Кассета 16. За дверью

      Из открытого окна в комнату забирается ветер, путается в занавесках и наполняет помещение майской свежестью. Солнце медленно клонится к закату, и Эмма понимает, что, вероятнее всего, домой она сегодня вернётся ближе к полночи.       Бэрримор просовывает широкий ремень в петли джинс и затягивает его до комфортного ощущения. Она не планировала сегодня никуда идти и уже настроилась провести вечер в компании Билли и Роби — всю неделю только и делала, что думала о пятнице и о возможности остаться с Лумисом наедине. Условной, конечно, но и это на фоне рутинного метания между школой и работой, было хорошей, удобной возможностью провести время вместе. Но Фред нарушил абсолютно все её планы.       — Ты точно не злишься? — интересуется Фредди, плюхаясь в её кресло немного аккуратнее, чем обычно, изображая неловкость, но явно её не чувствуя.       — Нет.       Ответ выходит резким и грубым, щедро сдобренным громким пыхтением.       — Не похоже.       Эмма раздражённо дёргает плечом и заправляет в джинсы подол кофты спереди.       — Немного хочу тебя придушить, но не злюсь.       Бэрримор не умеет на него по-настоящему злиться. Раздражаться от его слов, выходок, внезапных финтов с резкой сменой планов — да, но не злиться. Даже сейчас, когда он соскочил с какой-то обязательной родительской встречи и ей пришлось отказаться от прекрасной возможности позажимать Лумиса в укромных уголках их дома, она испытывал крайнюю степень раздражения, но не злости.       — Я стащу у Клэр шоколадные маффины. Специально для тебя.       Засранец это знал и не чурался этим пользоваться.       — Для откупных этого маловато.       — Дам погонять на своей тачке.       Эмма оборачивается, бросая на брата иронично-скептический взгляд, без слов давая понять, что она об этом думает.       — Ой, да не так уж всё плохо! Тачка, конечно, не свежая и ломается часто, но это всё быстрее, чем ходить пешком.       — Если я не захочу ходить пешком, то скорее возьму велик Роби, чем деда Фло. Он хотя бы не умирает каждые две минуты.       Иронизировать над развалюхой брата было их любимым с Эдди занятием. Наверное, единственным, что могло их по-настоящему объединить, но младший сейчас дулся в своей комнате и наверняка представлял, как после отъезда Фреда в колледж займёт его комнату и установит там свой порядок. Старший со своей неумолимой тягой к романтике переставил все фигуры на шахматной доске, и Эд тоже обломался с ночёвкой у друга.       — Какая ты язва, Эмми.       — А чего ты ожидал? У меня были планы на этот вечер, а теперь мне придётся тащиться с родителями, потому что у тебя внезапно наметилось свидание с Клэр.       — Не думал, что ты так хотела понянчиться с Роби.       Нет, всё гораздо, гораздо прозаичнее — я хотела полапать Билли.       Не на глазах у Роби, конечно, но в укромных местах нашего дома. А теперь даже не смогу пристроить ладони к его заднице под шумок, потому что ты будешь пристраивать свои к заднице Клэр.       — Я хотела отдохнуть, раз уж поработать сегодня не вышло, — Эмма расстроенно вздыхает и достаёт из косметички блеск для губ. — Но теперь это ни выходной, ни рабочий. И отосплюсь я только в субботу, потому что в воскресенье выхожу на полную смену.       Она не видит лица брата, но чувствует, как он слегка скисает под лёгким напором чувства вины. Он ни за что не отменит своё свидание с Клэр, особенно учитывая, что до его отъезда у них осталось чуть больше трёх месяцев — сущий пустяк, когда рутина поглощает дни с невероятной скоростью, — но потормошить его эмоционально Эмма не считает лишним.       Пусть хоть немного помучается за то удовольствие, которого он её лишил.       — Ладно, — сдаётся Фред. — С меня причитается. Отменю свои планы ради тебя, если будет нужно.       — Звучит как одолжение, — в голосе Бэрримор скользит игривая беспечность, и она оглядывается, чтобы мазнуть по красивому лицу брата хитрым взглядом. — Но спасибо.       Уловив смену её настроения, он мгновенно расслабляется и возвращает привычную улыбку. Опускает плечи и по-хозяйски устраивается в кресле, растекаясь, как отец после работы перед телевизором.       — Вы куда-то пойдёте с Клэр или обойдётесь без прелюдий?       — Она хотела на выставку, но я не смог достать билеты… Так что пойдём в парк, к фонтанам. Погуляем, а потом к ней.       Эмма весело, открыто усмехается, одновременно позабавленная незаурядным планами брата и тем, что, с большой вероятностью, в прошлое воскресенье они со Стю и Билли отправились бы к кому-нибудь домой, будь у них такая возможность. Бэрримор не жалеет, что её не было — вечер и без того был прекрасным, но тогда бы она точно не удержалась от соблазна продолжить начатое.       Или она думает так только потому, что всю эту неделю они с Лумисом и Мэйхером пересекались только в школе, и пару раз — после, когда они удачно появлялись в видеосалоне под конец её смены, а потом провожали домой. Ограничение в физической близости только усиливало её желание.       — Да ты романтик, я смотрю…       — Не язви, — Фред отмахивается, чуть морщит нос, но не испытывает от слов сестры дискомфорта. — У меня есть планы на её день рождения. Пока думаю, как их провернуть… К слову, Клэр и тебя приглашает.       Эмма, уйдя в размышления о Билли и Стю и в фантазии, как задерёт им футболки, слегка теряется и едва не выплёвывает совершенно тупое «куда?», но вовремя возвращается в реальность. Закручивает блеск, кидает его обратно в косметичку.       Они с Клэр не были друзьями, скорее приятными знакомыми — это максимум, который вообще мог сложится, учитывая, что у них было всего пару встреч. Эмма не знает, зачем вдруг Детмер понадобилось видеть её на своём празднике, но понимает, что согласится.       Не из-за Клэр, которая, вероятно, хотела наладить отношения с их семьёй через неё, а ради Фреда, потому что для него это было важно — знание, что его близкие люди общаются друг с другом и хорошо ладят, делало его счастливым.       