает Нарцисса. — Почему я узнаю об этом только сейчас? — спрашивает Люциус, оскорблённый скорее пропущенным развлечением, чем нарушением протокола. Драко смотрит на сына. — Небольшой тактический нюанс на будущее, Скорпиус. Ты оставил дочь Гермионы Уизли одну возле поворота к библиотеке. Чувствуешь, где был фатальный просчёт? ... Драко никогда не любил охранные чары, привязанные лично к нему. Это было удобно, да. Практично, рационально, и именно поэтому, разумеется, ненавистно: каждая попытка дома сообщить ему о проблеме звучала как сигнал в его собственной голове. На этот раз чары дёрнули его почти в шесть утра. Библиотека. Чужая палочка. Драко аппарировал мгновенно, ожидая увидеть многое: заблудившегося домовика, журналиста, недоразумение с портретами, неудачно активированный артефакт, проклятие, проклятого журналиста. Он не ожидал увидеть Розу Уизли. Тем более Розу Уизли в рубашке его сына. Она стояла у полки с поэзией, подняв палочку с ровным маленьким «Люмосом», и внимательно рассматривала корешки антикварных томов так, будто оказалась здесь по приглашению библиотекаря, а не в шесть утра, в Мэноре, после очевидно неакадемической ночи. Драко замер. Мисс Уизли обернулась. Тоже замерла. На одно ужасное мгновение Драко подумал, что сейчас она начнёт оправдываться, краснеть, лепетать, возможно, плакать. И со всем этим придётся иметь дело в такое время суток. Никогда ещё ему так не хотелось сделать вид, что его здесь не было. Или что он внезапно ослеп, а девочка пусть уже сбегает, покраснев, в этот их боковой камин. Роза Уизли вместо этого выпрямилась. — Доброе утро, мистер Малфой, — сказала она очень вежливо. — Простите, пожалуйста, что я без предупреждения и потревожила вас. Но я не без приглашения. Я гость Скорпиуса. — Гость Скорпиуса, — повторил он. — Да. Школьные друзья, каникулы, кто у кого списывает арифмантику, всё такое, — быстро сказала она, не теряя вежливой улыбки. — Разумеется, это я списываю у него арифмантику, а не наоборот, не подумайте о вашем сыне плохо. Хотя я не взяла арифмантику на ЖАБА. И даже на СОВ её не брала. Но арифмантику Скорпиуса, наверное, захотел бы списать даже преподаватель арифмантики. Он отлично умеет структурировать мысль, часто гораздо лучше, чем эта мысль была высказана. Это талант, вам так не кажется? Драко Малфой понял в этот момент две вещи. Первое: когда Роза Уизли нервничает, она говорит. Второе: говорит она много. Это было очень гриффиндорски по форме и совершенно хаффлпаффски по сути: раз молчание хуже, надо накормить пространство словами. Драко не сразу понял, что именно в этой бессмысленной арифмантической лавине заставило его присмотреться. Потом понял: даже сейчас она находила способ сказать что-то хорошее о его сыне. Дожили. — Я уверен, арифмантика очень увлекательна, — сказал Драко. Это была не лучшая фраза в его жизни. Но, учитывая, что перед ним в шесть утра стояла дочь Рона Уизли в рубашке его сына, он счёл её выдающимся достижением. — Если верить Скорпиусу, то да, — честно ответила она. — Он мне как-то пересказывал вероятностные модели. В его пересказе это звучало даже интересно. И я думаю, дело не в заслугах этой, прости Мерлин, модели вероятности наступления двух событий. А вы сами изучали арифмантику? Нет. Драко не изучал арифмантику. — Нет, — сказал он. — Мои академические интересы лежали в другой области. — Понимаю, — сказала мисс Уизли с таким видом, будто действительно понимала, а потом снова посмотрела на полку. — У вас очень интересная коллекция Байрона. Кто-то в семье был ценителем? — Да. Почему он ответил, было непонятно. Возможно, потому что мозг, не найдя инструкции «что делать, если застал девушку сына в библиотеке», автоматически перешёл в режим экскурсовода. — Не все, — добавил он. — Мой прапрадед был поклонником Байрона. Ярым. Он даже сам писал стихи, к