Финал Мертвых Игр

Это приходит не как озарение, не как триумф — как простая, холодная, неопровержимая истина. Она побеждает. Прямо сейчас. Прямо здесь. Потому что Ульгер уже не может сопротивляться. Потому что она влила в него столько магии Смерти, что хватило бы на целую армию. Потому что он уже не кричит, не проклинает, не угрожает. Он молчит. Но вместе с ним уходит и она. Это тоже истина — простая и неотвратимая. Она понимает это где-то на границе сознания, там, где ещё теплится способность мыслить. Она — человек. Всего лишь человек. И даже кошачьей крови, даже крови Проклятой Калиан, даже всей магии Смерти, что дремлет в её венах, недостаточно. Магия выжжет её раньше, чем она закончит. Магия выжжет её вместе с ним, потому что она уже не может остановиться. Не может — и не хочет. Это цена. Она знала, на что шла. Каждой клеточкой своего существа я чувствовала поток смерти. Чувствовала истончающееся сопротивление Ульгера — он уже не боролся, просто дёргался, как перерезанный нерв. Чувствовала, как утекает моя жизнь — капля за каплей, вдох за вдохом. Не чувствовала, как уходит время. Оно потеряло смысл. Его больше не было — только бесконечное «сейчас», растянувшееся в вечность. Казалось, проклинать меня перестали уже давно. Умоляли, обещали, угрожали — через тысячу глоток, через сотни поглощённых им душ. Он перебирал их, как карты, подсовывал мне лица, голоса, интонации — мою бабушку, моего деда, кого-то ещё, кого я не успела узнать. Но теперь он молчит. Хорошо. Он молчит, и это значит — я побеждаю. Собственные мысли уходят вместе с жизнью, и мне совершенно не до того, чтобы разбирать чужие вопли. Гротескное тело рухнуло на колени, но не упало. Пока не упало. Я видела это — не глазами, глаза уже не видели, — но ощущала, как его сущность, его бессмертная, тысячелетняя сущность рассыпается, точно пересохший пергамент, тронутый огнём. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Лишь бы сил хватило. Мои ноги — мои собственные ноги, которые держали меня, пока я стояла и выжигала из этого мира одного из сильнейших Вечных, — мои ноги вот-вот откажут. Колени дрожат. Ступни онемели. Я не чувствую холода камня под босыми ногами — я вообще уже мало что чувствую. Хотя какая разница, насколько прямая у меня осанка? Можно хоть в грязь лечь. Хоть на колени рухнуть, как он. Хоть упасть лицом в песок, в кровь, в пепел — не важно. Единственное, что имеет значение, — не прерывать начатое. Держать поток. Направлять его. Чувствовать, как сквозь меня, сквозь моё тело, сквозь мою душу проходит сила, которой не должно быть в руках человека, но которая — моя. Только моя. Ульгер Шерарн больше не вернётся. Никогда. Ни в чьём теле, ни в чьей душе, ни в чьём хране. Эта мысль — единственное, что ещё удерживает меня. Я цепляюсь за неё, как за якорь, как за последнюю нить, связывающую с миром живых. Я сделала это. Я, Риа Каро. Артефактор. Некромантка. Кошка. Ученица Тадора. Я сделала то, что не смогли сделать лучшие маги семи королевств. И теперь я умру. Эта мысль не пугает. Она просто есть. Как и всё остальное: холод, проникающий в кости, темнота, подступающая к краю зрения, и тишина — глубокая, мягкая, почти ласковая. Я умираю. Магия Смерти выжгла меня дотла, и я не могу остановиться. Даже если бы хотела — не могу. Но я не хочу. Я сделала выбор. Я заплатила цену. Последнее, что я ощущаю — как моё тело, моё старое, измученное, сломанное тело, наконец, перестаёт сопротивляться. И я падаю. Но не на землю. В темноту. В покой. В чужие руки, которые подхватывают меня прежде, чем сердце останавливается окончательно. Я не знаю, чьи это руки. Я не знаю, что будет дальше. Но где-то там, за гранью, за чертой, за последним вздохом — я слышу голос. Спокойный, с лёгкой хрипотцой. Незнакомый. Но почему-то — обещающий. «Ты завершила начатое. Ульгер Шерарн перестал существовать. Это... впечатляет. Для ученицы Тадора — закономерный результат. Твой учитель гордился бы тобой». И тогда я умираю. Но это только начало. Купол Тьмы ещё не опал. Он гудел, вибрировал, истончался, но всё ещё держался — завязанный на кровь Рии, на её жертву, на её волю. Калантес прошёл сквозь него, как нож сквозь масло. Он появился в центре арены — высокий, в тёмно-синей мантии без знаков различия, с лицом, не выражающим ни торжества, ни печали. Только сосредоточенность. Только холодная, отточенная столетиями точность. Он не смотрел на зрителей. Он смотрел только на неё. Его руки бережно подхватили