А Эмме нравилось видеть его счастливым.       — Я не буду там лишней?       — Нет, с чего бы? Познакомишься с нашими друзьями — там все практически мои ровесники. Есть классные ребята. И я уверен, что ты им понравишься.       Вопрос в том, понравятся ли они мне…       До дня рождения Клэр было ещё три недели. До Тэйтум — две, и Эмма, уведя глаза к потолку, прикидывает, сколько придётся потратить в этом месяце, учитывая все остальные расходы. Ей теперь, в конце концов, копить ещё на три дня рождения, а учитывая, что летом она хотела выйти на полную ставку, но с другим графиком, придётся хорошенько подумать о дополнительных сменах — август не за горами. Хотелось подарить Стю что-нибудь стоящее.       — Тогда мне надо будет подумать над её подарком.       — Я могу помочь!       — Ты? — Эмма скептически выгибает бровь, встречаясь взглядом с братом. — Напомнить, кто из нас выбирал ей духи?..       Через пятнадцать минут разговоров ни о чём Бэрримор почти не ощущает раздражения — оно мелькает где-то на фоне, как отголосок тоски по несбывшимся планам. И как тянущее чувство вины перед Билли, который принял изменения планов без обид, но с явным разочарованием. Ей не нужно было тщательно вслушиваться в тембр его голоса, чтобы это понять.       Думая об этом, Эмма решает, что по возвращению домой оккупирует телефон едва ли не на всю ночь — ей невероятно срочно требовалось восполнить маленький пробел в общении с Билли и Стю, узнать, как прошёл их сегодняшний вечер и организовать завтрашнюю встречу, потому что ещё сутки без откровенных прикосновений к ним она не выдержит.       Она разговаривает с братом, попутно представляя, как Мэйхер будет сыпать язвительными комментариями по поводу деловых партнёров родителей и своей роли прилежного сына, а потом все мысли разом исчезают, оставляя в голове лишь тяжёлый гул крови.       — Когда собираетесь поехать к доктору Деккеру?       Бэрримор открывает шкатулка с бижутерией и ведёт пальцами по кольцам и браслетам. Прохладный металл скользит по коже, и она перебирает его без интереса, лишь за тем, чтобы чем-то занять руки и отвлечься. Получается так себе.       — Мама хочет поехать на следующей неделе.       Фред подбирается к ней ближе. Эмма слышит, как он садится на кровать, и теперь их друг от друга разделяет всего пара шагов.       — А ты?       А мне это не всралось.       Мысль резкая и грубая, слишком неаккуратная и запальчатая, чтобы произносить её вслух. Бэрримор прикусывает кончик языка, чтобы слова не вырвались вслух, но Фред слишком внимательно всматривается в её профиль, чтобы не понять, что конкретно она думает по этому поводу.       Даже если её лицо, бледное и слегка отрешённое, превращается в невыразительную маску.       — Я хочу после двадцать седьмого числа, чтобы хотя бы день рождения Тэйтум отпраздновать нормально.       Фредди молчит. Он напряжённо вглядывается в её фигуру около минуты, а потом встаёт позади и обнимает. Прижимает предплечья к груди, щёку — к светлой макушке.       — Я поговорю. И поеду с вами.       Он больше ничего не говорит. Не требует, не лезет в душу, не заставляет откровенничать, кутая собственное желание успокоиться в мягкие формулировки. Обнимает её, пропитывая теплом замёрзшие лопатки, и Эмме от этого простого жеста становится так хорошо, что тревога медленно сходит на нет.       Она остаётся где-то там, на периферии, как включённое радио с выкрученным на минимум звуком. Иногда простреливая помехами, вклиниваясь в обыденную жизнь вспышками отвратительных эмоций, но значительно теряя в контроле над ней.       Эмма разворачивается, обнимает брата в ответ, удобно устраивая голову на его груди. Фред тёплый и большой, в его руки можно завернуться как в одеяло, спрятавшись от всего мира, и ей страшно думать о том, что через несколько месяцев у неё это отнимут.       Она не скажет об этом ни слова — эти эмоции, заткнутые так глубоко, чтобы их никто не увидел, слишком по-детски эгоистичные, часть того отвратительного, гниющего нутра, которое она не хочет показывать.       Поэтому Эмма молчит, бесцельно разглядывая медленно колыхающиеся шторы, подсвеченные закатным солнцем. И спокойно прикрывает глаза, как маленький ребёнок, приласканный чутким родителем, когда брат прижимается губами к её макушке.       — Я не думаю, что ты сможешь её переубедить.       — Посмотрим, — говорит Фредди, и его дыхание шевелит светлые прядки у пробора. — В любом случае я буду с тобой. Весь день, если потребуется.       Бэрримор ничего не отвечает. С её языка не срывается ни одной благодарности, даже тихого, расслабленного выдоха, которого можно было подогнать под безмолвное «спасибо». Она только крепче стискивает руки на боках брата и застывает. Фред от неё ничего не требует. Ни продолжения разговора, ни благодарности — глубокую признательность сестры он чувствует и без этого.       Эмма не засекает, сколько они так стоят. Может, пару минут, может, все десять, но, когда материнский голос проносится по коридору второго этажа и ударяется о наглухо закрытую дверь, Бэрримор подмечает, что тепло брата успокоило её до потяжелевших от сонливости век. В голову даже закрадывается малодушная мысль забить на договорённости с родителями и зарыться в одеяло с головой.       — Мама с папой не говорили, с кем именно будет эта встреча? — интересуется Эм, неохотно, медленно отлипая от Фреда и аккуратно проводя пальцами по нижним векам, чтобы не растереть тушь. Отогнать от себя внезапное желание спать оказывается труднее, чем она думала.       — Мэйхеры, кажется.       И в этом ей помогает одно-единственное слово. Оно бодрит лучше крепкого американо или ледяного душа — раз, и в ней будто переключается рубильник, возвращая и потерянное настроение, и мгновенно снимая сонливость. Одна фамилия, и вечер перестаёт быть унылым.       