несчастью для семейного архива. С портрета над камином донёсся возмущённый звук. — Они были недооценены своей эпохой, — сказал портрет. Мисс Уизли подняла голову. — Уверена, сэр. Современники не всегда способны нас понять, вспомнить хотя бы историю внезапного открытия музыкой Баха. А Малфой-мэнору вообще очень идёт некоторая байроничность. Драко на долю секунды испытал желание от этого всего проснуться. Разумеется. Конечно. Почему бы ей не обсуждать байроничность Мэнора с портретом в нынешней обстановке, в такое время и при таких обстоятельствах? — Хотя, если честно, мне сейчас вспомнился скорее Суинберн, — продолжила она. — «Out of the timeless ocean, as years fly by, with wondrous power…» Согласитесь, очень подходит атмосфере и архитектуре вашего поместья. Портрет оскорбился. — Суинберн? Юная леди, возможно, вы заметили, что стоите напротив полки с Байроном. — Разумеется, Суинберн здесь уместен, — сказала мисс Уизли, немедленно и совершенно бесстрашно включаясь в спор. И Драко с ужасом понял, что здесь схлестнулись поклонник Байрона и поклонница Суинберна. — Это же библиотека, сэр. В британском волшебном поместье. Нельзя же быть настолько жанрово узким. Байрон для личной драмы, Суинберн — для тёмных прохладных коридоров, хранящих память веков. Простите, сэр, мы с вами не знакомы… Но согласитесь, вайб совсем не тот. — Что не то? — сварливо осведомился портрет. — Вайб, — с готовностью пояснила Роза. — Это не вполне настроение, скорее некое общее ощущение: эмоциональное, визуальное, всё вместе. Вот здесь исключительно не-байронический вайб. Драко понял, что пора вмешаться, пока его утро не превратилось в литературный салон с контрабандной девушкой сына и каким-то почившим Малфоем, имени которого он, к слову, и сам не помнил. — Мисс Уизли. — Да, простите, — тут же сказала она, снова очень вежливо. — Я просто… книги. Да, Скорпиус явно совершил просчёт, оставив дочь Гермионы Грейнджер одну возле поворота к библиотеке в надежде, что та пройдет мимо и дойдет до камина. Портрет, однако, не собирался сдаваться. — Между прочим, я сдавал арифмантику на ЖАБА. — Очень приятно видеть семейную преемственность и связь поколений, — сказала Роза. — Уверена, вы имеете полное право гордиться Скорпиусом. — Конечно, он в ней превосходен, — тут же возмутился портрет. — Если уж кто-то в нашей линии выбирает точную науку гармонии, то он будет в ней безупречен! Портрет выглядел польщённым. Надежда на то, что это просто дурной сон, таяла. — Мисс Уизли, — сказал Драко, потому что кто-то в этом доме должен был сохранять хотя бы видимость порядка и, к несчастью, сегодня это был он, — полагаю, вы направлялись к камину? — Да, мне к боковому камину, вы правы, — улыбнулась она, будто это был совершенно нормальный поворот разговора. — Ещё раз простите, библиотека оказалась сильнее меня. — Я вас провожу, — сказал Драко. Это было управление рисками. По дороге имелись ещё повороты к небольшой гостиной и бывшей комнате какой-то его прапрабабушки, увлекавшейся вышиванием. Там тоже можно было случайно застрять. Проводить её к камину было необходимо, пока литературный кружок не расширился до полноценной экскурсии. Это была, пожалуй, самая абсурдная прогулка в его жизни, включая шестой курс, а конкуренция там была серьёзная. У камина мисс Уизли остановилась и, судя по её лицу, не удержалась. — Кажется, сегодня отличная погода, мистер Малфой, — сказала она. — Хорошо подходит для уютного настроения и выходных дома, вы не находите? Очень солнечно. Она смотрела на него с самым невинным выражением лица, какое только могло быть у девушки, явно и намеренно троллящей его в шесть утра разговорами о погоде. Где-то вдалеке, сами не зная почему, Гарри Поттер и все остальные члены Комитета разговоров о погоде осуждающе покачали головами. Это однозначно было нарушением