Кассета 9. Заблуждение

      — Кого ты выберешь, Эмма, меня или Стю?       Сначала Бэрримор кажется, что ей послышалось. На крохотную долю секунды она позволяет себе окунуться в эту иллюзию сладкого самообмана, но потом быстро приходит в себя и смаргивает лёгкую растерянность.       Билли говорит предельно серьёзно, Стю, всё ещё держащий её за плечи, пыхтит ей на ухо тихо и сосредоточенно, словно переживает, что лишний громкий выдох помешает ему услышать ответ или смажет эмоции в её тихом голосе. Эмма, зажатая между ними, чувствует растекающееся по телу напряжение — вязкое, тяжёлое, холодное, похожее на кубики льда, которые насильно затолкали ей в брюхо.       А потом в карих глазах напротив мелькает живая, знакомая искра, и всё меняется.       Потерянная уверенность возвращается маленькими приливами, и пальцы, стискивающие лямку рюкзака, разжимаются. Взгляд смягчается, а волнение, которое ещё несколько секунд назад затапливало грудь, стремительно отступает.       Потому что Эмма всё поняла.       Без лишних вопросов и ужимок разглядела спрятанный между слов смысл, и теперь не собиралась сдавать назад и играть по установленным парнями правилам.       — Выберу для чего? — интересуется она, немного прищурившись и одним движением спустив лямку сумки на сгиб локтя. Акцент на последнем слове выходит точным и чётким, сдобренным мягким, сладковато-тягучим тоном и такой же неширокой улыбкой.       Всё, что творится между ними тремя, действительно требует ясности, и ничего, кроме прямого разговора, не может её внести, но чувствовать себя припёртой к стенке Бэрримор не нравится, и она решительным действием отодвигает необходимость объясняться в собственных намерениях и чувствах.       Потому что Билли и Стю неплохо было принять в назревающих откровениях прямое участие, а не трясти их с неё, выворачивая наизнанку всевозможными намёками и неоднозначными предложениями.       Им, безусловно, нравится играть с ней, как кошкам с птицей, цепляться острыми, прямыми взглядами в её лицо и получать удовольствие от её реакции на их откровенный флирт, припудренный не менее откровенными прикосновениями, но Эмму подобный подход к ситуации не очень устраивает.       Всё их неоднозначное внимание здорово её цепляет. Казалось, ещё немного, — и она увязнет в этом, как обезумевшая, пойманная в ловушку собственных фантазий, и прежде чем клетка окончательно захлопнется и выйти из этого морально-эмоционального тупика можно будет только с потерей львиной доли нервных клеток, решается... просто играть дальше.       И идти в ва-банк, стягивая с себя шкуру жертвенной лани, которую легко смутить и подмять под себя парой-тройкой откровенных намёков на секс и собственные проёбы.       Потому что если здесь кто-то и проебался, то точно не она одна.       Они вместе.       Втроём.       И это было неопровержимым, железобетонным фактом, который нельзя было опровергнуть или упустить из виду.       Смешок Стю щекочет висок — его дыхание шевелит тонкие светлые прядки у её лица, но Эмма не отходит в сторону и не предпринимает ни единой попытки выкрутиться из его ладоней. Не потому что боится сдвинуться с места, а потому что не хочет.       Не хочет лишать себя приятного тепла больших ладоней, на которые её тело всё ещё отзывается по-особенному чутко.       — Как для чего? — переспрашивает Мэйхер, и его приятный голос шелестит прямо под ухом. — Для того, чтобы донести тебя до дома.       Насмешливый тон окончательно разбивает всю серьёзность ситуации, и лицо Билли, окрашенное похожей эмоцией и хитрыми бликами в тёмных глазах, уверяют Эмму в том, что она не ошиблась в собственных выводах.       Всё это было просто очередной провокацией, игрой, умело обставленным фарсом, чтобы снова вытянуть из неё эмоции, а вместе с тем протолкнуть в пространство между ними очевидную мысль: они понимают, в какой ситуации оказались, понимают, что рано или поздно озвученный в шутку вопрос встанет ребром и от него не получится отвертеться, но так же, как и она, просто откладывают необходимость решать проблему.       Потому что сейчас, в момент, когда они втроём, и пространство между ними наполняется приятным, будоражащим напряжением, это кажется неважным. Будущее значительно теряет в значимости, и что-то делать с этим попросту не хочется.       — Мы поспорили, — говорит Билли, и уголки его губ снова растягиваются в хитрой улыбке, от которой у Эммы сладко замирает сердце. — Кому из нас ты разрешишь донести себя до дома.       