Кассета 8. Он знает, что ты не одна

      — А может эти?       — Нет, они пахнут бабушкиными носками.       — А эти?       — Уже получше, как её мазь для спины.       — Тогда вот эти?..       — Ты сейчас серьёзно или просто надо мной издеваешься? — интересуется Эмма, отводя в сторону от своего лица руку брата с флаконом духов. Фред весело фыркает, закрывает на тестере колпачок и вытирает попавшие на пальцы капли парфюма о край своей рубашки.       Они уже минут двадцать слоняются вдоль рядов в парфюмерном магазине, пытаясь выбрать подарок на день рождение девушки Фреда, но Эмма упорно отклоняет предложенные варианты в попытке найти что-то действительно стоящее и приятное, а не те перезрелые ароматы для пожилых женщин, что предлагал старший брат.       — Ты же знаешь, что после того как мне в нос дали, я не очень-то хорошо различаю запахи.       — Но однако подсовываешь мне духи с запахом бабули Дейзи.       — Ты что-то имеешь против нашей бабули?       — Я — ничего. Но не удивляйся, если после такого подарка с Клэр тебе вообще ничего не обломится, — смеётся Эмма и сворачивает к другим стеллажам, чтобы быстро пробежаться по разномастным, разноцветным флаконам внимательный взглядом. Она немного преувеличивала насчёт отвратительности предложенный Фредом духов — они были не столько неприятны, сколько тяжеловесны для такой девушки, как Клэр Детмер. Бэрримор знала её не очень близко, всего-то по паре дружеских встреч, организованных Фредди, и случайных столкновений на центральных улочках Вудсборо. Она работала официанткой, была весёлой, заводной и открытой, а внешне и вовсе напоминала Кэмерон Диас. Эмме она нравилась. И именно поэтому ей не хотелось выбирать подарок на отвали и позволить брату вручить ей какой-нибудь дурацкий аромат.       — Как от Клэр чаще всего пахнет?       — Сладко, — Фред пожимает одним плечом и хватается за необычный флакон, чтобы брызнуть в колпачок немного духов и тут же скривиться от душного ванильного аромата, забивающего ноздри, как средство от насекомых. — Очень-очень сладко, как от шоколадной пасты.       Эмма кивает, берёт в ладони ещё один тестер, но, как и брат, тут же раздражённо ставит не место — не то. Всё — не то.       Они с Фредом перенюхали уже половину ассортимента магазина, а духи для подарка никак не находились. Это раздражает Бэрримор так же сильно, как и утекающее время: через семь минут она должна быть в видеосалоне на своём рабочем месте, чтобы не подставлять Рэнди, рискнувшего прикрыть её самовольную отлучку.       Но далеко не из-за этого она ощущала тяжесть осевшего на кости напряжения. А из-за Стю и Билли, которых старательно избегала сегодня в школе и так же старательно делала вид, что совсем их не избегает.       Это было не сложно — притворяться, что всё хорошо, она умела лучше, чем что-либо. Гораздо сложнее было просто об этом не думать, когда тело, чуткое и напряжённое, отзывалось не то что на их прикосновения, а на их присутствие.       На жар их тел, от которого дрожали коленки. То ли от слабости, нервов и неловкости, то ли... от знакомого желания разъехаться в стороны.       — У тебя всё хорошо? — интересуется Фред, рассматривая цветные коробочки упакованных парфюмов на полке. Голос трогает её лопатки, но Эм не оборачивается — боится, что в брате взыграет проницательность, и он прочтёт всё по её лицу раньше, чем она захочет этим поделиться.       — Да, — ровно говорит Эмма. — А что-то не так?       — Да нет. Вроде нет, — в тон отвечает Фредди. — Просто ты какая-то напряжённая с утра.       Не с утра.       Ещё с ночи, когда мгла соскребла с неё последние остатки эйфории после секса со Стю и выбросила в реальность, где не было ничего, кроме перспективы неловко объясняться за всю эту некрасивую ситуацию перед Мэйхером и Лумисом. А ещё полнейшего непонимания, как эту ситуацию разруливать и стоит ли вообще морочить себе голову и прилагать какие-то усилия, чтобы снизить накал подбирающегося конфликта.       В конце концов, они же хотели одного и того же: переспать.       Просто удовлетворить зудящее в животе желание, без громких обещаний, без продолжений и привязанностей.       Просто секс, не более.       С её стороны, конечно, было довольно мерзко поделить выходные на двух лучших друзей: в субботу почти переспать с Билли, а в воскресенье — переспать со Стю, но события уже сложились таким образом, и Эмма не могла повернуть время вспять.       Да и, если честно, не хотела.       