Глава 1. Любимец Небес попал на Небеса.

Сюэ Мэн не расставался с веером своего отца с момента его смерти. Это было тяжело. Вес золота давил непосильно, и даже двуручный меч было держать легче, чем духовное оружие отца. Иногда Сюэ Мэн не выпускал его из рук, засыпал с ним глубоко ночью и просыпался задолго до рассвета, всё ещё крепко сжимая оружие в ладонях. Иногда он не расставался с ним всю ночь в пылу сражения, сопровождаемый знакомой духовностью и привычным ощущением стягивания в грудной клетке. Бывало он в полнолуние выпивал крепкого вина, а потом, к своему стыду, пьяный в хлам, размахивал им перед близнецами Мэй, стараясь ринуться в тренировочный бой не то с ними, не то с кем другим. Но были и дни, когда один взгляд на тёплые переливания лучей по металлу заставлял его глаза болеть так, словно их заживо варили в его глазницах. При свете дня, когда золото было ярче, а разум – трезвее, ноша воспоминаний, связанных с этим веером, казалась непосильной. В такие «плохие» дни он отшатывался от любых вееров, как ошпаренный, избегал их словно чумы и не осмеливался прикасаться, да что уж там – даже приближаться! День, когда он поднимался на пик Сышен, был «плохим». Но это было днём его долгожданной расправы с Мо Жанем, днём, когда он должен был положить конец его тирании и бесчинствам, днём, когда он наконец-то увидит и освободит своего Учителя. Поэтому это был худший день – Сюэ Мэн ненавидел его с первых лучей рассвета. То, как они игрались на веере его отца заставляло его дрожать и одно лишь прикосновение к духовному оружию вызывало тошноту. Он брыкался в истерике, бился в отчаянии, впадал в уныние на протяжении нескольких часов прежде чем пересилил себя и, с тяжёлым сердцем и дыханием, взял себя в руки и взял веер с собой в бой за пик Сышен. Он – веер – был нужен ему. А он – истинный хозяин пика Сышен – был нужен своим людям. Но он опоздал. Это был худший день. Иногда – нет, не иногда, постоянно– Сюэ Мэн думал, как бы всё было, если бы он не был таким незрелым в юности. Что было бы, если бы он учился усерднее? Может быть, он стал бы лучшим культиватором, чем является сейчас. Что было бы, если бы он был вежливее? Может быть, Мо Жаню было бы легче влиться в коллектив, может быть, в его сердце не поселилось бы семя злобы на весь мир. Что было бы, если бы он не был таким горделивым? Может быть тогда двери других духовных школ не закрылись бы перед ним в минуту нужды. Что было бы, если бы он смог усмирить свой ребяческий характер, стать ответственным лидером раньше? Может быть, столько людей не умерло бы в попытке свергнуть тиранию Тасянь-Цзюня. Он идёт с этими мыслями к пагоде Тунтянь и поднимает ещё тёплое тело Мо Жаня на руки, чтобы отнести в Зал Морозного Неба. Мелкими шажками он поднимается на гору Оа Оа Оа, и не может не задаться вопросом, чувствовал ли себя также его отец, хоронив своего брата. Нес ли он также его труп на гору, чтобы упокоить его дух? Чувствовал ли он себя хуже, зная, что его брат мёртв, или лучше, зная, что он умер героем? Что стоит чувствовать сейчас Сюэ Мэну, хороня брата, хороня злодея, хороня отвратительного тирана, хороня маленького голодного мальчика, которого его отец привёл на этот пик целую жизнь назад? Гроба тут нет – он лежит в земле возле Императрицы и Наложницы Тасянь-Цзюня, но это не то место, где он должен быть захоронен. Сюэ Мэн знает правила Пика Сышен, он рос, читая все семьсот пятьдесят уставов как азбуку, и он знает, что каждый член секты Пика Сышен должен перед захоронением принять почести в Зале Морозного Неба. У Сюэ Мэна нет ничего, кроме сорванного алого лотоса возле усыпальницы Чу Ваньнина. Кажется грязным, неправильным то, что он испортил последнее пристанище Учителя, чтобы вознести цветок перед могилой его мучителя. Тем не менее, он каким-то клочком своего сердца знал, что это то, чего хотели бы как Учитель, так и