Взгляд Эммы смягчается, но словам Лумиса она не верит. Всё это не походило на обговорённый и выверенный спектакль, скорее на импровизацию с одной-единственной целью — довести её до белого каления открытыми провокациями и насытиться её эмоциями, пробивающимися сквозь маску собранности.       Если они до чего-то и договорились перед тем, как прийти к ней на работу, то о том, чтобы максимально потрепать ей нервы, потому что всё, чем они занимались последний час, — это испытывали её на прочность и получали от этого невероятное удовольствие.       — Это мило, конечно, но я и сама могла бы дойти.       — Что у тебя за привычка отказываться от наших предложений, Эмма? — говорит Стю, и не настаивает, когда Бэрримор, ведомая желанием вернуть себе пространство, мягко высвобождается из его рук. Пальцы скользят по её локтю, теряя последнюю точку соприкосновения. — Если выбор настолько мучителен, то я помогу: Билли пронесёт тебя меньше, у него руки слабые.       Мэйхер только успевает закончить мысль, как получает кулаком в плечо от Лумиса, явно недовольного такой открытой, плоской манипуляции с принижением.       Стю ойкает и хмурится, потирая ушибленное место ладонью.       — Не пори чушь. У меня хватит сил и на то, чтобы надрать тебе задницу.       — И его ты хочешь выбрать? — интересуется Стю голосом, наполненным недоумением и лёгким возмущением. — Не верь ему, Эмма, он только притворяется джентльменом!       — Тебе бы не помешало хотя бы притворяться.       — Я за честность. Не выношу притворства и ложь.       — Очень честно было ею сейчас манипулировать, — усмехается Билли и возвращает внимание замершей напротив Бэрримор. — Если хочешь, то мы просто проводим тебя до дома, как в прошлый раз.       — Я не отказывалась.       Взгляд Лумиса, который успел смягчиться и потерять в серьёзности, снова наливается тёплым интересом. Мэйхер улыбается шире, и от блеска в его светлых глазах у Эммы бегут мурашки по загривку.       — Не говорила, что не хочу. Но и выбирать никого не буду, — продолжает Бэрримор, поудобнее перехватывая съехавший на запястье рюкзак обеими ладонями. Стю и Билли смотрят на неё с нескрываемой заинтересованностью, застыв в ожидании следующих слов. — Поэтому, всё в ваших руках... — она растягивает ненакрашенный рот в хитрой улыбке, наслаждаясь прикованным к ней вниманием и возможностью на мгновение перекинуть на них ответственность. — Кто первый меня догонит, тот и понесёт!       И прежде, чем кто-то из парней успеет уловить выброшенное в воздух предложение, осмыслить его, Эмма бросает в них свой рюкзак и убегает.       Быстро, уверенно и по прямой, точно зная, что они последуют за ней.       Стю думает недолго — одним движением ладони припечатывает пойманный рюкзак к груди Билли и стартует следом, охваченный горячим азартом, который Бэрримор раскрутила за одно мгновение.       Лумис успевает заметить только его широкую улыбку и смазанный отпечаток живого восторга в светлых глазах. Восторга яркого, пульсирующего, граничащего со сладким восхищением. Он считывает это моментально, потому что все эти эмоции ощущает сам — они бьются в висках и заставляют его двинуться следом.       Он оставляет лишь короткое, немного растерянное «чёрт» в воздухе, а потом, закинув рюкзак на плечо, переходит на бег.       В этот момент абсолютной лёгкости у Стю и Билли в голове на двоих нет ничего, кроме стремления догнать Эмму. Она удаляется от них стремительно и быстро, ловко лавируя между идущими навстречу людьми и иногда будто нарочно петляя, как дикая, испуганная, но упёртая лань, за которой гонятся хищники.       И не оглядывается.       Ни разу не оборачивается, будто интуитивно чувствует, какое расстояние их отделяет, и этой уверенностью ещё больше распаляет их стремление достигнуть её, поймать, сгрести в охапку её лёгкую фигуру, в один миг ставшую центром их маленькой вселенной.       Не бежать за ней не выходит — эта мысль не появляется в голове ни у Стю, ни у Билли. Даже её фантомный отголосок не мелькает на периферии сознания, потому что они, охваченные идеей и неукротимой тягой к Бэрримор, просто слепо следуют собственным желаниям и получают от этого огромное удовольствие.       