А ещё тормошит притихнувшую фантазию, подбрасывая образ искажённого в искреннем удивлении лица Стю, когда окажется, что этот вечер они проведут в одной большой компании. Эмма не сильно переживает о том, что встретит его родителей — вместе с её родителями, которые перетянут на себя значительную часть внимания, предстоящее знакомство перестаёт быть особенно волнительным.       И она оказывается права в собственных выводах: миссис и мистер Мэйхер встречают её доброжелательно, но не наседают в проявлении интереса даже когда они со Стю вслух обозначают свои отношения.       Дружеские, естественно.       Потому что обмолвиться о настоящем положении дел — значит подписать себе приговор до конца своих дней выслушивать утомительные нотации. Как минимум. Как максимум — терпеть повышенное внимание к своей личной жизни, манипуляции и шантаж разного толка.       Или на что там ещё способны люди, не принимающие отступлений от распланированного ими будущего.       — Очень вкусный пирог, — говорит Стю, дожёвывая щедрый кусок с вишнёвой прослойкой. Он отвешивает лёгкий и незначительный комплимент в сторону презента миссис Бэрримор, вплетая себя в родительскую беседу, но не становясь её полноценным участником. Его голос звучит мягко и вежливо, и только Эм замечает, как в голубых радужках задорно пляшут хитрые искры.       — Спасибо, Стюарт.       Мелисса искренно благодарит, и Эмма облизывает губы, чтобы скрыть рвущуюся наружу беззлобную усмешку. Она не станет говорить вслух о том, что этот пирог, преподнесённый Мэйхерам как домашний и свежеиспечённый, два часа назад сама выбирала в пекарне возле видеосалона. Эм только делает глоток апельсинового сока из своего стакана и обменивается многозначительным взглядом со Стю, полного понимания и заговорщицкого веселья.       Кухня тонула в приятном жёлтом свете, пропитанная запахом свежей выпечки, вина и едва уловимым ароматом дорогого парфюма мистера Мэйхера — пряного, с нотками горьковатой амбры и бергамота. <tabСтю и Эмма сидели напротив друг друга и были будто в стороне от взрослых разговоров. Иногда участвовали, со своей или чужой подачи, но в основном оставались только свидетелями родительских бесед.       Им было это только на руку.       — Ты не умеешь кататься на скейте?       — Нет, — Эм склоняет голову набок и улыбается, рассматривая красивое лицо Мэйхера перед собой. Ей нравится, как он смотрит на неё сейчас: внимательно, сосредоточено, так, будто они сидят за этим столом вдвоём и нет ничего важнее их лёгкой, весёлой беседы с внезапными открытиями.       — И на роликах?       — Да, и на роликах тоже.       — Чем ты занималась всё детство? — интересуется Стю, и в его голосе, полном шутливого возмущения, звякает искреннее любопытство. — Я не поверю, что ты всё время только тихо собирала паззлы дома.       — Нет. Играла в теннис.       — Тогда понятно, чего ты меня так больно бьёшь, — Мэйхер ухмыляется и откидывается на спинку стула, нарочито принимая неуместно-вальяжную позу, всё равно смотрящуюся удивительно притягательно.       Эмма беззлобно закатывает глаза, позволяя себе лёгкий жест раздражения и заменяя им шутливый хлопок по лбу, который она бы обязательно ему отвесила, если бы их не разделял стол. Её реакция заставляет Стю довольно, искренне засмеяться. Его смех тонет в размеренной, спокойной беседе их родительниц, заполняющей пространство.       — …так что в этом году наш старший сын решил поступать в колледж.       — Волнуетесь?       — Фред довольно самостоятельный, и у нас нет причин ему не доверять. Но всё равно чем больше думаю об этом, тем больше начинаю волноваться…       Стю не удивился, когда увидел на пороге собственного дома миссис Бэрримор с мужем, но он не смог сдержать лёгкого изумления, внезапно для себя обнаружив за их спинами очень, очень знакомое милое лицо.       За пару часов до прихода гостей он всё же поинтересовался у родителей, кто к ним приходит — не из искреннего интереса, скорее из прагматизма и желания понять, через сколько он может свалить из дома без последствий, и удивился, услышав знакомую фамилию. Скис, конечно, когда мать уточнила, что Бэрримор придут со старшим сыном — он бы променял всех братьев Эммы на неё саму, не моргнув и глазом, — но взрослые, видимо, думали, что парням будет легче найти общий язык друг с другом. А, может, это было что-то из разряда музейной выставки, где коллекционеры хотели перещеголять друг друга в идеальности экспонатов. Стю не знал. Он только откинул от себя внезапную радость и снова вернулся к прошлым мыслям.       Потому что как бы там ни было, принимать в этом активное участие и задерживаться дольше, чем на час, Стюарт не планировал — улизнуть к Эмме и Билли было приоритетом сегодняшнее вечера. Он просто не мог упустить возможность побыть втроём и полапать Бэрримор хотя бы украдкой, восполняя ужасную неделю физического и эмоционального голода, и поэтому планировал тихие пути отхода. А потом она пришла к нему сама, и эти планы сами собой размылись, оставляя после себя только суть желания: быть ближе к Эмме.       Именно поэтому он занял место напротив неё за столом и весь тот утомительный час, которые они провели за поздним ужином, касался её ноги своей. Толкал стопой, заставляя голень Бэрримор дёргаться и постоянно возвращать её ускользающее к родителям внимание себе, потому что не намерен был сегодня делить Эмму с кем-то ещё. С Билли — да, но точно не с родителями.       — …когда Лесли сказала, что записывается на программу домедицинской подготовки, мы с Ричем первые полгода места себе не находили, всё думали, как она там, справляется ли — с этим направлением, по понятным причинам, на неё легла невероятная нагрузка, — и я практически каждый вечер с ней созванивалась… — речь Маргарет Мэйхер была поставленной, но быстрой — в прошлом она была телеведущей на областном канале, и годы, проведённые в семейном бизнесе, не смогли выжечь из неё старые привычки.       