Кассета 17. Попкорн

      Эмма просыпается от звонка. Глухая, настойчивая трель телефона заставляет её разлепить тяжёлые веки и начать шарить слабой рукой по смятым простыням.       Свет не проникает сквозь наглухо задёрнутые шторы, создавая густую, интимную полутьму, убаюкивающую лучше материнской колыбельной, и Бэрримор ловит себя на том, что проваливается в сон, пока пальцы скользят по тёплой ткани в поисках телефона.       Раз — и её выключает на пару секунд.       Два — и она, перебарывая себя, открывает глаза и скользит рассеянным взглядом по покрывалу.       Трубка находится на той стороне кровати. Эмма, приподнявшись на локте, тяжело переваливается через мужское тело, по-хозяйски распластавшееся на её постели, и вытаскивает телефон из-под чужого бока.       Принимает звонок и прикладывает трубку к уху.       — Да?..       — Доброе утро, — знакомый бархатный голос затапливает динамик, и Эм различает в тоне лёгкую, беззлобную усмешку. — Давно проснулась?       — Только что. Ты меня разбудил.       — Я так и понял…       Голос Билли с утра нисколько не бодрит. Наоборот, только усиливает желание снова улечься на свободную половину кровати и проспать ещё добрые часа четыре — ночь выдалась откровенно бессонной и поганой на ощущения. Эмма садится на кровати и бросает взгляд на часы: уже обед.       — …в парке, не забыла?       — Не забыла, — слабо отзывается Бэрримор. — Ты вместе со Стю придёшь?       — Не знаю, мы ещё не созванивались. А что?       Эм оборачивается, бросая взгляд на расслабленное мужское лицо, и медленно, сонно моргает, пытаясь уложить в голове события прошлого вечера. Они накладываются друг на друга как детали паззла и пребывают в мутной плотной дымке, которая стремительно рассеивается под напором голоса Лумиса и необходимости стаскивать своё тело с кровати.       — Просто надеюсь, что он не заявится ко мне прямо сейчас, — Бэрримор поправляет на себе свободную мужскую футболку, натягивая ткань на оголившееся плечо, и медленно встаёт с кровати. Пружины тихо скрипят от её движений. — Я невыспавшаяся и злая, а он любит меня нервировать. Боюсь, тебе придётся нас разнимать.       — Мне уже вызывать полицию?       — Лучше вызови скорую.       — Стю?       — Мне, — усмехается Эмма, обходя кровать и становясь возле столика. Отражение в зеркале она находит ужасным: серым и помятым, будто ею всю ночь мыли пол. Под слегка покрасневшими глазами залегли тени, и по ощущениям кожу из-за слёз стянуло в отвратительную маску. — Состояние такое, будто я с сильного похмелья: голова раскалывается.       — Из-за чего? Не спала всю ночь?       — Да. Смотрели с братом фильмы почти до самого утра — сна ни в одном глазу не было, а сейчас на ходу вырубает, — говорит Эмма, толкая входную дверь плечом. Она выходит в коридор и видит, как мелкий, громко топая пятками, проносится по лестнице и залетает в её комнату.       — Я возьму у тебя плеер!       — Тише! — шикает Эмма, прижимая Робби боком к дверному косяку. — Фред спит. Дай ему отдохнуть.       — А чё это он устал?       — Половину ночи сюсюкался со своей подружкой, — отвечает Эдди младшему, в пару широких шагов пересекая расстояние от своей комнаты до лестницы. — Я всё утро провёл под «целую тебя моя сладкая». Они часа три прощались!       — Скажи спасибо, что только прощались, — усмехается Эмма и делает шаг в сторону, пропуская Робби в свою комнату. Тот ловко ныряет в душное помещение и начинает стучать ящиками. Фред не просыпается, только перекатывается на бок и громко, с чувством, всхрапывает. — Билли, — Бэрримор плотнее прижимает трубку к уху, сворачивая в сторону ванной, — встречаемся через час?       — Успеешь? Я могу за тобой зайти. Со Стю или без, если не хочешь сразу рисковать.       — Спасибо, но не стоит, — Эмма смягчает голос и вторит смешку Лумиса. — Если мама тебя увидит, то мы из дома выберемся только к вечеру…       Билли смеётся. Он не вешает трубку, и молчание между ними, заполненное шорохом и стуком дверок ванного шкафчика, не кажется напряжённым, но Бэрримор всё равно хочется скинуть звонок поскорее.       Лумис, кажется, совсем не разделяет её желание, но и задерживаться веских причин не находит.       — Хорошо. Тогда на том же месте, что и в прошлый раз?       — Да, — отвечает Эмма, а потом тепло добавляет: — Пока, Билли.       И дожидается, пока он положит трубку.       А после откладывает телефон и выкручивает кран с холодной водой. Подставляет сложенные лодочкой ладони под поток, набирая в них воду, а потом швыряет горстку себе в лицо, чувствуя, как приятно освежает холод разнеженную, тёплую кожу.       Во рту ещё ощущается вязкий, пресный вкус успокоительных — он обволок нёбо и лёг мерзкой плёнкой на язык так, что соскрести его зубами получается с трудом.       Вчера они ездили к доктору Дэккеру, и, как Бэрримор и предполагала, ничем особо хорошим это не закончилось. Всё пошло по давно известному сценарию: ещё по дороге в Вудсборо, под жалостливые взгляды матери и Фреда, она закинулась успокоительными, а дома, когда ночные сумерки осели на город, её прорвало. Не сильно, так, больше от какой-то глупой, иррациональной обиды на маму, которая не стала раскидываться своими лишними выходными и потащила её к Дэккеру тогда, когда Эм не хотела.       Хотя я же просила: «мама, давай после дня рождения Тэйтум»…       Просила три раза простым, человеческим языком…       Но нет, блять, всё надо сделать по-своему!       Злые, убогие мысли только множатся, сколько бы она ни пыталась забить их холодом, обжигающим бледные щёки и плотно сомкнутые веки. Она стискивает пальцы на круглых краях раковины и шумно втягивает носом воздух.       Вдох.       Выдох.       Вдох.       Выдох.       Вдох…       «Это просто плановый визит, Эмма, всё будет хорошо…»       «Хочешь какао, Эмма? Как ты спала на этой неделе?»       «Какой фильмец хочешь врубить по приезду домой, а, Эмма?»       События вчерашнего дня проносятся голосами в голове, смазанными картинками тяжёлой ночи и гаммой неприятных ощущений, всё ещё оставшейся комком где-то под рёбрами.       Бэрримор простояла в одной позе, чувствуя, как вода скользит по лицу и стекает вниз, в раковину, около пятнадцати минут, прежде чем решительно смахнуть с себя морок убогой меланхолии и сосредоточиться на сегодняшнем дне.       До дня рождения Тэйтум оставалась неделя. Она назначила празднество в пятницу вечером, и после школы Дьюи должен был отвлечь её, увезти в центр, а они, маленькой весёлой компанией, с позволения миссис Райли, завалиться к ней домой и украсить гостиную к приходу Тэйт.       Она любила праздники с размахом. Без помпезности, но по-домашнему уютные и обязательно весёлые. И сейчас это, пожалуй, единственное, на чём Эмма могла сосредоточиться, потому что сегодняшний день обещал быть тяжёлым.       Но здорово отвлекающим от вчерашнего вечера.       До назначенного места она добирается за сорок минут медленной, вялой ходьбы, то и дело раздражённо ковыряя ногтем разъём для наушников у плеера, который стал барахлить. Маленький засранец наверняка пару раз шмякнул его о пол и не признался в этом, пользуясь тем, что в последнее время голова у неё забита всем подряд и на мелочи она не обращает внимания.       На подходе к парку Эмма и вовсе стягивает наушники, небрежно накручивает их на плеер и вместе суёт в лёгкий рюкзак, чтобы лишний раз не раздражаться.       И правильно делает — стоит ей только нырнуть в уже знакомый закоулок, благоухающий жасмином, и высокая фигура едва не сбивает её с ног.       Рюкзак соскальзывает с плеча и падает на землю. Эмма не удивляется, но шумно выдыхает — крупные мужские ладони стискивают её как плюшевую игрушку, вжимая в твёрдое, горячее тело.       — Стю…       — Пунктуальности тебе не занимать, да, Эмс? — Мэйхер встречает её с претензией, но в его бодром голосе нет упрёка, только беззлобное поддразнивание. Эмма чуть отклоняется назад и опирается поясницей на чужие крепкие руки, уместившиеся на талии. А после поднимает взгляд на мужское лицо, чтобы одним выразительным закатыванием глаз показать, что думает по поводу сказанного. Стю это не смущает, он только смеётся и жмётся тёплыми губами к её щеке. — Так и знал, что стоило зайти за тобой, а не слушать Билли!       — Я опоздала того всего на… — она кидает взгляд на свои наручные часы, — десять минут. Что за трагедия?       — Просто я планировал, что ты позажимаешь меня где-нибудь в кустах, пока Билли не будет, — честно признаётся Мэйхер, разворачиваясь вместе с Эммой в сторону Лумиса, умостившегося за столом. Стю подхватывает рюкзак с травы и подталкивает Эм вперёд. — Но раз уж он здесь, то зажимать тебе придётся нас обоих.       Мэйхер целует её в шею, оставляя влажный след на коже, и выглядит вполне довольным собой и своими маленькими наглыми выходками, которые вызывают в Эмме знакомое ощущение удовлетворения. Что становится только больше, когда Билли обнимает её и коротко прижимается своими губами к её.       Поцелуй выходит коротким, почти целомудренным. В действиях Лумиса нет того дикого, страстного напора, который присущ Стю, но то ощущение спокойной уверенности действует на Бэрримор ничуть не хуже.       Скорее…       По-странному привычно.       Обыкновенно.       Блекло.       После вчерашнего все чувства притупились. Они бултыхаются в ней тусклым отголоском привычной эмоциональности, но Эмма и не думает этого показывать. Она только шепчет тихое «привет», улыбается им, и мягко высвобождается от их близости, чтобы ловко забраться на стол и занять место посередине.       — Уже выбрали, что будете дарить Тэйтум на день рождения?       — Я купил ей диски, — заявляет Стю, бросая рюкзак у лавки и садясь рядом с Бэрримор. Он не разменивается на ожидания и тут же кладёт руку ей на спину. Эмма не сопротивляется — ощущение его тёплой ладони на пояснице заземляет и не даёт нырнуть в образы ночных кошмаров, назойливо встающих перед глазами. — Мэрайи Кэри. Она вроде такое слушает.       — Ты их хоть упаковал?       — Зачем? — искренне недоумевает Стю, и Эмма только весело усмехается и ведёт плечом. — Думаешь, если я заверну их в подарочную бумагу, она не поймёт, что это диски?       — Будет элемент ожидания. К тому же, это красиво, — говорит Билли, занимая место по другую сторону от Эммы. — В этом и суть подарка. А не в том, чтобы пихнуть диски и смыться.       Стю чуть отклоняется, чтобы встретиться взглядом с Эммой и выразительно поинтересоваться:       — И ты спрашивала, почему десять минут без тебя трагедия?       Эмма улыбается, но не спешит подыгрывать Мэйхеру.       — Но Билли прав…       Стю закатывает глаза.       — Какие вы душные зануды! Я совсем не удивлён, что вы спелись!       О подарках они долго не рассуждают — Лумиса и Мэйхера больше заботят другие темы, чем скорое день рождение общей подруги. Хотя именно ради неё они сегодня и договорились собраться всей компанией.       Эмма искренне старается быть полностью вовлечённой в активные обсуждения, поддерживать темы, предлагать свои, но мысли — омерзительные, скотские, навязчивые — всё равно убегают в другую сторону.       Она чувствует себя выпотрошенной куклой с вскрытым брюхом, из которого украли всю поролоновую требуху и оставили изображать человека. Ощущение было до омерзения знакомым. Но — спасибо господи — вполне, вполне терпимым, похожим на назойливую мигрень на периферии.       — Эмс, ты нас слушаешь? — Стю шепчет ей в самое ухо, и слова от близости смешиваются в невнятное шипение так сильно, что Бэрримор приходится додумывать их по смыслу.       — «Я лучше помру, чем проведу неделю с Лесли», — цитирует она. — К чему такая жертвенность? И почему ты уверен, что родители затащат тебя на неделю в Сакраменто к сестре?       Стю чуть выпячивает нижнюю губу и хмурится — смесь сложных эмоций отражается на лице, но совершенно его не портит.       — Так бывает каждое лето. Сначала к Лесли, потом — куда-нибудь к пляжам или заграницу…       — Да, скукотища…       Бэрримор откровенно язвит, и Мэйхер в отместку несильно кусает её за плечо. Больше слюнявит, чем смыкает зубы на коже.       Эмма никак не реагирует, но закусывает внутреннюю сторону щеки, понимая, что её плохое настроение начинает вываливаться из рта против воли.       — Ты просто не была на отдыхе с моими родителями. «Стю, не отходи от нас», «Стю, веди себя нормально», «Стю, не выражайся»… Они таскают меня с собой как щенка и норовят показать каждому из своих новых знакомых. И весь отдых по их стариковскому расписанию — ни шагу в сторону.       Эмма слушает его, но ничего не говорит. Она только ощущает, как он давит своим подбородком на её ключичную косточку, и раздражённо ведёт плечом. Боль растекается по кости, и Эм запоздало понимает, что они с Мэйхером сидели в такой позе довольно долго, а она и не заметила.       — Скучно! — восклицает Стю. — Хуже только летняя подработка Билли.       — Меня вполне устраивает, — пожимает плечами Лумис и поясняет для вопросительно хлопающей глазами Бэрримор: — Подрабатываю то у матери, то у отца. Монотонно, но зато не запарно: отвезти-привести бумаги, перебрать архивы, перепечатать… По мелочи, в общем. Хорошая подработка. И офис мамы не так далеко от проката — смогу заходить за тобой вечером после работы, если ты собираешься остаться там и на лето.       Ладонь Билли лежит на её правом бедре спокойно, по-хозяйски, и уверенный тон его голоса прекрасно гармонирует с прикосновением — Бэрримор чувствует жар его пальцев так же хорошо, как и улавливает искреннее желание проводить с ней время.       Только отклика на это она в себе не находит.       — Скорее всего, да. И ещё, вероятней, я буду нянькой…       — Я бы не отказался, чтобы ты за мной присмотрела! — томно тянет Стю, елозя зрачками по её профилю вблизи.       — Я буду нянькаться с Робби, — со смешком отрезает Эмма, скрепляя ладони в замок на левом колене. — Ну, первые пару недель точно, потому что Фред хочет свалить со своей девушкой на отдых, а Эдди — в школьный поход.       — Это который миссис Мартинес организует?       — Да.       — Говорят, он не такой стрёмный, каким может показаться. Но лучше записываться на август — там маршрут интереснее.       — Я бы съездил, — вставляет Стю. — Но только с вами. Иначе мне будет зверски скучно в этой толпе ботаников и скаутов.       — Недавно ты и нас ботаниками называл.       Мэйхер выразительно цокает и вытягивает ладонь, качая указательным пальцем из стороны в сторону.       — Не-не, дружище, ты не сравнивай. Вы — мои ботаники. Я уже привык к вашим закидонам и знаю, как с ними справляться.       — А ты что думаешь, Эм?       Бэрримор поджимает губы и рассеянно пожимает плечами. Перспектива разнообразить это лето кажется ей вполне приятной, хотя она не то чтобы очень представляет, как в действительности проходят длительные школьные поездки.       — Да ну, Эмс, ты только представь: вечер, костёр, Билли играет на гитаре свою нудятину, я жарю для нас зефир, а вокруг сплошной лес! А ещё мы можем спать в одной палатке…       — И кто нам это позволит? — весело усмехается Эм, рисуя в воображении изумлённое лицо миссис Мартинес, когда она поутру обнаружит её выходящей из палатки парней.       — А кто нам это запретит?       — И что ты скажешь, если Эмму поймают? Что она ошиблась палаткой?       Стю весело жмёт плечами.       — Ну так, с кем не бывает?       — А если спать с вами будет ещё кто-то? — интересуется Бэрримор, улыбаясь. — Рэнди, например?       — Тогда Рэнди придётся переехать под ближайшую сосну.       — Он же всю жизнь мечтал о приключениях на свежем воздухе.       — Вот именно! — поддерживает Стю Билли. — И, как заботливые друзья, мы обеспечим ему полный контакт с природой!       Мэйхер соединяет пальцы в замок на дальнем боку Бэрримор и жмётся ближе, едва не наваливаясь всем своим немаленьким телом. Перспектива совместного небольшого путешествия разбудила в нём небывалый энтузиазм. Глаза его, и без того живые и блестящие, заискрились ещё больше.       Или то были просто солнечные лучи, упавшие на лицо.       — А вообще я серьёзно. У моих предков есть старая палатка в гараже — они с ней ещё в восьмидесятых по Йеллоустону катались. Здоровенная, на четверых. Можно взять её и устроить пробный заезд у меня на заднем дворе. Типа репетиции.       — Нам же не десять.       — Думай шире, Билл! Пивко и мы втроём! Можно ещё магнитофон с собой взять…       — Ты сегодня прям изобилуешь идеями.       — А я говорил тебе, что романтичный! Ты просто меня не слушала.       — Погоди, Эм, это он ещё не разошёлся.       — Должен же кто-то из нас отвечать за креатив?..       Идеи и правда были хорошими. И палатка, и поход, и все те маленькие атрибуты романтичной обстановки, про которые говорил Мэйхер. Воображение рисует чёткие картинки: знакомые мужские фигуры, объятые светом закатного солнца, иллюзия единения с природой и приятные, расслабляющие переливы музыки, делающие сцены едва ли не кинематографическими.       