Лиловые сумерки, опустившиеся на Вудсборо, растекаются по центральным улочкам, притупляют и размывают краски, делая город похожим на акварельный пейзаж. Он мелькает знакомыми пятнами на периферии: музыкальный магазин, парикмахерская, супермаркет со сломанной вывеской, офисные здания, родом из пятидесятых, широкие улицы и узкие проулки между домами.       Эмма нарочно срезает путь, петляя, чувствуя, что Стю наступает ей на пятки — его отражение она случайно поймала в витрине магазина и теперь не могла отделаться от мысли, что он со своими длинными ногами вот-вот её догонит.       Она знает, что не сможет от них убежать, но всё равно пытается, ведомая неукротимым внутренним упрямством и глупым, почти детским азартом.       Скоро центральные улочки сменяются спальными, и Бэрримор видит силуэты аккуратных коричнево-белых домиков, машины, припаркованные вдоль тротуара и на участках; и дорогу, ведущую через укутанные в весенние сумерки кварталы к её дому, но не успевает сфокусировать на ней внимание и перестроиться — сначала сквозь шум крови в ушах пробивается глухой топот, а потом мужская рука перехватывает её поперёк талии, и стопы отрываются от асфальта.       Короткий визг неожиданности срывается с её губ и тут же сменяется задушенным смехом, пробивающимся через напряжённую грудь. Эмма стискивает пальцами крепкое предплечье и чувствует, как её горячие и влажные лопатки лижет приятный жар мужского тела; как спина упирается в крепкую грудь, а после втягивает носом воздух со знакомым запахом цитрусовой отдушки.       — Ты быстро бегаешь, но я всё равно быстрее!       — Это нечестно! — смеясь, отвечает Бэрримор Мэйхеру, не слыша ничего, кроме биения собственного сердца в ушах. — У тебя ноги длиннее!       Стю не успевает ей ответить и едва успевает поставить Эмму на землю, как чувствует сильный толчок в спину. Одно мгновение — и они уже лежат на асфальте возле тротуара.       Втроём.       Вместе с Билли, сбившим их с ног и увёдшим в сторону от проезжающей машины.       — Вы что, других мест для своих развлечений найти не можете?! — Эмме и Стю приходится привстать на локтях, чтобы увидеть брюзжащего старика, кричащего на них из салона своего авто. — В следующий раз я не буду останавливаться! Господи, откуда вы такие тупорылые только берётесь?!       На язык оседают ответные оскорбления, но Эмма, охваченная усталостью и попыткой вернуть дыхание в норму, проглатывает их, думая, что это и к лучшему — цапаться со взрослым и однозначно вредным мужиком себе дороже.       — Да пошёл ты, — Стю же её мнения не разделяет. Он вытягивает ладонь и показывает мужчине фак.       — Поколение имбецилов! — старик плюёт в них. Не буквально — фигурально, используя действие как способ выразить своё негативное и максимально пренебрежительное отношение к ним, потерявшим бдительность прямо посреди дороги. Он уезжает, и Мэйхер провожает его средним пальцем ещё несколько секунд, а потом расслабленно откидывается обратно на спину.       Эмма повторяет за ним и подтягивает ладони к лицу. Проводит ими по глазам и щекам, ощущая, как адреналин, смешанный с каким-то невероятным всплеском эйфории, растекается по телу головокружительным химическим коктейлем.       Она смеётся, легко и искренне, и Стю с Билли подхватывают её смех.       Ещё несколько минут они проводят лёжа на асфальте, вперившись взглядом в сиреневое небо с разводами розоватых перистых облаков, чувствуя себя без преувеличения охренительно хорошо.       Спокойно и... счастливо.       Это приятное чувство наполняет грудь мягким теплом и вынуждает Лумиса и Мэйхера перевести взгляд на красивое, умиротворённое лицо Бэрримор, лежащей между ними. Слова не повисают в воздухе — они растворяются, исчезают за ненадобностью, не позволяя приятному молчанию расползтись на лоскуты от звуков их голосов.       Тишина между ними густая и обволакивающая, но не напряжённая, несмотря на то, что Стю и Билли, встретившись взглядами, прекрасно понимают, насколько пиздецовая ситуация вырисовывается между ними тремя.       Они, вероятно, должны чувствовать особую и жгучую ревность друг к другу, особенно на фоне выбора Эммы, повиснувшего между ними дамокловым мечом, но ничего подобного в себе не находят.       И это, наверное, делало ситуацию в сто раз хуже.       Но пока они здесь, с Бэрримор, распластавшиеся на обочине и разделяющие этот момент на троих, о будущем думалось слабо и неохотно.       Куда приятнее было находиться в прекрасном, счастливом «здесь и сейчас», чем в прохладном «завтра», где они, отошедшие от сладкой эйфории, снова вернулись в реальность и к необходимости выбора.       — Не ушиблась? — Билли встаёт первым и помогает Эмме подняться на ноги. На его искреннюю заботу сердце Бэрримор реагирует мгновенно: снова сбивается с ритма. Она качает головой и не спешит вынимать свою ладонь из его, пока отряхивается от уличной пыли.       — Спасибо за спасение.       — Он бы вас не сбил, — говорит Лумис, забрасывая рюкзак Эм на своё плечо. На её немую просьбу вернуть ей сумку только качает головой — ему не сложно. — Но об этом я подумал уже после того, как мы упали.       — И всё равно спасибо.       — У тебя отличная реакция, дружище, — весело усмехается Стю и хлопает друга по плечу в знак благодарности. — Я этого старого козла даже не заметил.       — Я тебе всегда говорю: будь внимательнее.       — Знаю, мам, — буднично тянет Мэйхер и успевает отскочить от кулака Билли в сторону, — но это Эмма меня отвлекла. Кричала: «Стю, поймай меня!», а я не могу отказать даме, особенно когда она так сильно просит!       Эм легонько бьёт его по плечу, и Стю не уворачивается, только, смеясь, предпринимает попытку взять её на руки, но останавливается, когда чувствует маленькую ладонь на своём плече.       — Нет-нет, погоди, дай мне пять минут. А то ты так сильно и резко меня схватил, что все внутренности сдавило.       — Это у тебя от любви ко мне. У Билли так же бывает — он мне рассказывал.       — У меня от тебя только мигрень.       — Ты хотел сказать «без тебя».       — Неа.       Разговоры их больше походят на дружеские переругивания с безобидными колкостями, качующими от одного к другому, но время неумолимо растворяется в этой расслабленной болтовне, как и желание возвращаться домой.       Эмма замедляет шаг практически бессознательно, Стю и Билли подстраиваются, улавливая и разделяя желание продлить этот вечер ещё на несколько минут, хотя расстояние до дома Бэрримор неумолимо сокращается.       Даже Мэйхер, ощущавший в себе желание побегать с Эм на руках и растормошить её на громкие, искренние эмоции, не стал этого делать — сделал выбор в пользу неспешной прогулки, изредка подкидывая Бэрримор и наслаждаясь её удивлёнными визгами вперемешку с возмущениями.       Весь оставшийся вечер, проведённый в семейном кругу, Эмма, укутанная в кокон чистой эйфории, чувствует себя окрылённой.       Поэтому она засыпает в рубашке Билли под голос Клауса Майне, доносящегося из наушников новенького сиди-плеера Стю.       А на утро прячет плеер во внутренний карман рюкзака с твёрдым намерением всё прекратить.       Потому что продолжаться так больше не может, и чёткое осознание, что совсем скоро их «замечательно» превратиться в «ужасно» точит сознание до кровавых мозолей.       Хотя понимание правильности собственных действий не приносит ей ничего, кроме горького привкуса разочарования и тревоги, ворочающейся в животе, словно горстка гадких опарышей. За тревогой тянется страх, который Эмма старается заткнуть поглубже в собственное подсознание, как старую шмотку на дальнюю полку пыльного подвала — лишь бы больше к нему не возвращаться.       И всё время до школы занимает себя чем угодно, лишь бы не возвращаться мыслями к Стю и Билли, вносящих сумятицу в её привычную пресную жизнь.       И, что самое ужасное, — подпитывающие её робкую надежду на крепость собственных чувств.       Эмма знает себя. Знает, что даже если ею и завладела крепкая симпатия, то это совершенно не означает, что у неё есть шанс прорости в ней корнями — скорее всего, она выветрится через неделю-другую, оставив после себя душок гадкого разочарования.       Который, впрочем, останется, как ни крути, потому что у их отношений нет будущего: выбирать кого-то одного и вставать между Мэйхером и Лумисом она не собиралась.       А других вариантов развития ситуации просто не существовало.       — И от кого ты скрываешься?       — Что? — Эмма, увлечённая надавливанием ногтем на свежую трещинку на нижней губе и бесцельным рассматриванием толпы, медленно тянущейся к главному входу школы, не сразу откликается на голос брата. Она переводит внимание на Фреда и осоловело моргает, а потом коротко качает головой. — Ни от кого.       — Собираешься сидеть в машине вплоть до звонка?       — Нет. Пару минут и пойду. А что, я тебе мешаю?       — Нет, — пожимает плечами Фред и расслабленно откидывается на спинку сиденья. Он крутит пальцами переключатель, и радио окончательно стихает, забирая с собой последние остатки умиротворяющего спокойствия. — Что, снова не знаешь, как отделаться от поклонников?       Эмма усмехается, и кривая ухмылка грубо прорезает её рот. Всего на мгновение, которые Фредди, занятый рассматриванием пыли на приборной панели, не замечает.       Она неопределённо ведёт плечом назад, перескакивая взглядом с одной цветной рубашки на другую.       — Помочь? Ты же знаешь, что я могу всё доходчиво объяснить без лишних слов.       — О, я знаю! — весело тянет Эмма, сбиваясь со своего волнения на мысль о дерущемся брате. — Тебе только дай повод покошмарить моих ухажёров.       Возможно, Билли и Стю неплохо было бы раздать по щелбану за то, что они взяли в привычку её нервировать, но Бэрримор понимает, что в таком случае ей тоже надо встать под раздачу — это она, в первую очередь, довела их отношения до критической точки.       Эмма не снимает ответственности с парней, но чётко понимает, что должна закончить всё сама и перестать давать надежду им обоим.       Как бы прекрасно ни было им сейчас, у них бы всё равно ничего не вышло.       Ни с Билли, ни со Стю. Потому что проблема была не в них, — они, со своими тайнами и расплывчатыми намерениями, всё же были замечательными, — а в ней.       А от себя и своего чёрствого, неспособного на глубокие чувства сердца она не могла убежать. И в конечном итоге их отношения, начавшиеся со странного любовного треугольника, превратились бы в отвратное, гнилое месиво из обид и невыносимой пустоты.       Эмма прикрывает глаза и откидывает голову на спинку сидения, соскребая решимость со стенок своей жалкой душонки. Под сомкнутыми веками ползают образы вчерашнего вечера, призрак пережитой эйфории распекает грудь, а проникновенные и внимательные взгляды Билли и Стю и вовсе грозят свести её с ума в ближайшее время.       — ...ну так, тебе нужна помощь?       — Неа, сама как-нибудь разберусь, — Бэрримор отвечает без паузы, хотя, задумавшись, пропустила львиную долю монолога Фредди, уловив лишь отрывки некоторых фраз.       Брат не настаивает, только пожимает плечами, и в этой простом и лёгком жесте прячется приятное доверие, а вместе с ним — немое обещание в любую минуту прийти на помощь советом, разговором или делом. Фред никогда не навязывал ей ни свою помощь, ни своё мнение, и, возможно, не чувствуя давления с его стороны и получая безоговорочное доверие, как к взрослому, самостоятельному человеку, Эмма прислушивалась к нему куда больше, чем к мнению родителей.       Потому что он давал ей свободу, оставаясь при этом надёжным тылом.       И для Эммы это было ценнее удушающей родительской заботы. Оправданной, но сковывающей, ограничивающей, не берущей во внимание, что она давно перестала быть ребёнком. И совершенно не рассматривающей реальность, где ей можно было доверять.       Бэрримор достаёт из своего рюкзака маленькую косметичку и поворачивает зеркало заднего вида на себя, чтобы тонким слоем нанести блеск на губы, но машина под резким движением чуть дёргается, и мягкая кисточки соскальзывает на подбородок.       — Ты всё мажешься, — с лёгким пренебрежением говорит Эдди. Он впечатался боком в дверцу и теперь предпринимал попытки засунуть свою кучерявую голову в салон. — А я-то гадал, почему ты всё не вылезаешь из тачки, а ты тут решила всю помаду за раз потратить.       — Сейчас договоришься, я и тебя намажу.       — Спорим, что твой блеск ему больше пойдёт? — включается Фред. — Розовый ему к лицу!       — Мне к лицу персиковый, чтоб ты знал, — фыркает Эд, безынтересно махнув взглядом по сестре, стирающей пальцем блестящий след с подбородка. — Но я не за этим. Фред, дашь мне сигареты?       — Дать я тебе могу только в лоб.       — А как же «поможешь починить тачку и проси что хочешь»? Пиздёшь твои обещания?       — А я тебе говорила не вестись, — усмехается Эмма. — Он работу на сигареты не меняет. Я уже проверяла.       — Сигареты — зло.       — Дед Фло тоже зло, — Эд бьёт ладонью по двери машины и весело улыбается, когда Фредди хмурится из-за маленького акта неуважительного насилия в сторону своей любимой рухляди. — Но мы терпим все его закидоны. И твои, к слову, тоже. Так что давай, гони мне мои сигареты!       Фред не тратит время на объяснения и без лишних слов просто показывает младшему брату средний палец, подводя черту под этим разговором. Но его категоричный отказ Эдди совершенно не смущает, и он, отталкивая сестру локтем, сам лезет в бардачок, чтобы умыкнуть оттуда красную пачку Marlboro.       