Несмотря на то, что образовавшаяся ситуация вносила сумятицу в её жизнь и давила необходимостью всё разъяснить и объясниться, полученные эмоции того стояли.       Удовольствие, испытанное в моменте, того стоило.       Обмануться сначала с Билли, потом со Стю, вопреки всему, было приятно.       Так охренительно приятно, что у Эммы всё внутри замирало, когда память невольно подбрасывала фрагменты проведённого вместе времени или их проникновенные слова, грозящиеся, кажется, въесться ей в череп.       Но она знала: для них это не значит ровным счётом ничего, а для неё — лишь яркое, но мимолётное удовольствие, которое через неделю-другую она будет вспоминать с лёгким налётом тоски.       Как хорошее кино, как поход с младшим братом в игровые автоматы или вручённый в подарок новенький плеер — моменты, которые приятно вспоминать, но которые, в общем-то, ничего особо важного из себя не представляют.       Убери их, и жизнь не изменится. Абсолютно.       Потому что всё это — просто иллюзия чувств, и из настоящего там разве что похоть.       Эмма не думает, что Билли и Стю в принятии этой ситуации далеко от неё ушли. Иначе бы не игнорировали совершенно очевидный факт, что её симпатия была разделена надвое и проявлялась довольно-таки открыто. По крайней мере, им, постоянно влезающим в её пространство телами, прикосновениями или взглядами, точно было всё видно. Тяжёлое сексуальное напряжение, сгущающееся всякий раз, когда она оказывалась рядом с ними, в том числе.       Верить в то, что Мэйхер или Лумис не понимали, что к чему, она категорически отказывалась.       Не после того случая на трибунах, когда Стю обронил ревнивую фразу, а Билли следил за ними, не отрываясь.       Они всё прекрасно понимали. И единственным объяснением, почему продолжали весь это спектакль без попыток вывести её на честный разговор, было обыкновенное желание. Они оба хотели с ней просто переспать. Оба знали о желаниях друг друга, как и о том, что она вполне была согласна на такой расклад, и поэтому ничего, кроме секса, на её счёт не планировали.       Это всё объясняло. Расставляло по полочкам каждое их действие, каждое сказанное слово, и... унимало в ней все лишние волнения.       — Тебе кажется. Всё нормально.       — Точно? — уточняет Фред, и голос его тихо звенит недоверием. А ещё — лёгким, едва уловимым беспокойством. — А что насчёт рубашки, в которой ты спишь? Чья она?       Эмма облизывает нижнюю губу, делая вид, что сосредоточена на изучении состава очередного флакончика парфюма.       — Билли.       — И?       — И? — эхом повторяет Эм, продолжая держать себя в руках, словно разговор перетёк не на тему её сомнительных симпатий, а на обсуждение сегодняшнего ужина. — Я просто постоянно забываю её вернуть, не более.       — Но ты спишь в ней.       — Я и в твоих футболках сплю, что с того? — голос Бэрримор звучит уверенно, но она лопатками чувствует, что брат на её показательное спокойствие не купился, и теперь, вероятно, возьмёт за идею-фикс докопаться до правды о её романтических интересах.       Правда была в том, что этого романтического интереса и не было вовсе.       Сексуальное влечение было в квадрате, а вот романтика...       Разве что лёгкая и совершенно поверхностная. Для чего-то более основательного испытываемые ею чувства не подходили.       — Что ты сразу ощетинилась? — мягко смеётся Фред. — Я же просто спросил. Не хочешь говорить — не надо, я тебя не заставляю, Эмми.       — Я не ощетинилась, просто не хочу, чтобы ты надумывал себе лишнего.       — Да чего я там надумаю? Мне просто интересно, кто смог тебя настолько очаровать, что ты уже столько времени из его рубашки не вылезаешь.       — Мог бы просто сказать, что тоже хочешь себе такую же, — расслаблено смеётся Эмма, поднося к лицу тестер. Приторный запах ударяет в нос химозно-конфетным ароматом, но быстро смягчается и становится тягучим, как карамель. Бэрримор брызгает духи на свою руку, растирает запястья друг об друга и подносит к лицу, чтобы услышать, как парфюм раскрывается на коже. — Вот эти, — она протягивает к брату флакон, чтобы тот оценил её выбор, но голос звучит беспрекословно — лучшего варианта она здесь попросту не видит, как и смысла искать дальше.       — Так значит, это Билли? — задаётся вопросом Фредди, перенимая из рук сестры флакон. — Теперь понятно, почему ты задерживаешься у него по субботам. А что насчёт того долговязого? Эдди говорит, что он всегда за тобой по школе таскается.       Эмма закатывает глаза.       — Эдди много чего говорит.       — И половина из этого — правда.       — А вторая — нет.       — Да, вот эти должны ей понравится, — Фред ставит на полку духи и берёт стоящую за ними коробочку, спрятанную в шуршащий блистер. — Но это что получается? У моей сестры двое поклонников, а я об этом не знаю?       — Если бы это действительно что-то значило, я бы тебе сказала, — пожимает плечами Эмма. — Но, как видишь, ты не в курсе, а значит поводов беспокоиться нет. Ты же знаешь, что мои увлечения надолго не задерживаются.       Бэрримор уже успела к этому привыкнуть, хотя периодически ощущала острую потребность в ярких эмоциях, в том, чтобы почувствовать что-то по-настоящему или хотя бы с головой нырнуть в эту иллюзию.       С Билли и Стю это прекрасно получалось. Эмма не знала, как, но им легко удавалось убедить её в своей особенности. Это чисто трепетное, наивное девичье желание жило в каждой женщине, а Лумис с Мэйхером, пользующиеся популярностью у девчонок в школе, явно уже научились отлично его использовать. Более того — выработали рабочую схему, отточили навыки соблазнения до неприличной идеальности и вплетали заранее заготовленные шаблоны в общение так филигранно и незаметно, что вскружить голову могли абсолютно любой.       Бэрримор готова была поклясться, что все те приятные слова, которые то и дело всплывали в её голове, сопровождаемые тянущим, тёплым чувством в груди, — просто заготовки. Набор шаблонных слов, которыми они жонглировать с ловкостью акробатов из бродячего цирка.       «Для меня ты особенная».       «Я всегда найду для тебя время».       Всё это — просто фразы, вброшенные в их разговор с целью закрепить эффект, вживить крючок симпатии глубже, чтобы она не смогла с него слезть, а они в любой момент могли этим воспользоваться.       Эмма не могла отрицать, что это удобно — рассудок сдавливало под прессом приятных воспоминаний, ярких эмоций и ложного ощущения собственной значимости, а это значительно облегчало им жизнь. Они постараются один раз, окружат вниманием и дадут почувствовать себя особенной, а потом скроются за горизонтом и заставят скучать тебя, как собаку по хозяйском руке. Собаку, которая прибежит по первому же зову и покорно раздвинет ноги перед хозяином, потому что когда-то он заставил почувствовать её особенной.       Бэрримор их в этом не упрекает — не ей, теряющей интерес к своим любовникам быстрее тлеющей спички, это делать.       Она просто раскладывает по полочкам их поведение, ищет брешь в идеальной конструкции из чистого любопытства.       И немного — из необходимости стянуть с себя этот липкий дурман эйфории, всё ещё оставшийся на коже после выходных.       Если так подумать, не так уж и много отличий между ними было. Эмма тоже пользовалась определёнными шаблонами поведения, чтобы соблазнить парней. Проникала под кожу ворохом соблазнительных улыбок, а потом, вдоволь насытившись, прекращала общение.       Разница была лишь в том, что она редко заходила в одну реку дважды. Когда симпатия к человеку испарялась, отношения тут же прекращались, — Эм не выносила прикосновения посторонних мужчин. Посторонними они становились сразу, как только она теряла интерес. Зачастую это происходило быстро и безвозвратно. В какой-то момент Эмма просто обнаруживала в себе знакомую пустоту, и тогда дело оставалось за малым.       Так что разница между ней и Лумисом с Мэйхером была не велика.       Они используют её, раскручивая на секс, а она в той же манере использует их.       Вопрос был лишь в том, когда истечёт срок годности их притяжения.       И как скоро из головы выйдут их проникновенные фразы.       — Может, в этот раз другой случай? — интересуется Фред, когда они выходят из магазина. Буквально через дорогу видеосалон, и даже на таком расстоянии Бэрримор чувствует исходящие от ждущего её Микса волны негодования.       — Неа, не думаю.       Случай другой, но лишь в том плане, что ей хватило ума связаться сразу с двумя. Вот это действительно разительно отличало ситуацию от предыдущих. Бэрримор испытывала симпатию к двум парням сразу, но никогда — такую. Такую... крепкую и дурманящую рассудок, заставляющую её напрочь забыть о морали и нравственности.       Но, раз это не смущало Билли и Стю, то почему должно смущать её?       Эмма трёт пальцами шею, прогоняя из головы все посторонние мысли. В том числе и голос совести, нашёптывающий ей не стягивать с себя ответственность за происходящее.       — Не спеши с выводами. Я, когда в первый раз встретил Клэр, тоже не думал, что это «то самое». Но, как оказалось, это оно и было.       — Твоя трогательность меня умиляет, — она искренне улыбается, наблюдая за тем, как солнечные лучи очерчивают красивый профиль брата и заползают в тёмную радужку, подсвечивая янтарные всполохи в его глазах. — Обязательно скажи что-нибудь такое Клэр на день рождения.       Они расходятся на перекрёстке. Эмма, перейдя дорогу, ещё с минуту наблюдает, как брат залезает в машину, и как «дед Фло», недовольно брюзжа и дрожа, заводится. Удивительно быстро для своего возраста и характера — чаще всего он предпочитал сначала хорошенько проехаться по нервам, прежде чем завестись и тронуться с места.       Бэрримор передёргивает плечами: не дай бог Фред оставит на неё эту колымагу. Она сдаст её на металлолом после первой же истерики из-за отвалившегося бампера.       — Время! — Рэнди встречает её возмущением. Оно ударяет Эмме в лицо вместе с каплями слюны, которые она стирает пальцами с щеки и носа. Спасибо, что он не проявил чудеса меткости, — не хотелось бы убирать их ещё и из глаз. — Время, Эмма!       Бэрримор бросает взгляд на свои наручные часы и морщит нос.       — Я опоздала на пару минут. Буквально на пару минут, Рэнди, не кипятись.       — В прошлый раз эти пару минут чуть не стоили мне премии!       — Ты преувеличиваешь, — Эм усаживается на своё место за кассой и расслабленно забрасывает ногу на ногу. Ещё два с половиной часа, и можно будет идти домой. А если у Фреда не поменяются планы, он заедет за ней, и не придётся даже тратить время на дорогу. — Сегодня же нет начальства, камеры не работают, никто бы и не заметил моего отсутствия.       — Генри рассказывал, что у босса появилась новая привычка: появляться без предупреждения в любой момент, — уже спокойнее произносит Микс, присаживаясь рядом и занимая похожую расслабленную позу. — А ещё он планирует починить камеры.       — По рассказам Генри босс планировал сделать это ещё в прошлом году, но что-то дело с мёртвой точки так и не сдвинулось. Так что шансы пятьдесят на пятьдесят.       — Так куда ты ходила? Стю звал на свидание? — Рэнди интересуется как бы между прочим, но Эм прекрасно видит любопытство, осевшее в его глазах хитрыми бликами.       А потом тихо вздыхает, чувствуя, как от одного имени Мэйхера всё внутри приятно замирает.       И только благодаря выработанной за года привычки скрываться за улыбками и спокойствием, она смогла пережить сегодняшний день в школе и не сойти с ума. Потому что каждый раз, когда Эмма сталкивалась в пространстве со Стю и Билли, её внутренности скручивало от неловкости, смешанной с горячим... желанием. Не похотью, а сильнейшим желанием с головой окунуться в их общество. А ещё — коснуться.       Где угодно и когда угодно.       Их обоих.       И это то, чего она точно не могла себе позволить.       И больше не сможет, потому что всё это надо прекращать.       Это как с фильмами — стоит остановиться на оригинальном сюжете или трилогии, а не клепать продолжения с заядлой периодичностью в надежде выдоить денежную корову досуха.       Пока всё ещё не так плохо, пока есть возможность выбраться из ситуации с наименьшей потерей нервных клеток, они должны всё прекратить.       Эмма не хочет их обманывать. Продолжать фарс — тоже. И поэтому ей просто надо наскрести смелости и подвести их к откровенному диалогу.       Хотя, что сказать в такой ситуации она просто не представляла.       Извините, Билли, Стю, между нами ничего не может быть, потому что я хочу вас обоих?       Давайте прекратим, пока я не переспала с Билли и ситуация из плохой не превратилась в откровенно дерьмовую?       Бэрримор прикрывает глаза и облизывает губы, чувствуя на кончике языка ягодный привкус блеска.       Нет, с ними надо говорить не так. Они не поймут. Лучше без лишних объяснений вытатуировать на их ладонях «не трогай Эмму» и «не смотри на Эмму», чтобы каждый раз, когда им снова захочется стереть о неё свои зрачки или залезть пальцами куда не надо, надпись-предупреждение маячила перед глазами.       И всё же, в отрыве от несерьёзных размышлений, Эмма пока не могла сформулировать даже начало подобного диалога — в голове оно попросту не рождалось. И первые слова, ещё не успев оформиться, растворялись под гнётом волнующих воспоминаний и такого же волнующего желания, булькающего у глотки.       Ей было мало.       Мало их обоих.       И она совершенно не знала, что с этим делать.       — Нет. Встречалась с братом — выбирали подарок его девушке на день рождения, — отвечает Эмма, не желая развивать тему своих отношений со Стю. Мало того, что Фреди едва ли не только что интересовался её личной жизнью, так ещё и найти какого-то определённого ответа на повиснувший в воздухе вопрос она не могла.       