И такими же далёкими, безынтересными. Маленькими фрагментами гипотетического будущего, которые вызывают лишь чувство лёгкой ностальгии по временам, когда они с Фредом так же ночевали в палатке на заднем дворе.       Мысли о брате внезапно отзываются иррациональной тоской.       И желанием вернуться домой поскорее.       Прогулка с друзьями по магазинам в поисках украшений для празднества Тэйтум уже не кажется ей ни весёлой, ни скольким-то образом привлекательной. Эмма думает, что лучше бы осталась сегодня под тёплым боком Фреда, и наплела бы Билли что-нибудь про болезнь или усталость.       Резкий писк прерывает бурные обсуждения. Бэрримор встаёт с насиженного места и поднимает свой рюкзак с земли, чтобы выудить из внешнего кармана пейджер.       — Сид с Рэнди будут минут через двадцать — её папа докинет их до парка, — сообщает она. — Сразу пойдём ко входу или ещё здесь посидим?       Эмма потягивается, ощущая, как нагретое близостью Стю и Билли тело начинает постепенно остывать, принося с собой приятное ощущение спокойной расслабленности.       Стюарт тянет к ней ладонь.       — Ещё посидим, — заявляет он. — Чего сейчас-то переться?       — Он просто хочет тебя полапать.       — Билл, ты меня раскусил! — язвительно отзывается Мэйхер. — Но будто ты не хочешь.       Билли жмёт плечом, и на его лице появляется красноречивое выражение абсолютного согласия. Он не стремится полностью завоевать физическое внимание Эммы, но явно не прочь провести их «последние» двадцать минут в обнимку. Потому что с появлением Рэнди и Сидни им снова придётся играть в друзей и заниматься самоограничением.       Бэрримор берётся за протянутую Мэйхером ладонь, позволяет притянуть себя ближе, но не занимает прежнее место. Остаётся стоять, спрятав ладони в карманы джинсовки и переводя взгляд с одного мужского лица на другое.       — Там фургончик мороженного у входа стоит. Могли бы поесть, — она кивает головой в сторону. — Я сегодня не завтракала.       — Пойдём, если хочешь, — говорит Билли, вставая со скамьи. Бэрримор чувствует, как его дыхание касается затылка, и лишь медленно моргает, когда Лумис обнимает её сзади за плечи. Жар его тела лижет лопатки, но не вызывает в ней ярких эмоций. Тело остаётся неподвижным монолитом. — Можем и нормально поесть, не только мороженным. Я заплачу.       — Отлично. Я давно не ел бургеры.       — За тебя я платить не буду.       — Я всегда знал, что ты жмот, — фыркает Стю, жамкая бока Эммы ладонями. Билли показывает ему фак. — Ещё и грубиян!       — Зато ты у нас оплот благовоспитанной интеллигенции.       — Это гены. Ничего не попишешь.       Они препираются ещё несколько минут, и Бэрримор не спешит вступать в диалог — сейчас ей комфортно в роли зрителя дружеской ссоры. Она слушает их, но вместе с тем представляет, как они выглядят со стороны.       Стю, вальяжно развалившийся на скамье и держащий крупные ладони на её бёдрах; Билли, обнимающий её сзади с той обезоруживающей уверенностью; и она, застывшая, почти зажатая, между двумя мужскими фигурами.       Трое, скрытые пышными кустами и зелёной листвой с низко свисающих ветвей. Их вид со стороны чётко предстаёт перед глазами Бэрримор, и три силуэта, сплетённые в единое целое, смотрятся довольно… любопытно.       Это маленькое уединённое место было непопулярным. Сюда мало кто заходил — Эмма не видела ни одного человека в этой части парка ни в прошлый раз, ни в этот. Поэтому на сознание оседает обманчивое чувство полной безопасности.       Но ей всё равно хочется уйти отсюда поскорее. Дискомфорт, пусть и лёгкий, слишком назойливо точит её изнутри.       — Всё в порядке? — вопрос Билли, сказанный шёпотом в висок, звучит неожиданно. Стю, подхвативший её рюкзак, находится уже в нескольких шагах от них и двигается в сторону извилистой аллейной дорожки. — Эм?..       Лумис не выпускает её из объятий. Не удерживает в них силой, но и не отнимает предплечий от её ключиц, спокойно ожидая ответа.       Эмма поворачивается в его руках так, чтобы скользнуть взглядом по профилю, и ласково улыбается.       — Просто не выспалась.       Она оставляет сухой короткий поцелуй на его губах и мягко отстраняется.       Домой всё ещё хочется неимоверно.