Родители Стю были статными и высокими — это первое, что отметила Эмма, когда топталась на входном коврике, отгоняя от себя призраков прошлого. Она хорошо помнила, чем закончился её последний визит в этот дом, и ей потребовалось немного времени, чтобы стянуть с себя плёнку лёгкой неловкости. Отцу это далось без лишних проблем — видимо, прошлые встречи с Ричардом Мэйхером настолько плодотворно повлияли на их отношения, что они приветствовали друг друга не только пожатием рук, но и дружелюбными похлопываниями по плечам.       Атмосфера этого вечера была довольно приятной, и Бэрримор, с лёгкой подачи доброжелательной Маргарет, иногда вклинивалась в беседу взрослых. Она старалась участвовать в разговоре, потому что ей было искренне интересно узнать родителей своего… парня получше, прощупать их характеры и манеру речи. Если отцы решили подружить их семьи, не стоило упускать такой приятной возможности.       Стю же не так чтобы часто к ним присоединялся — он был удивительно спокойным, отвечал ровно, ёмко и без ужимок, и только его нога, настойчиво касающаяся её под столом, выдавала в нём привычную неусидчивость. В своей обычной манере он общался только с ней.       — В следующем году Лесли будет поступать в медицинскую школу, — говорит Ричард Мэйхер, вытирая испачканные в вишнёвом джеме пальцы салфеткой. — Она хочет стать хирургом. Я уважаю её выбор и горжусь стремлением реализовать себя в этой сфере, но, признаться честно, не понимаю — я бы не променял студенческие вечеринки на корпение над учебниками.       Джонатан расслабленно смеётся и откидывается на спинку стула.       — Мой давний знакомый тоже учился на врача, и, поверь, они находят возможность развлекаться получше обычных студентов!       Стю уныло ковыряет ногтем сгиб скатерти на ребре стола и без особо интереса слушает разговоры родителей — в них не было ничего интересного и точно не было ничего нового. Последние полчаса беседа крутилась вокруг одной темы и не стремилась перетекать во что-то иное. Мэйхер лучше бы послушал скучную лекцию про отцовский бизнес и его проблемы с организацией логистики, чем быть свидетелем бесконечных нахваливаний Лесли. Подобные ужины его быстро утомляли. Он знал, как поддержать беседу, но просто терял к этому интерес и оставался сидеть за столом как декорация, которую приклеили к стулу.       Эмма последние минуты тоже чувствовала себя предметом интерьера — родители, резко ударившись в воспоминания о юности, кажется, вообще забыли про её существование. Она делает глоток сока из своего стакана и, задев голенью ногу Стю под столом, перехватывает его взгляд своим. Кивает головой в сторону, туда, где располагается спасительная лестница наверх, без лишних слов предлагая Мэйхеру сбежать с этого праздника взрослой унылости и укрыться в его спальне.       Стюарт тут же преображается: голубые глаза вспыхивают интересом, и на лице появляется та самая очаровательная, широкая улыбка с ямочками, что Бэрримор приходится стиснуть зубами нижнюю губу. Потому что если она улыбнётся так, как ей того сейчас хочется, то точно будет выглядеть дурочкой и скомпрометирует их.       — …так это ты про этот бейсбольный матч говоришь? А я думал, что про лигу восемьдесят седьмого!       — Нет, ну нынешние команды лиге восемьдесят седьмого даже в подмётки не годятся!       — …знаю, что инфраструктура в нашем городе оставляет желать лучшего, но, поверь, Мелисса, если ехать в сторону Чикаго, то можно понять, что наш пригород очень милое место. Когда мы с Ричардом были в Эванстоне проездом, я там многого насмотрелась и поняла, что ни за что не променяю Вудсборо.       Хотя, зря она об этом волнуется — родители так увлечены беседами, что они едва заметят их исчезновение.       — Мам… — и всё же она зовёт Мелиссу, вставая с места. Краем глаза улавливая движения на той стороне стола — стул Стю тоже отодвигается с тихим, грубым скрипом, и он делает широкий шаг в сторону, склоняясь над ухом матери.       — Мы пойдём в мою комнату, — говорит Мэйхер, и Маргарет, одарив Эмму рассеянной, доброжелательной улыбкой, коротко кивает. — Не будем мешать вашим увлекательным беседам.       Тень лёгкой, неуместной иронии проскальзывает в его голосе, но Маргарет спускает это на тормозах и без лишних слов возвращается к разговору с Мелиссой. Она не задерживает взгляд на сыне и не обременяет его типичными наставлениями о том, что нужно вести себя с гостьей по-джентельменски, но Стю это и не требуется — он само воплощение джентльменства.       Поэтому у лестницы он пропускает Бэрримор вперёд, с подчёркнутой, наигранной галантностью указывая жестом наверх и подставляет ладони под её задницу ровно в тот момент, когда они начинают подниматься и стена надёжно скрывает их от родительского внимания. Эмма то несильно шлёпает его по рукам, то давит на запястья, пытаясь отлепить цепкие пальцы от себя, но в этом сопротивлении нет ни капли натуральности, только игривость напополам с тихим, задушенным весельем.       Стю от этого распаляется ещё больше, но послушно, хотя и нехотя, отнимает руки, когда они входят в комнату. Они ныряют в наполненное оранжевым светом пространство и закрывают за собой двери до щелчка ручки. Мэйхер ведёт большим пальцем по выступающему замку, но медлит — виски щекочет мысль о том, что объяснить закрытые наглухо двери в случае родительского вторжения будет довольно проблематично.       А потом всё равно давит на замок, разграничивая пространство, запирая знакомое, тёплое напряжение в стенах своей спальни.       — Экскурсию по комнате проводить не буду, — говорит Стю, вальяжно приваливаясь плечом к косяку и рассматривая Эмму со спины. Его взгляд медленно, откровенно скользит по её ладной фигуре, по тому, как джинсы облипают бёдра. — Ты итак всё знаешь.       — Надо будет пожаловаться миссис Мэйхер на твою гостеприимность.       — Разве? По-моему, в прошлый раз я был очень гостеприимным и внимательным, — Мэйхер обходит её и садится на край кровати, матрас немного проминается под его весом. Бэрримор тут же делает несколько шагов навстречу, повинуясь неумолимой тяге и сминая расстояние между ними. Кладя ладони на его плечи, она наконец-то избавляется от той лёгкой неловкости, навеянной вынужденным спектаклем перед родителями. — И тебе вроде как всё понравилось.       Притягивая её к себе ближе, так, чтобы она встала между его раздвинутых ног, и ведя головой в сторону её руки, Стю походит на наглого, жаждущего ласки кота. До ужаса красивого, пленительного, своего. Стоя так, Бэрримор в полной мере осознаёт, насколько соскучилась по нему, по ним вне официальной роли. И Эмма скользит пальцами к затылку Мэйхера, чтобы зарыться ими в мягкие короткие пряди, пока его широкие ладони прилипают к задней стороне её бёдер.       — А ты такую хозяйственность со всеми гостями проявляешь или только со мной?       — Ещё с Билли, — выдыхают Стю, смотря на неё снизу-вверх с расслабленной, хитрой улыбкой. — Постоянно твержу ему, чтобы чувствовал себя как дома и не стеснялся мыть за собой посуду.       Эмма весело смеётся, кладя вторую ладонь на крепкое плечо Стю и нащупывая большим пальцем выступающую ключичную косточку. Его большое и горячее тело манит её как кошку — кошачья мята, к которой невозможно остаться равнодушной.       Свободно касаться друг друга было настоящим удовольствием — на фоне утомительной и полной на рутинные дела недели это мгновение кажется невероятно долгожданным и делает ощущения острее. Поэтому тело мгновенно откликается волной приятных мурашек, когда Стю коротко прижимается губами к ямке между ключиц и стискивает её ноги. Его горячие пальцы скребут по ткани джинс, сминают бёдра в жадной, собственнической ласке, и Эмма жалеет, что не сменила штаны на платье — так жар его кожи чувствовался бы во много раз лучше.       — Как славно вышло, что наши отцы ударились в совместный бизнес, правда?       — Пока это не бизнес, просто одна сделка. И то они только её обговаривают.       — Да какая разница, Эмс? Дело не в этом, а в том, что они, кажется, нашли общий язык — не так-то часто папа устраивает званные ужины в нашем доме, — Мэйхер не вдавался в подробности отцовского бизнеса, но знал некоторые тонкости и его привычку таскать его на разные мероприятия полуофициального толка — надеялся в будущем приобщить его к семейному делу. — Уж не знаю, на чём они сошлись, но нам это только в плюс, согласись?       Эмма не может это оспорить. Да, им всё так же приходится строить из себя друзей и держать дистанцию, но они хотя бы проводят время вместе, и это является довольно существенным преимуществом перед перспективой коротать подобные вечера порознь. Потому что если бы потенциальным партнёром Джонатана оказался кто-то другой, день был бы тухлым и окончательно испорченным — ей бы пришлось быть только симпатичным приложением к родителям все эти утомительные часы.       Как и Стю, впрочем.       — Ты прав, — легко соглашается Эмма и, не выдержав, склоняется к его лицу, чтобы оставить на губах короткий, звонкий поцелуй. — Но меня здесь вообще не должно было быть — Фредди улизнул на свиданку со своей девушкой, и я его подменяю. Я злилась на него. Ну, до тех пор, пока не узнала, к кому мы идём, — Бэрримор улыбается, и Стю довольно прищуривается. Его взгляд становится чересчур внимательным, мягким и каким-то… завороженным. В уголках его глаз появляется симпатичные морщинки, и Эм аккуратно ведёт по ним указательным пальцем. — Твои родители довольно милые. На первый взгляд.       — Ну, это только на первый, — весело усмехается Стю, бесцеремонно вытягивая из-под края джинс подол её кофты, чтобы ему легче было под неё залезть. — На второй они те ещё диктаторы.       — Тебе попробуй подиктуй.       — Они любят пытаться. Не то чтобы у них очень получается… Но они стараются.       — Мои тоже… — Эмма гладит скулу Стю, чувствуя, как его пальцы касаются её голой поясницы, там, у самого края джинс. Его движения уверенные и жадные, и она этому совсем не удивляется — эта неделя была удивительно бедна на физическую близость, и Стю явно намеревается это исправить.       И судя по тому, каким голодным взглядом он прилипает к её мерно вздымающейся груди, не намерен ни сдерживаться, ни учитывать наличие лишних людей на первом этаже.       Она тоже.       Потому что желание лапать его — именно лапать, нагло, пошло и бесцеремонно, — раскручивается в ней быстрее, чем мозг успевает его отфильтровать. Эмма помнит, чем закончился подобный эпизод в доме Лумисов… точнее, чем почти не закончился, но позволяет себе эту маленькую слабость.       Складывает её в копилочку к остальным своим слабостям, которые за последнее время накопилось немерено.       Стю целует, напористо и пылко, нагло скользит языком по нижней губе и выбивает из её головы последние связные мысли. Разговор про родителей стихает и отходит на задний план — интерес к всему, что требует выражаться более ёмкими, осмысленными предложениями, сходит на нет окончательно. Мир за пределами их разгорячённых и тесно прижатых друг другу тел блекнет, теряет в значимости, и в голове по кругу курсирует только одна-единственная мысль: хорошо.       Хорошо до какого-то умопомрачения.       Если я когда-нибудь чокнусь, то точно из-за этого, потому что невозможно чувствовать себя с кем-то настолько охренительно.       Эмма невольно выгибает спину, когда пальцы Мэйхера ползут по рёбрам. Она отлично запоминает физические ощущения, Стю за прошедшую неделю не раз украдкой её лапал, да и с фантазией у Бэрримор никогда не было проблем, но ничего из этого ни шло ни в какое сравнение с тем, как его прикосновения чувствуются сейчас, когда он действует свободно и уверенно, плотно прижимая руки к её телу.       И тем толкая Эмму не сдерживаться в выражении эмоций, целовать глубже и развязнее, позволяя тишине наполниться влажными, пошлыми звуками их соприкасающихся ртов.       