Потому что Рэнди явно бы спросил, что между ними с Мэйхером происходит — это легко угадывалось по тону его голоса с плохо замаскированным любопытством. А ей проще было изначально не допускать этот разговор, чем после нелепо съезжать с поднятой темы.       Эмма даже с Тэйт и Сидни не слишком откровенничала, потому что кроме однозначного «мы нравимся друг другу» не могла сказать. Как и о том, что это было применимо и к ним с Билли.       — У Тэйт через месяц день рождения. Как думаешь, она позовёт меня на вечеринку?       — Что, думаешь под шумок подкатить к Сид? — улыбается Эмма, пользуясь выпавшим шансом радикально сменить тему.       — Почему нет? Или считаешь, что у меня не получится?       — Ну, если ты будешь вести себя как обычно, то точно ничего не получится, — в её голосе нет затаённой агрессии, он звучит мягко и спокойно, поэтому Рэнди не напрягается, услышав её ответ. — Не будь навязчивым, как в прошлый раз, ты её этим только отталкиваешь.       — Стю ведёт себя чрезмерно навязчиво, но что-то не похоже, что тебя это напрягает.       Блять.       Ну вот опять — приехали.       Стоит мне только порадоваться, что тема наконец-то закрыта, как она снова всплывает на поверхность.       У меня что, на лбу написано: «Поговорите со мной о Стю и Билли»?..       — Я — это я. Ты же не думаешь, что все девчонки одинаковые? То, что подходит мне, уж точно не подходит Сид, — Эмма расслабленно качает ногой, чувствуя себя экспертом в отношениях, раздающим советы с лёгкой руки, и забавляется с этого. Если кому-то и раздавать советы, то точно не ей, впутавшейся в мутный любовный треугольник.       Хотя точнее будет — в сексуальный треугольник.       Секс-треугольник.       Групповушку.       Эмма сжимает губы, подавляя смешок, вызванный собственными абсурдными мыслями.       — Но если ты планируешь прийти к Тэйт на день рождения, подумай прежде всего, что ей подарить.       Рэнди провожает взглядом вошедшего в салон человека, а после задумчиво уводит глаза к потолку.       — История создания «Чужого» пойдёт? Я видел её в книжном. Вот такой толщиной книженция, — пустота между его вытянутыми большим и указательным пальцами укладывается дюйма в два. Эмма смеётся, представляя реакцию Тэйтум на подобный подарок.       — Если хочешь, чтобы она стала твоим надгробием, то пойдёт.       В понедельник народу мало даже вечером, поэтому большую часть времени они с Рэнди проводят, сидя за кассой. Стойка выдачи скрывает их от любопытных глаз, и они спокойно занимаются своими делами или коротают время за разговорами. Чаще всего за обсуждением фильмов.       И Эмма, спокойная, отвлечённая от переживаний о бардаке в личной жизни, под конец рабочего дня была совершена расслаблена.       От этого внезапный визит Стю и Билли мгновенно выбил её из колеи.       Она заметила их ещё в окне и внезапно почувствовала острую необходимость убежать. Малодушно, глупо, по-детски сбежать от их внимания, запереться на складе, а потом сказать, что замок заклинило. Но этот глупый импульс быстро прошёл, и она осталась сидеть на своём месте, уже не чувствуя прежней расслабленности, но старательно её изображая.       — Ты сегодня одна на смене? — интересуется Билли, опираясь локтями на стойку выдачи. Стю, стоящий рядом с ним, улыбается, и взгляд Эммы случайно падает на его очаровательные мягкие ямочки.       Которые она вчера целовала.       Как и шею.       И плечи.       И...       — Нет, с Рэнди. От отошёл, скоро вернётся.       — И как он мог бросить тебя одну? — интересуется Стю и, не медля, огибает стойку, чтобы занять место рядом с ней. — А вдруг сюда ворвались бы грабители и напали на тебя?       — Пока сюда врываешься только ты, — отвечает Эмма и сдвигает колени чуть в сторону, потому что Мэйхер, рассевшись на стуле, широко раздвинул ноги и вжался своим бедром в её. — И нападаешь на меня тоже ты.       — Но я-то куда приятнее грабителей, да, Эмма? — Бэрримор встречается с ним взглядом, ощущая, как цитрусовый аромат мужского тела снова заполняет всё её пространство. А потом облизывает губы. Это выходить само собой — желание вжаться в его рот своим внезапно колит губы и ощущается, как условный рефлекс.       — Ну, я бы с этим поспорила, — улыбается она, а потом переводит внимание на Билли и чувствует, как грудь снова затапливают чувства от его пленительного тёмного взгляда. — Вы за ужасами пришли?       — Нет. Я хотел сдать «Эпитафию».       Блять.       