окровавленное, почти невесомое тельце. Пальцы, привыкшие к тончайшим манипуляциям с душой и плотью, сейчас были нежны, как у отца, поднимающего уснувшего ребёнка. Он прижал её к груди, не замечая, как кровь пропитывает его мантию. Потом он поднял взгляд. К трибунам. — Люди... — его голос разнёсся над ареной не громом, но шёпотом, который слышал каждый. — Почему вы всегда стремитесь уничтожить нечто столь идеальное? Зачем понадобилось артефактора кидать в гущу драки некромантов? Как столь прекрасное создание, как Кошка, вы заставили сражаться с нежитью на арене для развлечения черни? Он не пытался пристыдить. В его голосе не было обвинения — только древняя, усталая, почти равнодушная печаль. Отчаянная мысль, пришедшая столь древнему магу, когда он увидел, что они сделали с этим ребёнком. Он стряхнул оцепенение. Улыбнулся — саркастично, криво. — Хотя... какая это Кошка. Так... котёнок. И в этот момент барьер дрогнул. Сквозь него, с огромным трудом, цепляясь за остатки магической структуры, прорвалась ещё одна тень. Ктар. Он бежал. Он прорывался через охрану, через заслоны, через Вены Некроса и магические щиты дома Гаэр-аша. Его мантия была разорвана, на лице — ссадины и кровь. Он спотыкался, падал, снова вскакивал — и наконец добежал. Добрался до арены. До учителя. До неё. — Учитель! — это бал не вопль, сип, задыхающийся, полный отчаянной надежды и леденящего ужаса, разорвал тишину. Он споткнулся у самого края, упал на колени, но тут же поднялся, метнулся к Калантесу. Его взгляд бешено заметался — от учителя к Рие, от Рии к учителю, словно он не мог решить, в ком сейчас нуждается больше. — Горе моё! — воскликнул Калантес, и на его лице мелькнула тёплая, почти весёлая ухмылка. — Где тебя носило? Я, вообще-то, переживал! Он привычным жестом вздёрнул Ктара за шкирку, как котёнка. Тот дёрнулся, но не возразил — только судорожно вцепился взглядом в лицо Рии, бледное и безжизненное. Калантес бросил последний взгляд на трибуны. Не угрожающий. Не гневный. Просто — взгляд. Запоминающий. И шагнул в открывшийся за его спиной проход. Ктар, всё ещё в его хватке, исчез вместе с ним. Проход схлопнулся. А на трибунах — срыв. Не тишина. Крики. Первым сорвался Эдвин. Не закричал — взревел. Страшный, нечеловеческий звук вырвался из его груди, когда проход закрылся, оставив лишь пустоту. Его меч — чёрный, призрачный, сотканный из самой Тьмы — с грохотом обрушился на каменный барьер, всё ещё отделявший их от арены. Раз, другой, третий — он рубил снова и снова, не чувствуя боли в руках, не слыша треска собственных костей, не видя ничего, кроме исчезающего силуэта той, которую поклялся защищать. Из его горла вырывались хриплые, бессвязные проклятия — не слова, звериный рык. — Эдвин! — Дан попытался перехватить его руку, но получил локтём в грудь и отлетел на ступени. — Остановись, ты сломаешь... — ПЛЕВАТЬ! — прорычал Харн. Его глаза были абсолютно чёрными, без белков, без радужки — две бездны, из которых сочился мрак. — Она там! Она ещё жива! Я чувствую! — Она мертва, Эдвин, — голос Гаэр-аша прозвучал как удар хлыста, и все замерли. — Остановись. Он стоял в первых рядах, прямой, словно клинок. Только тот, кто знал его достаточно близко, мог заметить, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих рукоять меча. Как дрожит жилка на виске. Как пламя — синее, неистовое — рвётся наружу из-под полуприкрытых век. Он не добежал. Не успел. Проход закрылся прямо перед ним, и его пальцы, вытянутые вперёд, сжали пустоту. — Артан... — начал было Норт, но осёкся. Потому что Гаэр-аш повернулся к нему, и в этом взгляде не было ничего человеческого. Только огонь. Только боль. Только ярость. — Ты, — прошептал он, глядя на брата. — Ты должен был её защитить. Ты клялся. Ты дал ей слово. Где ты был?! Норт вздрогнул, словно от пощёчины. Поднялся с колен — медленно, с трудом, как старик. Его лицо было серым, а в глазах плескалась такая мука, что даже Гаэр-аш на мгновение замолчал. — Я был рядом, — голос Норта сорвался. — Я был рядом, Артан! Я умолял её не идти! Я пытался пробиться через этот проклятый барьер! Я разбил руки в кровь! Что ещё я должен был сделать?! Что?! Он сорвал перчатки — ладони действительно были разодраны, ногти сломаны, на костяшках запеклась кровь. Он не лечил себя. Он даже не заметил. Дан, всё ещё сидевший на ступенях, смотрел на эти руки и молчал. Потом поднялся. Подошёл. Положил ладонь на плечо Норта — без слов. Просто дал понять: я здесь. Ташши стоял