Мо Жань. На закате своего худшего дня он достаёт веер отца и лотос с помятыми алыми лепестками. Сюэ Мэн с осторожностью вкладывает цветок в покоящиеся на груди руки Мо Жаня. В Зале было холодно – поздняя осень жестоко трепетала волосы и одежды холодным ветром, но розовые лепестки хайтана, застрявшие в волосах Мо Жаня, создавали иллюзию, будто на улице цветет полная нежности весна. Сюэ Мэн резким движением раскрыл веер и солнце, отражаясь от него, кинуло пару любопытных лучей на лицо почившего правителя земного мира. На его высокой переносице с плавным изгибом игрался солнечный зайчик, а на чувственных губах застыла неуверенная, почти несуществующая улыбка – Сюэ Мэн мог представить, как Мо Жань перед смертью устало взглянул на опадающие лепестки хайтана, заметил, как они запутались в его волосах и хотел рассмеяться, – что за неподходящий вид для такого тирана, как он! – но смог лишь сделать слабую попытку улыбнуться, прежде чем силы покинули его. И что-то в Сюэ Мэне ломается окончательно, видя эту картину. Он продолжает гордо стоять над телом Мо Жаня, прижав к груди веер Сюэ Чженъюна – человека, который когда-то привёл Мо Жаня сюда, и человека, который заслуживает проводить его в последний путь отсюда. Он продолжает стоять, выпятив грудь, с гордостью демонстрируя «Сюэ прекрасен» застывшему во времени Пику Сышен, но его глаза не отражают солнечных бликов, и в Зале Морозного Неба он выглядит более безжизненным, чем покрытый золотыми лучами и розовыми лепестками Мо Жань. Что-то в нём навсегда умерло, и эта церемония захоронения не только для Мо Жаня, не только что Учителя, но и для него. Он, как подобает ведущему церемонии, встаёт на колени перед усопшим и, обращаясь к Небу, рассказывает о его жизни, а не о его грехах и заслугах – это последняя почесть для каждого почившего члена секты пика Сышен. Так Небеса, даже если осудят умершего, как грешника, узнают, что привело его к этой дороге – сколько невзгод он выстоял, сколько боли он встретил – и, возможно, дадут шанс на перерождение. Сюэ Мэн набирает полную грудь воздуха и, прикрывая глаза, секунду размышляет, что ему стоит сказать. Мо Жань никогда не менялся в его глазах, и он не видел в нём Тасянь-Цзюня, не называл его так даже перед угрозой смерти. «В Небесном Царстве правит император Фуси, в Подземном Царстве – владыка Ада Яньло, а в земном царстве – император Мо Вэйюй, Тасянь-Цзюнь». Это то, что произнести бы монахи, если бы у них осталось хоть какое-то уважение к императору, но Сюэ Мэн не был мягкосердечным монахом и никогда не уважал Мо Жаня. Всё, что у него осталось – память прошедших лет и тень давней привязанности. Поэтому он смотрит на Небеса и начинает, хрипло и неуверенно: – В то время, когда Мо Жань еще не стал императором, люди часто обзывали его собакой. – в словах Сюэ Мэна был намёк на горький юмор. – Я называл его дворняжкой, а жители деревни, откуда он родом – мелкой шавкой. Постепенно его голос выровнялся, стал увереннее, но в какие-то моменты он запинался, неуверенный, а в другие слова лились из него безудержным потоком, словно проломившая плотину река. Ночь поднималась над пиком, а Сюэ Мэн продолжал рассказывать. Он наполнился бóльшим энтузиазмом, словно многочисленные звезды увеличивали шанс на то, что история императора и его учителя могла быть сохранена в чьей-то памяти. Он рассказал о пельменях Учителя, которые любил Мо Жань, но который отказался их есть после смерти Ши Мэя. Он рассказал про их первое задание, где они все втроем цеплялись за Учителя, как маленькие неотесанные птенцы. Он рассказал про то, как Мо Жань первым из троих учеников Учителя получил духовное оружие. Он рассказал, как Учитель до последнего не хотел сражаться с Мо Жанем. Он рассказал, как Мо Жань сдержал своё обещание, как отпустил Сюэ Мэна из-за их Учителя, хотя мог соврать, убить, разбить все надежды. Он рассказал, как