погодной этики. — К обеду обещают снегопад, мисс Уизли, — сказал он. Она улыбнулась. — Тогда хорошего вам дня и отличного снегопада, мистер Малфой. И если когда-нибудь появится возможность посетить библиотеку не в процессе списывания арифмантики, я буду очень благодарна. И исчезла в зелёном пламени. Из библиотеки донёсся голос портрета: — Если мальчик привёл в дом юную леди, которая спорит о Суинберне, у него есть вкус. У неё неплохой вайб. Драко решил, что сегодня ещё слишком рано для жизни. Скорпиус сидит с лицом человека, которому только что сообщили, что его тайная операция была побеждена литературой. — Она спорила с портретом? — спрашивает он, а потом передумывает спрашивать. — Конечно, спорила. Она знает почти все портреты Хогвартса по именам. Нарцисса Малфой, сохраняющая подозрительно нейтральное выражение лица, чуть поправляет угол салфетки. — Тогда тем более через парадную дверь, Скорпиус. *** Если у вас в руках бомба, обращаться с ней следует аккуратно, это я говорю вам как человек, сдающий зелья на ЖАБА. Тем более если бомба — это ваша взрослая личная жизнь, ваш папа — это мой папа, а за столом сидит Хью, который в случае эмоциональной катастрофы может невозмутимо предложить гаечный ключ или добить всех очевидным фактом. Поэтому я ставлю перед папой какао. Папы имеют право на утренний сладкий шоколад, которым запивают яйца и бекон, считает мой папа. А поскольку я не его колдомедик, кто я такая, чтобы спорить? Особенно в момент, когда мне нужна не победа диетологии, а выживший после завтрака отец. — Папа, — говорю я, — думаю, тебе нужно морально приготовиться к тому, что летом, после ЖАБА, Скорпиус будет оставаться в моей комнате. Довольно часто. Папа на этот раз действительно давится. Хью поднимает голову. Мама смотрит на меня с выражением: Рози? Ты же разумная, дитя моё. Кто научил тебя бросать нитроглицерин в камин? Разумеется, я разумная. И у взаимодействия нитроглицерина с камином есть определённые правила, процессы и последовательность действий. Именно поэтому я продолжаю: — Ну конечно, после того как мы начнём встречаться официально, переживём газеты, вопилки и всё остальное. — И Скорпиус придёт познакомиться, — с нажимом говорит папа. — Ты знаком с ним шесть лет, — напоминает мама. Папа смотрит на неё так, будто предательство жены не должно входить в комплектацию завтрака. — Познакомиться ещё раз. Видите? Бомбы штука тонкая. Главное — правильный порядок применения и технологическая аккуратность. Газеты? Вопилки? Официально вместе? Общественное мнение, которому кто-то, видимо, забыл найти нормальное хобби? Всё это меркнет перед словами «останется в комнате моей дочери». Папа совершенно не хочет быть в этой ситуации пещерным человеком. Я же вижу, он старается. Где-то внутри него прогрессивный современный отец уже достаёт блокнот и записывает: дочь совершеннолетняя, дочь самостоятельная, мальчик нормальный, мы не живём в Средневековье. Но где-то между «это же моя Пинки, она ест овсянку с сахаром, печёт блинчики с девяти лет и любит розовое» и «некий молодой человек намеревается спать в её кровати в моём доме» папа невольно анти-эволюционирует в пещерного папу и теперь смотрит на всех нас так, будто не понимает, почему никто не кричит перед лицом цивилизационной катастрофы. Для справки: дело не в фамилии Скорпиуса. Малфой, сын министра магии, лауреат премии за массовое спасение щенков — всё едино перед «ночевать в комнате моей дочери». Бытие Скорпиуса Малфоем даже не отягчает состава преступления. Фамилия стоит в уголке, скромно помахивает рукой и понимает, что сегодня она не в центре внимания. — Тебя завалят вопилками, — вздыхает мама, признавая, что я всё-таки знаю, что делаю. Она может не одобрять выбранный мною технологический процесс обращения с бомбами, но не может не признать его логику. Папа выглядит