Окна в комнате Мэйхера плотно закрыты, колонки выключены, и единственных звук, проникающий из внешнего мира — это глухие голоса родителей, смазанные расстоянием. Они не спешат удалятся из кухни, и, судя по тому, как речь разбавляют короткие вспышки смеха, точно открыли бутылочку какого-нибудь коллекционного виски. Стю с удовольствием для себя делает вывод: им не до них. Они с Эммой предоставлены сами себе и абсолютно свободны в выборе занятий как минимум на следующие полчаса.       Поэтому он тянет Бэрримор на кровать. Не резко, но достаточно быстро, чтобы успеть подмять её под себя, пока она не опомнилась и не начала давить на мораль: «Стю, так нельзя», «Стю, остановись, здесь родители» — и прочие формулировки, непременно означающие, что ему нужно оторвать свой рот от её шеи.       Потому что ему кажется это физически невозможным. С их первого и последнего раза прошли долгие, утомительные недели, и если он мог более-менее держаться, когда они разбирались в своих отношениях и желание смазывалось повисшей неопределённостью, то сейчас, когда она его — и Билли — он не представлял, как добровольно от этого откажется.       Чтобы вот так взять, и словами через рот сказать: «Нет, Эмс, убери от меня свои руки и перестань так охуенно стискивать мои бёдра своими» — ни в жизнь. Стю скорее разучится говорить в принципе, чем выплюнет что-то подобное в момент, когда Бэрримор целует его шею. Она обводит его выступающий кадык кончиком языка, — мокро, горячо, до волны тепла, стекающего к низу живота, — оставляет влажные полосы на коже, и Мэйхер шумно выдыхает ей на ухо. Почти скулит просто от ощущения её горячего рта на себе, потому что это без преувеличения охуенно.       Атмосфера между ними пропитывается приятным напряжением, воздух становится гуще и плотнее.       Эм бесцеремонно задирает его рубашку. Гладит напряжённый живот, скользит выше, к груди, под ткань, собравшейся неаккуратными складами, и прямо на плечи, чтобы напористо, сильно стиснуть их пальцами. Прикосновение выходит грубым, с оттенком будоражащей властности, словно она хочет пометить его кожу лиловыми синяками. Стю это возбуждает. Он стонет ей прямо в рот, потому что льнущая к нему, честная в своём желании и уверенная в его выражении Бэрримор распаляет его мгновенно.       И на одно короткое мгновение, на то самое, когда Эмма подаётся тазом навстречу и он чувствует её жар даже сквозь плотную, грубую ткань джинс, Стю кажется, что это его сейчас грязным образом трахнут. Разложат на простынях и отымеют так, что он ещё сутки будет ходить с дрожащими коленками и блаженной улыбкой на лице.       И он, в принципе-то, не против.       Фантазия раскручивается мгновенно, подкидывает ворох откровенных, горячих образов, смешанных с воспоминаниями, и Мэйхер готов на всё, что Эмма ему предложит.       — Стой.       На всё, кроме этого.       — Стю…       Он целует её. Буквально затыкает своим ртом, чтобы она не вздумала останавливаться, и не чувствует за собой вины — они хотят одного и того же, разница лишь в том, что ему на моральную сторону вопроса плевать.       — Стю!.. — Эм шепчет ему прямо в губы. Звук этот выходит задушенным и невнятным, перекрытым сдавленным смешком, который щекочет его лицо. Она кладёт ладонь на его влажный рот и уводит глаза к двери. — Кто-то из твоих на этаже.       Мэйхер неохотно прислушивается, хотя сосредоточиться на чём-то кроме Эммы под собой у него получается с трудом. Лёгкий, едва уловимый скрип половиц, чьи-то шаги — наверняка мама сворачивала в свою комнату, чтобы притащить миссис Бэрримор фотоальбом с путешествий или дурацкие дорожные журналы, которые она коллекционировала.       Стю, впрочем, плевать, чем там занимаются взрослые, пока они не мешают заниматься им с Эммой своими делами. Мэйхер ведёт головой так, что ладонь Бэрримор соскальзывать ниже, к его подбородку, и кусает её за ребро. Не сильно, чтобы отвлечь на себя и, может, выбить из неё привычку мешать ему её целовать.       — Надо остановиться.       — Нет, не надо.       — Я серьёзно, Стю. Меня напрягает наличие наших родителей за стенкой…       — А меня напрягает мой стояк, — Мэйхер двигает бёдрами вперёд, так, чтобы Бэрримор явственнее почувствовала его возбуждение. — Ещё с того похода в кинотеатр, где ты строила из себя приличную девочку.       — Ну, что я могу сделать?       — О, Эмс, ты много чего можешь сделать…— тянет Стю, и голос звучит, как патока — сладко, с нотками лёгкой, соблазнительной хрипотцы. Он тискает грудь Бэрримор под кофтой, цепляя ногтями за простенькое кружево, чтобы оттянуть и оголить больше кожи. — Например, перестать строить из себя святую и взять меня наконец.       Эмма весело улыбается. Её голубые радужки наливаются соблазнительной хитрецой, которая не сулит ему ничего хорошего, но выглядит так, зараза, притягательно, что у Мэйхера от возбуждения сладко поджимаются мышцы живота.       — Прямо при родителях?       Блять, Эм, какая же ты…       Невыносимая.       — Не думаю, что им понравится такое зрелище, но если ты хочешь…       Она легонько шлёпает его пальцами по лбу, заставляя осоловело моргнуть и наигранно нахмуриться.       — Стю, я серьёзно!       — Думаешь, что я нет? — интересуется Мэйхер, на короткое мгновение влажно прижимаясь губами к её запястью. — Эм, я соскучился. Дико. И я очень, очень тебя хочу… — он находит пальцами её твёрдый сосок, трёт, заставляя прокатиться по телу волну возбуждения и засомневаться в твёрдости собственного отказа. — Мы можем быть тихими. Я умею быть тихим, когда надо.       Тебе действительно бы не помешало быть тихим. В идеале — отстраниться, чтобы я перестала думать о том, как и в каких позах тебя трахнуть.       Мой рассудок держится на одном честном слове. Ещё пару минут, и я точно полезу расстёгивать тебе ширинку.       Поэтому, пожалуйста, остановись. Хотя бы ради остатков приличия.       Или…       — Да, это я уже поняла, — усмехается Эмма, не останавливая его руки, но и не поощряя к продолжению. — За ужином ты был прилежным мальчиком и теперь решил оторваться на мне? Показать, какой ты бунтарь?       — О, кто бы говорил, солнышко! — говорит Стю, прищурившись. — Ты была такой милой с моей мамой, что ещё пару встреч, и она точно запишет тебя в подружки. А когда мы оказались наедине, то накинулась на меня сразу, даже не дав опомнится. Набросилась, начала срывать одежду…       — Неправда. Я ничего с тебя не сняла.       — Ты просто не успела. Поэтому предлагаю это исправить! — Стю резко отстраняется, стягивает с себя рубашку и накрывает Эмму своим голым раскалённым телом. Бесстыдно жмётся влажными губами к её шее, к ключицам, пока Бэрримор расслабленно смеётся, обнимая его широкие плечи.       Мэйхера не смущает её смех — в конце концов, их первый раз балансировал на тех же эмоциях, и ему это охренеть как понравилось. А сейчас Эмма выглядит максимально расслабленной, но возбуждённой, даже если старательно пытается это в себе задавить. Перебрасывание шутками или нелепыми фразами никак не влияют на его настрой. На него, кажется, вообще ничто не повлияет, потому что Бэрримор удавалось возбудить его едва ли не по щелчку пальцев. И для этого ей даже не надо было что-то делать — достаточно было того, что она рядом. С остальным он справлялся самостоятельно.       При её виде в его голове щёлкал какой-то грёбанный тумблер, и — всё, он прощался со здравым рассудком и полностью отдавался во власть собственных желаний.       — Стю, я не буду заниматься сексом в одном доме с нашими родителями, — выдыхает Эмма, смотря в потолок. Она гладит его спину, но в этих движениях больше нет напора и жажды, только спокойная, умиротворяющая уверенность. — Стю-ю…       — Совсем никаким?       Голос Мэйхера звучит ломко и почти жалостливо, и во всём контексте ситуации Бэрримор это откровенно смешит.       — Совсем.       Он приподнимается, чтобы заглянуть в её хитрые, наглые, безжалостные глаза и убедиться в том, что он ни черта не понимает эту упрямую, невозможную женщину, от которой у него скоро натурально начнёт съезжать крыша.       — Я зря раздевался, получается?       Эмма довольно улыбается и скользит вязким, внимательным взглядом по его полуобнажённому телу.       — Ну, почему зря… — ладонь ложится на горячую грудь, указательный палец утыкается прямо в ямочку между ключиц. Стю понимает, что она его просто откровенно дразнит, и, дёрнув кофту вверх, склоняется, чтобы укусить её за бок. Бэрримор негромко вскрикивает от неожиданности и тут же стягивает свои эмоции в узел — замолкает, прислушиваясь к звукам за дверью, пока Стю медленно сваливается с неё на бок.       Ему нужно расстояние, чтобы остыть и успокоиться. Потому что он уже которую неделю прибывает в состоянии перманентного недотраха и находится в шаге от позорного, просящего скулежа, грозящего стереть в пыль последние остатки его гордости. Не вина Эммы, что все их встречи в последнее время проходят в идиотских обстоятельствах и обязательно скатываются в сексуальное напряжение, сбросить которое полноценно не получается никакой дрочкой. Они, может, и могли сдерживаться и не доводить друг друга до ручки, но… кому это вообще было нужно? Они и без того били все рекорды по самоконтролю.       Мэйхер не отодвигается далеко, расстояние между ними укладывается в две ладони и он не хочет его увеличивать — несмотря на медленно стекающее с тела возбуждение, полностью лишаться тепла Эм он отказывается. Такая перспектива походит на пытку, а Бэрримор ему её уже устроила.       — Ты жестокая, Эмс. Знаешь это? — на выдохе заявляет Стю, поворачивая к ней голову. — Садистка.       Он недоволен тем, что она так пылко развернула всю эту ситуация, а потом жестоко его обломала, но в голосе нет ни намёка на обиду. Только обречённое признание: может, Бэрримор и права — трахаться, когда родители могут нагрянуть к ним в любую минуту, такая себе затея.       Эмма в ответ легко жмёт плечом и довольно улыбается.       Она поправляет свою одежду и инициирует неторопливый разговор только минут через пять полной тишины. Не смотрит на ширинку Мэйхера — ну, почти, — и аккуратно трогает его тёплую ладонь. С нарочитой, вязкой нежностью, чтобы сменить внутренний вектор Стю на более мягкие, спокойные эмоции.       Они обсуждают прошедшую неделю, одноклассников, сданные проекты и родителей, чьи удивительно весёлые голоса периодически докатываются до их уютной берлоги. Эмма водит пальцами по раскрытой ладони Стю, иногда уходя то к тугому запястью, то к соблазнительным линиям вен на предплечье. В какой-то момент она плавно скатывается в рассуждение о сегодняшней смене планов. Эмма извинилась перед Лумисом за срыв их полусвидания, но так и не смогла до конца успокоиться. Поэтому, прижавшись щекой к голому плечу Стю, спрашивает:       — Пойдём к Билли?       У Мэйхера нет ни причин, ни желания отказываться. Он весело усмехается, заглядывая Бэрримор в глаза:       — Только пообещай, что ты обломаешь его так же, как меня. Не хочу страдать в одиночку.

.

      Магнитофон изрыгает рок — глухой, вибрирующий, бьющийся о стены комнаты. Билли сидит за рабочим столом и уже около часа бездумно водит ручкой по пустой странице тетради, изображая бурную деятельность скорее для себя, чем для кого-либо — родители были слишком увлечены перекидыванием претензий за стенкой и практически ни на что не обращали внимание.       Лумис и не вспомнит, когда в последний раз у них были по-настоящему спокойные дни. Все они были наполнены вязким, отвратительным напряжением, пропитаны негативом от и до, и избавиться от этого удушающего чувства можно было в отсутствии родителей или… в присутствии Эммы и Стю.       Они его успокаивали. Лумис не понимал, как, и не брался анализировать — одного этого факта было достаточно, чтобы хотеть как можно чаще проводить время в их обществе. Ему просто было приятно находиться рядом с ними, вслушиваться в их болтовню, жаться ближе к Эмме и лениво наблюдать за тем, как она борется с желанием шлёпнуть Мэйхера по лбу за какую-нибудь неаккуратную, тупую шутку. Чувствовать, как её тело чутко реагирует на их прикосновения, ощущая подушечками пальцев мелкие мурашки на её руках или обжигающе-приятное тепло её щеки под губами.       