Мо Жань устал жить, как выпил яд и ушел на покой под деревьями хайтана. Сюэ Мэн рассказал всё, что он знал. Возможно, он упустил что-то, возможно, и вовсе ненароком соврал, но это было то, что он знал о Мо Жане, об Учителе, то, какими он их сохранит где-то в глубинах своей души – там их уже ждали его родители, Ши Мэй, рыжий кот Веггибан и бесчисленное множество учеников секты. Фарс длиною в десять лет наконец подошёл к концу. Сюэ Мэн закрыл глаза, думая, когда же поднимутся на гору люди у подножия. Он подумал о близнецах Мэй, которые не знают, жив ли Сюэ Мэн или уже мёртв. Он думает о людях, которые не знают, что война закончилась ещё на закате. Его тихая ярость остыла под холодным взглядом миллиардов звёзд. – Мо Вэйюй мёртв. – он объявляет им, словно они не были свидетелями его исповеди. – Мой Учитель, мёртв. – он объявляет им, словно они не наблюдали за его горькими слезами возле горстки пепла в Павильоне Алого Лотоса. – Мои родители мертвы. – он объявляет им, словно золотого веера в его руках недостаточно, чтобы понять. – Ши Минцзин мёртв. – объявляет он, словно это произошло только вчера. И он задаёт только один вопрос. – Почему? – он рычит сквозь зубы. Почему это случилось? Почему с ним, Сюэ Мэном, почему с людьми, которых он так трепетно любил? – Почему, блять? Почему вы сделали это, блять?! Блять! Сюэ Мэн смутно изливает из себя поток проклятий – всё начинается тихим гулом, скорее в его голове, чем в устах, но вскоре с яростью лесного пожара он накопляет мощь, и в какой-то момент Сюэ Мэн ловит себя на том, что надорвал горло, но продолжает бездумно реветь куда-то вверх, будит Небеса от долгого сна, заставляет их открыть глаза на его боль, на его израненное долгими битвами, ещё более долгими годами сердце. – Мо Вейюй! – кричит он. – Учитель! – он продолжает кричать, но никто не отзывается. Целую жизнь назад, когда безлюдный пик Сышен ещё был полон жизни, стоило ему окликнуть их на мосте Найхэ, как они оборачивались на него: Учитель всегда нежно хмурился и говорил не кричать в общественном месте, Мо Жань корчил рожицы за спиной их наставника, а Ши Мэй тихо посмеивался и звал Сюэ Мэна присоединиться к ним. Воспоминания болезненно ударились об его сознание, и Сюэ Мэн даже не мог ударить в ответ. Неаккуратным, даже грубым ударом меча он выпустил ярость на ближайшую колонну, заставив её содрогнуться от гнева культиватора. Её несчастливой судьбе последовали ещё четыре, прежде чем меч, к стыду Сюэ Мэна, выпал из его дрожащих рук. Он не слышит ничего, кроме звука своего разрывающегося сердце и на мгновение теряется, действительно осознав, что это потому что рядом никого нет. Люди у подножия, вероятно, думают, что грохот колонн – это битва, и что яростная ци в воздухе вызвана столкновением двух заклинателей, а не несдержанностью Сюэ Цзэмина. Он стыдливо прикрывает глаза, будто кто-то может отругать его за то, что он вводит людей в заблуждение, но единственный, кто может это сделать – это сам Сюэ Мэн. ★★★ Не подумайте неправильно, Боги не прислушиваются к каждому – это не так-то просто. Самый верный способ привлечь внимание Божества – назвать его истинное имя. Но это считается очень неуважительным, и даже другие Боги не осмеливаются это делать. Поэтому есть самый верный, но безопасный способ – прямая молитва. Прямая молитва включает в себя несколько этапов – выбор подходящего времени, проведение соответствующего Божеству ритуала и уважительное обращение по почётному имени. Это довольно сложно, ведь даже почётные имена Богов – невероятная тайна, которая смертному может быть дана только, разве что, Оракулом. С Оракулами работать намного проще – это выбранный Божеством человек, через которого молитвы к нему могут быть обработаны не только его ангельскими подчинёнными в Божественной Канцелярии, но и адептами в Мире Смертных. Сюэ Мэн не был ни Оракулом, ни верным