так, словно вопилкой станет он сам, бесплатно и с моей лёгкой руки. — И сначала мальчик придёт познаком… — начинает он, запинается и исправляется: — В гости. Без ночёвки. — Рон, мальчик уже был у нас в гостях, — говорит мама. — Сейчас важнее определить нашу общую линию защиты. — Моя линия защиты — диван, — отрезает папа, потом замечает мамин взгляд и поднимает руку. — Мальчик нормальный, я не спорю. И мы на твоей стороне, Рози, при любых вопилках, газетах и письмах, и насрать на мнение идиотов. Я переживу Малфоя. Но на диване. — Диван короткий, — говорит Хью. Все смотрят на него, а Хью только пожимает плечами. — Что? Скорпиус высокий. Диван короткий. — Спасибо, Хью, — говорит папа. Папа хорошо относится к Скорпиусу. Но да, вопилки для меня и всех вокруг хотя бы отвлекут его от мысли, что наши отношения означают: кто-то будет целовать меня за завтраком и уже оговорено где спать. — С мистером Малфоем придётся обсудить позицию наших семей до любого публичного шага, — говорит мама. — Ты Драко имеешь в виду, — переспрашивает папа. — Да. — Ты хочешь, чтобы я поговорил с Драко Малфоем о том, где спит его сын? — Нет, Рон. — Я с удовольствием. — Нет, Рон. К слову, знаешь, что сразу приходит в голову? Иск против того же Ведьмополитена за преследование частных лиц и незаконный сбор информации об их личной жизни. Оснований у нас уже достаточно, а вместе с иском можно потребовать временного запрета на дальнейшее преследование. Пока Визенгамот будет рассматривать дело по существу, редакции хотя бы немного притихнут. И лучше, если подадим мы, а не Малфои. От нас сложнее отмахнуться, заявив, что это очередная попытка старой семьи заставить прессу замолчать. Но я ещё подумаю, конечно. Папа философски смотрит на маму. В этот момент он, кажется, почти сочувствует мистеру Малфою. Тот будет очень, очень скучать по погоде. Моя мама могла бы провести содержательную юридическую дискуссию с вазой, и ваза в итоге добровольно уползла бы покрываться пылью. Мистер Малфой её, с некоторой вероятностью, переживёт. Либо будет награждён дипломом юридической грамотности посмертно. — Может быть, купить надувной матрас? — предлагает Хью. — Для Скорпа. К лету. Так ему не придётся спать согнувшись. Папа смотрит на Хью так, словно какао его единственный оставшийся союзник. — Ты сам хотел обсудить где он спит, — замечает Хью. — И он нормальный, я согласен. У нас же, кстати, был надувной матрас, когда дядя Чарли ночевал. — Он же с дыркой, — вспоминает мама. — Тогда новый, — говорит Хью. Папа медленно берёт кружку. — Ещё какао? — спрашиваю я. — Хочешь маршмелку, пап? — Хочу, — говорит он. — И чтобы никто не произносил слово «ночёвка» до обеда. — Рон, позиция в общении с… — Звучит так: пошли сами знаете куда от моей дочери и от того, с кем бы она ни выбрала встречаться, — говорит папа, берёт ложку и съедает ещё одну маршмелку. — Гермиона. До обеда. Мама вздыхает тем вздохом, которым великие женщины признают временную победу какао над правом. А папа приобнимает её, потому что вспоминает, как они сами нервничали, рассказывая Артуру и Молли о своих планах пожениться. И что уж там, мне всегда приятно смотреть, как моя грозная и прекрасная мама вдруг чуть краснеет, чувствуя себя — через столько лет! — красивой и любимой, когда папа так на неё смотрит. — До обеда, — соглашается она. Видите? Я говорила, что люблю свою семью. А иногда любить семью — это приправить катастрофу сахаром, юридической стратегией и надувным матрасом. И всё будет хорошо. Не совсем, не сразу, кусками, с вопилками и, возможно, мне все же придется познакомиться с Люциусом Малфоем, но, мне кажется, мир временами держится именно на этом. На семье, вере в лучшее, маршмелках и попытках не смеяться, пока мой бедный папа переживает коллапс всего самого святого в мире, а именно взросление любимой дочери.