Бэрримор остаётся сидеть между ними, как между двух огней, и наблюдать за тем, как братья дерутся за сигареты и безостановочно щёлкают бардачком.       Щёлк — Эд открывает дверцу и просовывает пальцы внутрь.       Щёлк — Фред, закрывая, хлопает ребром дверцы по фалангам младшего.       Щёлк — Эмма быстро закручивает свой блеск и борется с желанием дать братьям по лбу.       — Засранец! — возмущается Фредди, когда Эду всё же удаётся стащить пачку. — Будешь должен мне две!       — Ещё чего!       — Эмми, когда будешь выходить, хлопни его дверцей хорошенько!       Бэрримор соглашается без колебаний — немного семейных шутливых издевательств было залогом хорошего дня, и поэтому она резко, но не грубо впечатывает дверцу автомобиля в младшего брата, заставляя того недовольно поморщиться. Но прежде чем вынырнуть из душного салона машины, снова обращается к Фредди.       — Заберёшь меня после школы?       — Как обычно?       — Да.       — А меня? — вставляет Эд.       — Сам дотопаешь.       — У меня вообще-то колено больное.       — Значит доползёшь, — бросает Фред. — Всё, мелочь, шуруйте в школу, мне пора по делам.       — Делами ты называешь присунуть Клэр?       — Сходи нахер, Эдди.       Эмма, смеясь, захлопывает дверцу и тащит за собой младшего брата, но оглядывается, наблюдая за тем, как Фредди пытается завести тачку. Дед Фло, ворча и кряхтя, только заходится выхлопными газами, как старик, пытающийся встать с кресла, в которое врос.       — Как думаешь, сколько в этот раз он потратит времени, чтобы его завести? — интересуется Эд, закидывая Malboro в свой чёрный рюкзак. Эмма на это только весело и по-доброму усмехается: брат даже курить-то толком не умел, и сигареты ему нужны были только для того, чтобы вписаться в компанию и выглядеть круто перед девчонками.       — Если дед Фло не отошёл в мир иной, то минут пятнадцать минимум.       От школьного дня Бэрримор ничего не ожидает и не строит иллюзий по поводу собственной решительности, поэтому не корит себя, когда четвёртую перемену подряд не делает ни единой попытки объясниться с Билли и Стю. Разорвать образовавшуюся между ними странную связь оказывается на деле не так просто, поэтому всё крохотные минуты их общих встреч в светлых коридорах проходят под эгидой «в следующий раз».       А ещё под «господи-за-что-мне-эти-мучения», потому что Мэйхеру и Лумису не приходится даже прилагать усилия, чтобы в ней просыпалась невыносимая тяга к ним.       Порочная, горячая и пленительная настолько, что все здравые мысли в голове мгновенно испаряются, не оставляя ничего, кроме голого желания близости. Не только физической, но ещё и душевной, приятной, расслабляющей, чтобы снова ощутить ту лёгкую, головокружительную эйфорию.       Поэтому разговор постоянно сдвигается, уступая женской слабости.       Эмма понимает, что это просто ловушка собственного мозга и отчаянная попытка отложить волнующее решение на потом, будто в этом иллюзорном будущем в ней будет больше смелости и уверенности в собственном выборе, чем сейчас.       Проблема лишь в том, что со временем уверенности не прибавляется, а вот сомнения множатся с удвоенной силой, связывая, тормозя её тягу к внесению ясности, и в конечном итоге она не сдвигается с мёртвой точки, и принятое утром решение только тяготит.       Настолько, что даже разговоры с Тэйтум и Сидни особо не помогают отвлечься.       — А где Тэйт? — интересуется Эмма, наблюдая за тем, как Сидни копается в своём шкафчике. Она стояла рядом, привалившись плечом к металлическим дверцам, и просто ждала, когда подруга расправиться со своими тетрадями и они отойдут в сторону, чтобы она сделала то же самое.       — Зависает у мистера Эндрюса.       — Зачем?       — Хочет стрясти с него список литературы.       — Он что, его ещё вам не выдал?       — Неа.       — Ну и козлина.       — Ещё какая... — с весёлой усмешкой соглашается Сидни и на мгновение оборачивается, когда двое парней, гремя замками и значками на рюкзаках, проносятся мимо. — Мы вообще были вместе, но я ускользнула, когда Тэйт пошла в нападение — не хотела ей мешать.       — Оставила мистера Эндрюса ей на растерзание!       — Ну, он это заслужил, — Прескотт легко пожимает плечами и, размазав подушечкой безымянного пальца увлажняющую помаду по губам, закрывает свой шкафчик. — А как вам с Билли даётся проектная работа? Тяжело?       