верующим, его слова никак не могли дойти до Небес в обычном случае. Боги не приходят к каждому скорбящего несчастному, но во вселенной существует такая вещь как Карма. Карма – это инструмент сдерживания Богов. Каждый грех вытачивается на Их Душе, поэтому они должны не злоупотреблять своей силой, а наоборот, следовать собственным Писаниям и благословлять истинно верующих и того заслуживающих. Именно поэтому прежде чем стать Богом нужно закрыть кармический долг, иначе это может отразиться на Божественности. Так уж вышло, что до становления Богом в одном из своих воплощений Мастер А – назовём его пока так, это, конечно, не почётное и не истинное его имя – во время своего путешествия между мирами попал в засаду враждебного Божества и оказался в ослабленном состоянии. В отчаянии он бежал в один из миров в Пустоте Нейтралов. Миры Пустоты Нейтралов не отличаются почти ничем от обычных миров, они не пали, как Апокалипсисы, но близки к этому, так как Божество отказалось от ответственности за их мир. Они не получают Дары и Оракулы, и это неизбежно ведёт к разрушению – будь то через сто или тысячу лет. Есть немного способов спасения таких миров – присоединение к Демонической Коалиции, что сделает их либо военной базой, либо источником духовных ресурсов или же появление нового Божества, изнутри или извне, причём вероятность последнего крайне мала, ведь в мире уже устоялась определённая религия и сменить её не так-то просто. Что уж говорить про то, что раз в твоём собственном мире тебя не восхваляют, то и пользы от этого места никакой? Миры с концепцией культивирования часто подвергаются такой участи, как ссылка в Пустоту Нейтралов – люди там, управляя духовностью, неизбежно забывают про Божественность. Некоторые даже сами пытаются – и становятся – Богами, что, как очевидно, невыгодно истинному Богу мирка. Такие миры взращивать-то рискованно, не то что за кем-то подбирать. Но Мистер А не отличался приверженностью к общественным устоям. На его Душе остался отпечаток неоплаченного долга жизни и смерти, и это мешало ему при оказании поддержки своим адептам – ведь он не помог именно своему благодетелю. Карма – странная, эфемерная штука, её нельзя назвать воплощением справедливости, точно так же как нельзя назвать чувством вины – это что-то между, что ограничивает Бога даже тогда, когда он спас миллиарды людей. Всё равно её грязный отпечаток будет липко прижиматься к груди, напоминая о том самом давнем долге перед одним единственным смертным. Фарс в тысячу лет закончился и Мистер А, уже не слабый и преданный, возвращается в Пустошь Нейтралов, чтобы найти маленькую умирающую звезду. «Почему?!» – ему кричат и он, нежно поглаживая звезду, отвечает. ★★★ Бледный как смерть Сюэ Мэн прямо сейчас сидел за высоким дубовым столом. Он был небольшим, но каким-то образом всё равно казался царственным и великолепным, достойным императоров и владык. Было легче сосредоточиться прямо сейчас на столе, чем на том, что он совершенно не понимает, почему он за ним сидит. Напротив него мужчина в белоснежном ханьфу элегантно отпил зелёный чай, посмаковал, словно это было ароматное вино, и растянул губы в выражении полного удовлетворения. Он вальяжно зевнул и, расслаблено, словно старому другу, протянул Сюэ Мэну вторую чашку. – Вот, выпей, молодой господин Сюэ. – в любой другой день Сюэ Мэн мог бы смутиться. Такой невероятной красоты человек предлагает ему выпить! Даже если в напитке нет и капли алкоголя, с подобным собеседником можно захмелеть даже от простой воды с сельского колодца – так прекрасен был мужчина напротив него. Его белоснежные волосы длинными, плавными локонами, словно шёлковые ленты, спадали с плеч и нежно опускались вдоль тела – Сюэ Мэн мог поклясться, что от них исходит едва заметный жемчужный блеск. Кожа человека была в тысячу раз превосходнее, чем фарфоровые чашки, в которых мужчина