на соседней трибуне, в королевской ложе, и не мог отвести глаз от места, где исчез проход. Его лицо было бледным, как снег, а пальцы, вцепившиеся в перила, дрожали. Ярослава стояла рядом — молчаливая, заплаканная, но держала его за руку изо всех сил. Не говорила ни слова. Просто была. — Ташши... — тихо позвала она. — Я сам, — он высвободил руку. Не грубо, но решительно. — Я сам. Я должен... — он не договорил. Посмотрел на свои ладони — те самые, которые держали её, когда она шептала «доверься мне». Он поверил. Он доверился. И она сдержала слово — она вернулась, она была жива. А теперь... теперь её нет. — Она обещала, — прошептал он. — Она обещала, что выживет. Рханэ стоял за плечом племянника, и его лицо, как всегда, было бесстрастным. Только те, кто знал его очень близко, могли заметить, как напряглись желваки на скулах. Министр молчал. Ему нечего было сказать. Никаких зацепок. Никакой информации. Только пустота, оставшаяся после закрытия прохода. — Дядя... — Ташши обернулся к нему, и в его глазах плескалась такая надежда, что Рханэ на мгновение отвёл взгляд. — Вы же знаете Вечных лучше всех. Вы изучали их. Скажите... скажите, что она может выжить! Рханэ медлил. Он мог солгать. Мог дать племяннику ту надежду, которую тот искал. Но он был политиком — и он знал цену лжи. — Вечные не разбрасываются ценными активами, — произнёс он наконец. — Она — чёрный артефактор. Ученица Тадора. Убийца Ульгера. Она слишком ценна, чтобы дать ей умереть. Это всё, что я могу сказать наверняка. Остальное — домыслы. — Но вы верите? — настаивал Ташши. — Вы верите, что она... — Я верю в то, что знаю, — перебил его Рханэ. — А знаю я, что Калантес — учёный, а не палач. Если ему нужно тело — он сохранит тело. Если ему нужна душа — он сохранит душу. Если ему нужен ученик... — он осёкся и закончил тише: — Что ж, тогда, возможно, мы её больше не увидим. Но она будет жить. Ташши закрыл глаза. Этого было недостаточно. Слишком мало. Слишком зыбко. Но большего у него не было. Лорд Эллохар стоял на верхнем ярусе. Он не вмешивался. Не комментировал. Он смотрел на Гаэр-аша и видел то, чего не видели остальные. Тёмный лорд, только что потерявший свою Ваэрра — не мёртвую, но недоступную, — балансировал на тончайшей грани. Ещё один толчок, и он сорвётся. И тогда — синее пламя, которое никто не сможет остановить. Эллохар знал это чувство. Он сам когда-то стоял на этом краю. И он знал, что слова здесь не помогут. Поможет только действие — или время. Он спрыгнул вниз одним текучим движением, приземлился на трибуну рядом с Гаэр-ашем. — Артан, — сказал он негромко, но так, что услышал только тот, кому это было адресовано. — Она жива. Ты знаешь это лучше всех. Чувствуешь. Так используй эту ярость. Не для того, чтобы сжечь всё вокруг. А для того, чтобы вернуть её. Гаэр-аш повернул голову. Посмотрел на демона долгим, тяжёлым, пылающим взглядом. И ничего не ответил. Но Эллохар увидел, как пламя в его глазах чуть притухло. Не погасло — но подчинилось. — Твою ж мать... — выдохнул Людвиг, спрыгивая на трибуну рядом с братом. Никас стоял чуть поодаль, неестественно бледный для вампира. — Мы опоздали. Опять. Как всегда. — Нет, — Никас покачал головой. — Мы всё сделали правильно. Просто... всё пошло не по плану. — Не по плану?! — Людвиг взмахнул руками. — Да к демонам такой план! Она мертва, Ник! Опять! Мы её дважды похоронили! — Тихо, — оборвал его подошедший Дан. — Не сейчас. Не здесь. Рядом с ними тётя Матрёна — домовая, которая когда-то предсказала Рие, что доброта её погубит, — всхлипнула и уткнулась в передник. Она не говорила «я же предупреждала». Она просто плакала, как плачут те, кто потерял родного человека. Её плечи вздрагивали, а из-под передника доносились неразборчивые причитания. — Деточка... деточка моя... да как же так... да кто же тебя надоумил... да зачем же ты полезла... Благодать Никаноровна, Верховная Ведьма, молча смотрела на арену. Её пророческий сон сбылся. Она видела гибель принца — и она произошла. Не так, как она ожидала, не до конца, но достаточно, чтобы сердце матери разрывалось от боли. Она не плакала. Она была слишком старой и слишком сильной, чтобы плакать на людях. Но метла в её руках хрустнула — деревянное древко переломилось пополам, не выдержав хватки. — Мама!.. — начал было Людвиг, но осёкся под её взглядом. — Ни слова, — тихо, но с такой сталью в голосе, что вампир отступил на шаг. — Ни слова мне сейчас. Я должна подумать. нам всем стоит подумать,