Эмма щёлкает кодовым замком, и тонкий скрип открывающейся дверцы тонет в гуле школьного коридора.       Не знаю как ему, а мне пиздец как тяжело. Особенно когда необходимо раскладывать фрагменты анализа на составляющие, а разложить хочется только Билли на простынях.       И мозг в его присутствии внезапно сбоит и напрочь отказывается включаться, оставляя меня наедине с собственными желаниями и пульсацией внизу живота.       — Немного. Моментами я знатно туплю...       Скорее, знатно шлю нахрен всё, что не касается Лумиса, и нещадно на него залипаю.       — Но Билли мне здорово помогает. Поэтому потихоньку продвигаемся. Надеюсь, что разберёмся с проектом до конца апреля, чтобы не маяться с ним в последние дни до сдачи.       Иначе этой пытки я просто не вынесу. А с учётом назревающего разговора эта пытка обещает быть ещё и невероятно неловкой, поэтому чем скорее, тем лучше.       Наверное...       — Повезло вам. Я тоже не хочу затягивать, но мистер Эндрюс так и давит по тормозам. Надеюсь, Тэйт сможет выбить из него литературу.       — Если нет, пойдём к нему втроём. Я тоже покапаю на мозги за компанию, — весело усмехается Эмма, кладя ненужные тетради в шкафчик. Дональд Дак снова весело улыбается ей с дверцы. — Кстати, насчёт Тэйт. Может, организуем вечеринку на её день рождение?       — Да, я тоже об этом думала. В прошлом году мы с Дьюи делали что-то похожее, но в этом хотелось бы что-то более масштабное, как она любит.       — Тогда этим и займёмся. Будем составлять список приглашённых гостей?       — Кого и куда ты собралась приглашать?       Знакомый голос раздаётся совсем рядом с ухом, и Эмма не вздрагивает, но напрягается, когда слышит его и чувствует на своих плечах большие ладони, а потом втягивает носом воздух, улавливая знакомый цитрусовый аромат. Ненавязчивый, но действующий на неё безотказно — волна тепла разливается по организму вместе с маленькими мурашками вдоль позвоночника, и коленки внезапно охватывает такая дикая слабость, что не остаётся никаких вариантов, кроме как прижаться спиной к широкой тёплой груди.       — Мы думаем устроить праздничную вечеринку на день рождения Тэйт, — отвечает Сид. — Если хочешь, можешь поучаствовать.       — Заманчивое предложение, — тянет Стю и выпрямляется. Он не отходит от Бэрримор в сторону, и она чувствует, как его дыхание греет затылок и шевелит светлые прядки на макушке.       Под теплом и комфортом, которое дарит ей присутствие Мэйхера, все планы о серьёзном разговоре внезапно исчезают, и голос здравого рассудка глохнет, толком не прорезавшись.       — Мы правда пока ещё даже не начали планировать, — продолжает Прескотт, — но можешь просто иметь в виду.       — Если нужно будет бухло — можете на меня рассчитывать, это я смогу устроить.       — Задача только что упростилась, — улыбается Эмма и закрывает свой шкафчик до того, как Стю взбредёт в голову в него залезть. — И надо ещё подумать, что ей можно подарить.       — О, я могу подкинуть пару вариантов, ты только скажи, Эм!       — Нервный срыв за подарок не считается.       — Снова выставляешь меня в плохом свете? С девчонками я обходителен, ты же знаешь!       Намёк Мэйхера не пошлый, и, завёрнутый в шутливый тон, выходит простым и даже несколько милым, но Эмма всё равно чувствует, как сердце заходится в знакомом учащённом ритме.       После их секса прошло всего ничего, и фантомные призраки близости ещё витали между ними, волнуя. Пытаясь найти спокойствие и наполнить лёгкие воздухом, не пропитанным ароматом Мэйхера, Бэрримор неспешно выворачивается из его объятий.       Сладкие, цветочные духи Сидни приходятся очень кстати — своим приятным, но настойчивым запахом они выжигают въевшийся в слизистую цитрус, и Эмма придвигается ближе к ней.       Стю на её отдаление никак не реагирует. Или кажется, что не реагирует, потому что Бэрримор предпочитает не присматриваться к нему и не елозить взглядом по его красивому лицу — себе дороже. Такие действия всегда выходят против неё, и даже если внешне она остаётся абсолютно спокойной, внутри творится настоящий бардак.       Чем ближе были Билли и Стю, тем бардак становился больше.       И тем хуже работал мозг, словно в присутствии парней его возможности резко ограничивались, и мощности хватало только на то, чтобы держать себя в руках.       — Надо будет подумать, что ей подарить... — Эмма обращается к Сид, но Стю перебивает её, не дав закончить мысль.       — А что ты организуешь на моё день рождения? — указательным пальцем он трогает серёжку Эммы, ниточка серебра принимается раскачиваться. И прежде чем его рука потянется дальше, Бэрримор с долей беззлобного раздражения отводит от себя его кисть.       — Поминки.       Мэйхер смеётся, Сидни — тоже, и мелькнувшее раздражение снова прячется между рёбер, оставляя только зыбкую расслабленность, готовую исчезнуть от любого провокационного действия Стю.       Или Билли, который не мог просто пройти мимо и которому обязательно надо было встать напротив, окончательно отрезая ей путь к свободе. Теперь скрыться от их внимательных глаз можно было только утащив Сид отсюда.       А такие резкие действия обязательно вызовут нежелательные вопросы, потому что даже на самое очевидное «в чём дело?» Бэрримор не сможет ответить, и вопросов станет только больше.       Синяя футболка, чёрная рубашка, зализанные волосы — ничего, чтобы выбивалось из его обычного стиля, но Эмма всё равно задерживает на Лумисе взгляд дольше положенного. Потому что не может не вспоминать, как приятно пахнет его шея, и не может не думать, что этот горьковато-кофейный запах тоже пора выжечь из лёгких, чтобы не усугублять ситуацию.       — ...не доверяйте Стю в выборе пива, — говорит Билли, и общее обращение заставляет Эмму вынырнуть из задумчивости и обратить внимание на Лумиса с Мэйхером.       — С чего бы это?       — С того, что на прошлую вечеринку Дженсена ты принёс ящик безалкогольного, и вечер был настолько тухлым, что все разбежались раньше двенадцати.       — Они разбежались, потому что ты начал нудить и включил дедовское кантри.       — Это был Гарт Брукс. Его клипы, между прочим, в топе на «MTV».       — Ой, да какая разница? — спрашивает Стю, сгибая пальцы и переводя взгляд с друга на свои ногти. — Мне от этой нудятины только вешаться охота.       — Вообще, многие песни в стиле кантри довольно романтичные, — встревает Сид. — Мне нравится их слушать время от времени.       — Вот видишь, у человека есть вкус.       — Да вы оба просто любите пострадать под грустные песни, — парирует Стю выпад Билли. — Ставлю десятку на то, что представляете себя в клипе: плачете на подоконнике в дождь, вспоминаете свою первую любовь в двенадцать и в конце хотите набить татуировку, как в клипе Aerosmith.       Задумчивое лицо Эммы, внимательно следящей за разговором между Мэйхером и Лумисом, теряет в серьёзности, и рот её трогает искренняя улыбка — от одного только представления картинно вздыхающего Билли у окна с разводами дождя под тягучую, грустную, лирическую песню о глубоких страданиях безответной любви в двенадцать, хотелось смеяться.       И этим смехом перекрыть гудящие в голове противоречивые мысли, не дающие покоя.       Ей хотелось закончить весь фарс между ними так же сильно, как и остаться в нём навечно.       Но время неумолимо приближается к звонку, и им с Сидни приходится отколоться от компании парней, чтобы успеть на общую литературу.       — Эм-Эмма, стой!       Бэрримор оборачивается, когда Стю нагоняет её и, будто боясь, что она его не послушает и попытается скрыться от него в людской толпе, обхватывает её запястье. Смотря на то, как его длинные, красивые пальцы обвивают её бледную руку, Бэрримор внезапно понимает, что забыла сделать самое главное.       — После уроков...       — Кстати, — она перебивает его, зная, к чему он ведёт и что хочет предложить, но не из вредности, а потому что чувствует, что может легко на это предложение соблазниться, и тогда всё окончательно пойдёт по одному месту. Эмма лезет в рюкзак и достаёт оттуда новенький, серый сиди-плеер Стю, и протягивает его ему. — Всё хотела тебе его отдать. Я послушала альбом, мне очень понравилось, спасибо.       — Я думал, что мы переслушаем его вместе. Сегодня после уроков. Соглашайся, Эм!       Бэрримор смотрит в голубые глаза Мэйхера и только усилием воли заставляет себя не отводить взгляд, когда чувствует, как сомнения постепенно трогают её разум.       — Не могу, Стю. У меня работа. И я уже договорилась с братом, чтобы он забрал меня после уроков.       Она бросает в него несколько слабых, не очень убедительных аргументов, и, выдержав короткую паузу, уходит.       Стю и Билли, всё ещё стоящий у шкафчиков, провожают взглядом её удаляющуюся фигуру.