подал чай – она была гладкой, светлой и, по ощущениям, невероятно нежной. Единственное, что могло смутить внимательный взор – это неимение на ней живого румянца и полное отсутствие каких-либо морщинок, словно это и вправду был хрупкий и изысканный фарфор, а не кожа. Белые длинные тонкие ресницы каким-то невообразимым образом сверкали тем же жемчужным блеском, что выделяло их на белом лице, и подчёркивало глубокого насыщенного цвета глаза незнакомца – они были светло-фиолетовыми, цвета только расцветшей глицинии. Что-то в них было не так, что-то, что заставляло напрягаться и ужасаться так же, как и восхищаться и благоговеть. Сюэ Мэн отнюдь не был приверженцем плоских утех, его не интересовали романтические отношения, будь то с мужчиной или женщиной – редко когда его можно было удивить чьей-то красотой, вероятно, из-за среды, в которой он вырос – стандарты были слишком высоки. Но этот мужчина мог взмахнуть рукавом своего ханьфу и Сюэ Мэн бы уже лежал у его ног, как бы противно не было это признавать. Один вид на нежный изгиб его глаз, высокую переносицу и чёткую линию челюсти мог вызвать настоящий экстаз у впечатлительных молодых юношей и девиц, а изящные, в меру пухлые губы представляли собой идеальный баланс и каким-то невообразимым образом сочетались с открытым на всеобщее обозрение кадыком, создавая картину, которая могла покорить своей красотой как богов, так и смертных. Мужчина надел ханьфу определённо неправильно, но язык не поворачивался поправить его. На ключицах, где незнакомец не смог правильно перевязать одежды, покоилось длинное жемчужное ожерелье, закрученное на шее мужчины аж два раза. Это придавало его образу некоторой дерзости, свободы, что редко контрастировало с исключительно вежливой, культурной и дружелюбной натурой. Несмотря на эти красочные описания, Сюэ Мэн едва мог смотреть на мужчину, предпочитая думать о столе. Смутные вопросы, ничего не значащие, вертелись в его голове, стараясь отгородить от невообразимой реальности. – Молодой господин Сюэ. – мужчина нежно улыбнулся. Сюэ Мэн невольно поморщился от того, как его называли – он уже давно не был молодым, и давно не был господином. – Как насчёт того, чтобы заключить сделку? Он заключает соглашение с дьяволом, не иначе. – Как мне в вам обращаться? – наконец выдавил из себя Сюэ Мэн. Это были его первые слова за всё пребывание здесь – где бы это "здесь" ни находилось. – Пожалуйста, объясните мне причину нашей встречи, господин Бессмертный. Мужчина тихо посмеялся и его смех неспешной мелодией плавал в пространстве, как медуза в океане, шелестел, как цветы глицинии на ветру. С таким же звуком на жертвенном алтаре стучат друг об друга драгоценные камни, с таким же звучанием в полнолуние волны бьют о навесные скалы. – Прошу, молодой господин Сюэ. Зови меня просто «Мистер А». – мужчина сделал ещё один глоток чая. Сюэ Мэн недоумевающе выгнул бровь. – Мистер А?.. – Ах, точно, у вас же нет такого понятия как мистер.. Совсем забылся. – прошептал себе под нос Мистер А, но никакую альтернативу не предложил. Это было достаточным намёком для Сюэ Мэна. – Впрочем, неважно. Молодой господин Сюэ, я вызвал тебя в своё Небесное Царство, чтобы объявить, что император Фуси мёртв уже как тысячу лет. Сначала Сюэ Мэн даже не понял, что Мистер А имел в виду. В каком смысле император Фуси мёртв? Разве он не?.. – Да, он Божество, но, видишь ли, есть много способов убить таких, как он. Врагов у этого парня было немало, он был той ещё змеёй. – Мистер А неприязненно поморщился, словно вспомнил что-то отвратительное. – Так что да, я с ним сцепился и убил, честное слово, нечаянно. Но теперь мне нужно искупить то, что лишил вас Божества. Граница между миром людей и призраков ведь совсем ослабла, да? Сюэ Мэн уже не пытался осознать происходящее в полной мере. Возможно, он мёртв, и это – его предсмертный бред, вызванный