Одно слово — и прямо ножом по нервам, а заодно сразу и по воспоминаниям.       Браво, Билли, очень мастерски.       А ещё будто невзначай.       Лумис смотрит на неё спокойно, мягко, так, будто на дне его тёмных зрачков не спрятан расчёт вместе с желанием воскресить ещё свежие образы.       Напомнить о них, раскалённых, прижатых друг к другу.       Полураздетых, откровенных, погружённых в желание...       Эмме хочется застонать. Но она продолжает держать лицо так, будто от этого зависит её жизнь, и мастерски с этим справляется.       — Досмотрел? — она улыбается, медленно покачивает ногой, всем видом давая понять, что если они и будут играть в эту игру, то только по её правилам. — Чем закончилось?       — Как мы и предполагали: мамаша всех убила, а девчонка сошла с ума от горя...       — А я говорил, что это та ещё хрень, — встревает Стю, стаскивая со стола кубик-рубик Рэнди и начиная его крутить. — Ты совсем не разбираешься в хороших ужасах, Билли!       Длинные пальцы скользят по граням, крутят, хрустят пластиковыми звеньями, пока взгляд Эммы плавно скользит по изящным фалангам.       Которые вчера были в ней.       Глубоко и приятно до дрожи.       Господи, это какое-то форменное издевательство — заявляться к ней на работу, сыпать намёками, снова раскручивать в ней воспоминания прошедшего уикэнда и соблазнять.       Вот так врываться в её пространство своими невозможно привлекательными телами и ждать от неё здравой реакции и здравых решений, когда в голове — ничего, кроме всплывающих картинок их близости.       Это какая-то спланированная акция протеста, не иначе.       — Для тебя любой фильм с месиловкой хороший, — возражает Билли. — Чем больше кровищи, тем лучше.       — Неправда! Мне и фильмы про любовь нравятся. Эм, скажи, что я тот ещё романтик! — Стю толкает Бэрримор в бок, а та отводит взгляд в сторону, к окну, пряча за этим движением осевшую в радужках обречённость.       Они сегодня её точно доведут.       До убийства или самоубийства — покажет только время.       — На шесть из десяти, — отвечает Эм и принимает протянутую Билли кассету. Достаёт её из коробки, ловит выпавший чек и откладывает его в сторону. Убедившись, что кассета перемотана, кладёт её в лоток, стоящий на полке под столом, и встаёт, чтобы подойти к шкафу с множеством ящиком.       Стю, будто не желающий даже на минуту оставаться вне её поля зрения, упирается носком кроссовка в пол и чуть отклоняется назад на стуле.       — Эм-Эм-Эмма, и как тебе не стыдно занижать оценки?! Это всё из-за того, что я вчера уронил тебя на пол? Ну, так я уже просил прощения.       С тонким скрипом ящик поддаётся напору ладони Эммы, и она краем глаза ловит взгляд Рэнди из глубины салона.       Ещё немного, и она точно пошлёт ему сигнал своим нервным тиком.       Три коротких, три длинных, три коротких — «уведи их, пока не стало поздно».       — И тебе мои извинения вроде как понравились.       — Это я тебе сказала или ты сам додумал? — усмехается Бэрримор, пробегаясь пальцами по корешкам карточек. Внутри неё всё кипит от смущения, кричит от безысходности, но она продолжает держать марку, не желая стелиться под их непрозрачными намёками.       Потому что в ней вдруг крепнет уверенность: если бы Стю или Билли всё это не нравилось, они бы дали это понять.       Они бы не терпели.       И уж точно не выглядели такими непринуждёнными, намекая ей на события прошедших дней и спокойно воспринимая всплывающие факты.       Знал ли Мэйхер о том, что она была с Лумисом в субботу и что конкретно там происходило? Знал ли Билли, что вчера они со Стю переспали?       Бэрримор не имела понятия. Но предполагала, что основательно тему их странных взаимоотношений они не поднимали.       — Ты мне сказала. Ну, почти сказала, — улыбаясь, уверенно заявляет Стю, и от тона его голоса, от взгляда, направленного на её лицо, у Эм мгновенно тяжелеет внизу живота. Узел возбуждения медленно закручивается, и затягивается туже, стоит поймать взгляд Лумиса и увидеть на его красивом лице соблазнительную ухмылку.       Он всё понимает.       Прекрасно понимает, о чём Стю говорит.       Хотя, сложно не понять, когда Мэйхер выражается такими откровенными намёками и елозит по ней взглядом, будто может стянуть им одежду так же легко, как вчера разводил её ноги в стороны.       — А ты мне не верь. Я, знаешь ли, неплохая актриса, — Эмма наконец находит то, что искала, и пробегается по записям в членской карточке Лумиса, а потом, убедившись в отсутствии просрочки, делает пометку ручкой и перекладывает её из ячейки «арендованных» в основную. — Вы пришли только вернуть? Или ещё фильм возьмёте? Только у вас... — она бросает взгляд на свои наручные часы, в звеньях которых по-прежнему застревали тонкие светлые волоски, — двадцать минут до закрытия.       — Мы пришли за тобой, — говорит Лумис, всматриваясь в эмоции на её лице с мягким, соблазнительным прищуром. И от его внимательного взгляда не укрывается то, как Эмма вздыхает.       Тихо, обречённо, со всем пониманием ситуации.       Так, словно находится в их обществе — это высшая пытка для неё.       Но Билли и Стю прекрасно понимают, чем вызвана такая реакция Эммы, и оба, не сговариваясь, просто старательно продолжают выводить её на эмоции.       Потому что им до какого-то остервенения нравится вся эта ситуация, все эти попытки Бэрримор держать лицо, пронзающие их жаждой раскрутить её на реакцию, увидеть, как маска беспечности трещит по швам.       — Проводим до дома, чтобы никто тебя не украл, — говорит Стю и бросает перекрученный кубик-рубик обратно на стол. А потом подаётся к Эмме ближе, снова заставляя её выхватить взглядом блики азарта в его небесно-голубых радужках. В них плещется так много искренних и ярких эмоций, что Бэрримор на мгновение зависает, и усилием воли заставляет себя увести глаза в сторону.       А потом снова, бог знает в какой раз сталкивается взглядами с Билли, и чувствует себя маленьким глупым зайцем, пойманным в ловушку.       Потому что угодила она в эти сети исключительно по собственной тупости.       А ещё — из-за жадности, потому что никогда не может остановиться на достигнутом.       Ей всё время требуется ещё и ещё.       — Какие гарантии, что вы сами меня не украдёте?       — Никаких, — отвечает Лумис, всё ещё находясь за стойкой выдачи и этим расстоянием только разжигая в ней желание до него дотронуться. — Но мы разве давали тебе усомниться в искренности наших намерений?       В мотивах — да.       В искренности...       — Это с какой стороны посмотреть.       — Брось, Эм, — Стю кладёт свой подбородок ей на плечо и прожигает взглядом её щёку. Эмме кажется, что там вот-вот образуется дыра. — Хватит делать вид, что не в восторге от нашего предложения.       — По-моему, это вы тут в восторге. От себя самих, — весело усмехается Эмма, но не сдвигается в сторону — потому что не хочет и не видит смысла лишать себя приятного тепла Мэйхера. Только стягивает ладонь Стю вниз, когда он начинает щекотно водить указательным пальцем по её плечу. — Ладно, раз вы здесь, то у меня всё равно нет выбора.       — Тогда переодевайся. Мы тебя здесь подождём.       — До закрытия ещё десять минут, я помогу Рэнди, и мы пойдём.       — Рэнди может справиться и без тебя.       — Вот именно, — поддакивает Стю, шевеля дыханием светлые прядки у лица Эммы. — Должен же он хоть что-то делать.       Бэрримор всё же стоит на своём и уходит переодеваться только во время уборки общего зала под заверения Билли, что они тут справятся и без неё. Передавая в руки Лумиса и Мэйхера совок и щётку для пола, она остаётся не уверенной в том, что эти двое не спихнут всю работу на Микса, но всё же охотно ныряет в полутьму подсобных помещений и остаётся в коморке ненадолго.       Вдыхает поглубже в лёгкие пыльный, затхлый воздух, чтобы успокоить разбушевавшиеся нервы. Найти в тускло горящей лампочке ответы на неозвученные вопросы и морально настроиться на то, что всю дорогу до дома эти двое будут забавляться с её нервами.       Потому что правила этой молчаливой игры, разделённой на троих, они прекрасно понимают.       И пока не собираются их нарушать.       Их молчание для Эммы — шанс, фора для забега на короткую дистанцию, где финиш — это расход в разные стороны.       Она распускает волосы, массирует пальцами кожу головы. Это помогает ей прийти в себя.       Совсем ненадолго, потому что у выхода из раздевалки её сразу перехватывает Лумис.       — Эм, у тебя есть возможность освободиться в эту среду?       — Я могу поменяться сменами, конечно, но для чего?       — В пятницу я буду занят — поеду с мамой к стоматологу. Она боится одна, а отец будет на работе допоздна. Поэтому я предлагаю перенести наши занятия по испанскому на среду. Тебе будет удобно?       — Я спрошу Генри завтра, — охотно кивает Эмма, борясь с желанием тюкнуться о стену головой, чтобы выбить из неё желание вжаться в тело Лумиса и перестать украдкой вбирать в лёгкие горько-сладкий аромат его парфюма. — Он должен согласиться. Но если нет, то я тебе сообщу.       — Отлично.       