С ними всё было легче. И семейные проблемы отходили на второй план. Он просто позволял себе расслабиться, отдаться эмоциям и приятным чувствам, которые накатывали на него каждый раз, когда рядом оказывалась Эмма.       Когда они были втроём.       И ему не приходилось находиться между матерью и отцом, как между прессом, который раздавит тебя в любом случае, что бы ты ни делал. Не то чтобы они целенаправленно втягивали его в их конфликты, но не чурались использовать его как инструмент давления на совесть, удобный предлог или сосуд, в который можно было сцедить яд пассивной агрессии. Не специально, конечно, на голых эмоциях, но Лумису и этого было достаточно, чтобы уставать от тупой, ноющей пустоты в груди.       Дверь плотно прикрыта, окно закрыто, и в помещении было немного душновато. В голове медленно, тягуче перекатывались мысли, наливая веки тяжестью и всё существо тем убогим состоянием, когда тело хотело спать, а сознание — найти себе занятие. Он бы мог поменять струны на гитаре, которые уже недели две сиротливо лежали у него в столе, мог бы залипнуть в тетрис или наконец вернуться к чтению томика Кристофера Пайка, но настроения не было ни на что.       Этот вечер вообще обещал быть другим. Он настроился провести его с Эммой, уютно устроившись с ней на диване и смотря какое-нибудь глупое детское шоу в компании её младшего брата. Это не тянуло на свидание даже в представлении, но Билли было без разницы, при каких обстоятельствах проводить с ней время — главное, что они были бы вдвоём. В одном тёплом, замкнутом пространстве, где нет места тяжести и необходимости быть чьим-то буфером. Потом, возможно, к ним бы подтянулся Стю, и по возвращению миссис Бэрримор он бы придумал способ украсть Эм на часик-другой…       Но у родителей Эммы поменялись планы, и они оба остались ни с чем. Билли отнёсся к этому понимающе. Он не стал выказывать своего разочарования, потому что голос Эм и без того был пропитан виной, но оно осело внутри, как накипь.       Лумис захлопывает тетрадь и небрежным движением отбрасывает её к стопке полупустых черновиков, оставшихся после склейки проекта по испанскому. Они сдали его на отлично, и теперь, вроде как, официальной причины забирать Бэрримор к себе каждую неделю у него не было. По крайней мере, для родителей. Хотя Билли и не думает прекращать приводить её сюда — матери с отцом, в случае чего, он всегда может наплести сказку о крепкой дружбе, а у Эм просто нет причин ему отказывать.       Билли снижает громкость на магнитофоне, и гитарный вой стихает до глухого рокота. В тишине он обнаруживает, что родительские голоса за стеной значительно потеряли в громкости и энтузиазме. Теперь это было больше похоже на битву на изнеможение — кто первый выдохнется и перестанет возвращать автоматом претензии. Кто первым устанет от этого бесконечного, тошнотворного круговорота обвинений.       Тук.       Билли недоумённо моргает, не понимая, показалось ему или он действительно услышал глухой, дробный звук, похожий на стук мелких камешков о стекло.       Тук.       Он делает шаг к окну.       Тук.       Сдвигает плотную штору и выглядывает в сгустившиеся за окном лиловые сумерки, чтобы обнаружить на улице, внизу, две до боли знакомые фигуры.       Улыбка сама лезет ему на губы — широкая, мальчишеская, мгновенно стирающая с его лица всю угрюмую меланхолию. Он с шорохом сдвигает окно вверх и выглядывает, подставляя лицо свежему майскому ветру. Тот приятно лижет скулы, смывая с них липкую духоту комнаты, и несёт с собой аромат жасмина с соседнего участка.       — Чего так долго? — Стю начинает с претензии, сбрасывая камешки со своей широкой ладони обратно на землю. — Мы думали, ты там помер со скуки.       — Музыка играла, я не слышал, — оправдывается Билли, опираясь ладонями на подоконник. — Давно пришли?       — Минут десять назад, — отвечает Эмма. От её приятного голоса что-то внутри Билли, тугое и тяжёлое, медленно разжимается, набрасывая на плечи вуаль спокойствия. — Но Стю уже собирался лезть к тебе в окно.       — Это она меня уговаривала! Я б не стал — вдруг ты там… ну, знаешь… — Стюарт многозначительно замолкает, сгибает пальцы, будто обхватывая что-то, и красноречиво движет рукой вверх-вниз. Эмма пихает его в плечо, но Стю только смеётся, довольный своей выходкой.       Билли не может сдержать тихого, весёлого смеха. Он показывает другу средний палец, но в этом жесте нет ничего агрессивного, только ответная безмолвная подначка, понятная им троим.       Лумис не скажет, как ему приятно их видеть, что своим появлением они сгладили все острые углы этого паршивого вечера и вырвали его из отвратительной, удушливой меланхолии. Он просто стаскивает с полки кроссовки, обувается, наспех стягивая шнурки в крупные узлы, и, накинув на плечи первую попавшуюся рубашку, вылазит из окна. Стопы упираются в плотную крышу гаража, и он старается двигаться быстро, но бесшумно, чтобы случайно не привлечь внимание родителей.       Спускается к Бэрримор и Мэйхеру, легко спрыгивая с невысокого выступа. Сбегает не из дома, а к ним.       — Родители вас отпустили? — интересуется он, сцепляя со Стю ладони в крепком, приветственном жесте. Они тянутся друг к другу и глухо, по-свойски сталкиваются плечами.       — Неа, — говорит Эмма, поддаваясь лёгшей на плечи руке Билли. Знакомая, приятная тяжесть заставляет её подступиться к нему вплотную и вжаться своим боком в его. — Мы сбежали к тебе.       Лумис ничего не говорит, только прикрывает глаза и прижимается тёплыми, сухими губами к её виску, туда, где под тонкой кожей мерно бьётся жилка. В одном простом, трепетном жесте выражая признательность и окончательно отпуская скопившееся за вечер напряжение. Оно растворяется в прохладном майском сумраке, и все мрачные мысли тонут в близости Бэрримор и громком голосе Мэйхера.