сильным стрессом от смерти всех его близких людей. Ему было уже всё равно, на что и с кем он соглашается – причины жить у него сводились к жалкому «восстановить пик Сышен», да и с достоинством похоронить всех близких. Хотя, будучи мёртвым, об этом уже не придётся волноваться. Близнецы Хансюэ обязательно помогут остаткам секты пика Сышен. Сюэ Мэн уже провёл церемонию прощания над Мо Жанем и Учителем – возможно, они не будут гневаться, узнав, что он не сопровождал их до захоронения, если оно состоится. А оно должно – Мэй Хансюэ, как бы сильно он не ненавидел Тасянь-Цзюня, не позволил бы людям издеваться над его трупом. Так что эти заботы могли быть решены и без его участия. Мистер А задумчиво наблюдал за ним, прокручивая между пальцами жемчуг. Сюэ Мэн, потерявший всякий страх, гордо поднял голову и взглянул ему прямо в лицо, чтобы рассмотреть собеседника не украдкой, а целиком. Его сердце упало, когда он присмотрелся к глазам Мистера А. В них на фоне радужки цвета вистерии сияли белым – божественным – светом две грациозные звезды. Сюэ Мэн застыл, не смея отвести взгляд. Он быстро считал и не составило труда понять, что у обеих звёзд ровно двенадцать лучей. Сюэ Мэн сглотнул в панике, словно совершил невероятный грех, и опустил взгляд, чувствуя себя так, словно он должен быть мёртв за свою дерзость, но почему-то ещё дышал. Точно ли он дышал? – Не смотри прямо на Бога. – со снисходительной улыбкой процитировал Мистер А святые писания. Никогда Сюэ Мэн не жалел о своей незаинтересованности в истории, как сейчас. – Не волнуйся, в этот раз с тобой всё будет хорошо – перед сделкой тебе всё равно пришлось бы посмотреть на меня. – Сделкой… – прошептал Сюэ Мэн, инстинктивно заставляя себя рукой прикрыть глаза. – В чем заключается сделка? Это уже не было вопросом, согласиться он или нет. Это было вопросом того, что Божеству нужно от него. – Как я уже сказал… – Мистер А наконец-то перестал теребить жемчужное ожерелье. – Я должник. Сейчас я выплачиваю свой долг, но, как оказалось, залатать границу будет недостаточно. – Он с лёгким недовольством цыкнул. – Все-таки долг у меня не перед миром, а перед человеком. Это всегда сложнее. Внезапно Мистер А вырвал из ожерелья одну жемчужину – но, Сюэ Мэн без удивления заметил, что ожерелье не распалось, а остальной жемчуг не посыпался по полу. Поражаться было нечему, все-таки перед ним настоящий Бог. – Я не могу помочь и тебе, и миру смертных, не одновременно. – вмиг посерьёзнел Мистер А. – Мой долг в первую очередь касается твоей жизни. Как только я помогу тебе вернутся, в следующий же момент твой мир автоматически отвергнет меня, как организм, не принимающий инородные объекты. Я не смогу вмешаться, так как мир приобретет ко мне иммунитет. – Вернуться? Что вы имеете в виду? – несмотря на недоумение, Сюэ Мэн сразу почувствовал, что подразумевается под словом «вернуться». Эта догадка заставила его покрыться холодным потом. – Я помогу тебе, протянув за некоторые хронологические нити, а ты, а ответ, должен зажечь в этом фонаре звезду. – Мистер А указал на фонарь, который ни с того ни с сего появился и стоял на столе прямо между Сюэ Мэном и Мистером А. Сюэ Мэн внимательно подметил, что вырванной жемчужины в руках мужчины не оказалось. – Этот артефакт – божественный проводник. Как только принадлежащий миру человек зажжёт его, истинный владелец фонаря также станет частью мира. Таким образом я смогу без проблем восстановить барьер между миром людей и призраков. Сюэ Мэн сосредоточенно взял фонарь в руки и сжал, чувствуя, как в его груди нарастает решимость. – Как мне зажечь его? – спросил он, чувствуя подвох. Что Мистер А имел в виду под «зажечь в этом фонаре звезду?» Улыбка Мистера А приобрела грустный оттенок. Он покачал головой, словно был беспомощен. – Прости, маленький феникс. Это всё, что я могу тебе дать. И в этот момент мир перевернулся.