Бэрримор только собирается открыть рот, чтобы уточнить, в какое время после уроков они встретятся в библиотеке, но Лумис её опережает. Чертит пальцами короткую тёплую линию на её щеке, заправляя прядки волос за ухо, и говорит:       — Тогда как обычно: в пять у меня дома.       Заставляя на крохотное мгновение её сердце пропустить удар.       В среду.       У него дома.       От этого предложения за милю несёт подвохом, но отказываться от него и разбираться в истинных мотивов друга Эмма сейчас не хочет.       Хочет только сбежать в лес и закричать, потому что Билли медленно наклоняется и целует её в щёку.       — Тогда буду ждать тебя в среду.       Поцелуй в щёку — простое, приятное действие. Совершенно невинное по сравнению с тем, чем они занимались в субботу, но сердце мгновенно срывается в бешеный темп.       Одно касание — и тело тут же реагирует волной горячих мурашек, ползущих вверх по позвоночнику.       Она хватается ладонью за крепкое плечо Билли, чувствуя, как приятно напрягаются мышцы бицепса под её цепкими пальцами, и мягким движением направляет его в сторону выхода.       Эмма могла его не касаться.       Так же, как и Лумис мог её не целовать.       Но раз они не отказывают себе в удовольствии, то почему она должна это делать?       — Не оставляйте меня больше с ним наедине, — просит Микс, когда они встречаются возле входных дверей, и сбрасывает с себя резким движением плеча руку Стю. — Иначе это чревато последствиями.       — Наше с тобой милое общение для тебя ничем не чревато, Рэнди. Ты же не красивая девчонка, чтобы я на тебя запал.       — И слава богу! Мне хватило пять минут с тобой наедине, чтобы захотеть купить билет во Флориду.       Эмма выключает свет, толкая Стю ладонью в спину, чтобы он не упирался и быстрее освободил помещение. А потом они вместе с Рэнди опускают роллеты и закрывают их на ручной замок.       — Ты просто ничего не понимаешь, — в показательном возмущении фыркает Стю. — Спроси у Эммы с Билли — они за моё внимание драться готовы.       Лумис с Бэрримор молча переглядываются, но ничего не говорят. Тихо, совершенно беззлобно смеются, наблюдая за взбудораженным Стю, которой, судя по всему, загорелся идеей вытрепать Рэнди все нервы.       Эмма совершенно не была против этого и с лёгкой руки отдала Микса на растерзание Мэйхера. Потому что знает: как только Рэнди свернёт в сторону, она останется с ними наедине, и Стю с процентами вернёт ей своё внимание. И сколько бы она ни закатывала глаза и не вздыхала, ощущая давящее на грудь смущение и неловкость из-за присутствия Билли, оно ей нравилось.       Безумно.       Вообще всё, что между ними тремя происходит, ей нравится просто до какого-то сводящего с ума восторга. И почему-то все сомнения, всё, что терзает её, в компании Лумиса и Мэйхера отходит на второй план. Внезапно становится неважным и лишним, даже если таковым на самом деле не является.       Но...       Эмма в очередной раз поддаётся слабости, идёт на поводу у жаждущего чувств сердца.       Снова позволяет себе обмануться.       Рэнди откалывается от них на очередном повороте. Эмма останавливается, чтобы пару секунд понаблюдать за тем, как одноклассник стремительно отдаляется от их компании широким, пружинистым шагом, будто боится, что Стю нагонит его и продолжить вливать ему в уши свой бесконечный трёп. Микс, в отличии от Билли, к этому не привык, и, в отличии от Эммы, не считал его таким уж смешным и забавным.       И уж точно не млел от звука его голоса.       Она возвращает внимание дороге, собираясь двинуться вдоль широкой улицы, но её останавливают большие ладони, обхватившие уставшие плечи. И знакомое тепло, коснувшееся лопаток.       Мэйхер склоняется к ней, обдаёт горячим дыханием её ухо, а потом заставляет сердце ухнуть вниз.       — Ну, вот мы и остались наедине, Эмма.       Бэрримор сглатывает вязкую слюну, шарит немного растерянным, мгновенно поплывшим взглядом по пространству и находит лицо Билли.       Он смотрит на неё с улыбкой и мягким прищуром.       Весенняя прохлада окутывает их, но Эмма её совершенно не чувствует. Не чувствует ничего, кроме жара мужских тел, приятно ласкающих её кожу.       — Теперь нам никто не помешает, — говорит Билли, и будто специально понижает тон, чтобы у неё подкосились коленки от тёплого, бархатного тембра его голоса. — Ответишь на вопрос?       Язык прилипает к нёбу, но Бэрримор лишь облизывает губы и беззаботно интересуется:       — На какой?       Лумис опускает уголки губ вниз.       — Кого ты выберешь, Эмма, меня или Стю?..