Исправляя последствия

Долгая череда коридоров осталась позади. Калантес шагал по ним, не глядя под ноги — мышцы помнили каждый поворот, каждый выщербленный камень, каждый магический светильник, горящий ровным, неживым светом уже четвёртое столетие. Аэн-Шера не менялась. В этом было её успокоение. И её проклятие. Он толкнул дверь своих покоев — тяжёлую, дубовую, без единого замка. Зачем? Никто из Вечных не войдёт без приглашения. Это неписаное правило, древнее, как сам Орден. Учёный имеет право на неприкосновенность своего стола. Любой знал: бумаги на столе, инструменты, разложенные в кажущемся беспорядке, — табу. Трогать нельзя. Перекладывать нельзя. Даже дышать в их сторону следовало осторожно. По коридорам ходила мрачная шутка, что по форме кучки пепла можно определить, чей стол пытались осквернить. Он прошёл через кабинет, бросив мимолётный взгляд на стол — всё на своих местах. Пыль не садилась здесь благодаря стационарному плетению, которое он обновлял раз в полвека. Пройдя через кабинет, он оказался в спальне. Отсюда дверь вела в личную лабораторию — святая святых. Он не останавливался. Риалин. То, что от неё осталось. Зрелище было удручающее. Лёгкое, почти невесомое тело. Бесповоротно мёртвое для её друзей, но не для Вечных. «Котёнок», — подумал он. — «Тощий, загнанный, но так и не сломленный. Гнётся, но не ломается. Лучшее качество, которое может быть, но придется поработать». Он наконец уложил тело на алтарный стол — холодную каменную плиту, испещрённую рунами стазиса и сохранения. Её место. Пока — здесь. Он стоял над алтарным столом, глядя на её лицо. В смерти оно разгладилось, стало почти детским. умиротворённым. Проблема была не в смерти. Смерть — это процесс. Его можно повернуть вспять, если знать как. Проблема была в ней самой. Изменённая кровь. Он видел это. Наблюдал издалека, через астральные проекции, через донесения агентов, через редкие личные визиты в седьмое королевство под личиной. Он видел, как прежде здравомыслящих, непоколебимых магов корёжило и ломало от одного её присутствия. Тёмные лорды сходили с ума, целители теряли контроль, некроманты превращались в одержимых собственников. А она... она даже не понимала, что делает. Просто была. «Полноценное перерождение в Кошку, — размышлял он, поправляя прядь её волос, упавшую на лицо, — это ошибка. Следствие стресса. Ежедневная угроза смерти. Два свежеобращённых Тёмных Лорда под боком. Неоднократное выгорание магии. Внешних факторов оказалось слишком много на нее одну. Тадор не планировал этого. Он хотел защитить, а получил... бомбу замедленного действия». Он вздохнул. Тадор влез в чудовищную трясину неопробованных теорий и ритуалов. Влез один, не оставил документации, и после всего его братец решил умолчать о новом ученике и сделать вид, что ничего не было. Видимо, надеялся, что девчушка по-тихому скончается и проблем не останется. Ага, как же. Милое создание очень удачно убилось об него самого. Какая ирония. «Кто знает, какие ещё сюрпризы принесёт эта кровь? К счастью, на Вечных, её влияние не распространяется. Иначе... страшно представить, что бы началось здесь. В Аэн-Шера. Среди сорока тысяч бессмертных, лишённых моральных ограничений». Он усмехнулся своим мыслям. Картина выходила апокалиптичная. Он склонился над телом, положив ладонь на её лоб. Кожа была холодной. «Ты не проснёшься, пока я не разберусь с твоей кровью, котёнок. Обычное воскрешение либо убьёт тебя окончательно, либо превратит в то, чем ты быть не должна. В чистокровную Кошку Хаоса. Без личности. Без прошлого. Без тебя. Этого я допустить не могу. Ты — ученица Тадора. Ты — моя... ответственность».                          Он выпрямился. Нужно было работать. Пора было начинать диагностику — полную, глубокую, на всех уровнях, от физического тела до структуры души. Он должен понять, что именно сделал Тадор с её кровью и во что это выросло. И хотя бы стабилизировать. Он бросил последний взгляд на алтарный стол и направился к инструментам. Впереди была долгая ночь. Он работал методично. Светильники вспыхнули один за другим, занимая свои места над алтарным столом — ровно так, чтобы не оставлять теней. В его деле свет был не прихотью, а инструментом. Тени искажали восприятие, а ему требовалась точность. Первым делом — одежда. Он избавился от неё полностью, не испытывая ни смущения, ни интереса. Тело есть тело. Материальная оболочка. Сейчас оно было лишь предметом исследования. Разорванная, пропитанная кровью мантия, тренировочный костюм, бельё — всё отправилось в утилизационный контур, где будет разобрано на волокна и энергию. Вот и артефакты. Он извлекал их один за другим, бережно, но без лишнего пиетета. Браслет из стали Хаоса — тонкий, неприметный, но источающий слабое, чужеродное этому миру излучение. Калантес покрутил его в пальцах, хмыкнул. «Работа Тадора. Или... нет. Скорее, изготовлено по его схемам, но чужой рукой. Рукой самой Рии. Она — чёрный артефактор. Это подтверждается». Он отложил браслет в отдельную нишу — туда, где хранил вещи, подлежащие возврату. Остальное — несколько мелких амулетов, булавка с остатками защитного плетения, простенькое колечко с накопителем — всё явно её работа. Он сложил их туда же. «Верну, когда выдастся случай. Чёрным артефакторам их творения... дороги. ОПускай сама решает как с ними поступить». Далее — интереснее. Помолвочное кольцо Нортаэша Дастел Веридан. Тонкий ободок с капелькой бриллианта. Калантес узнал его мгновенно — он сам, в числе прочих, отслеживал политические союзы наследников. Это кольцо было ему известно. Просчитано. Учтено в планах. Ничего неожиданного. Он уже собирался отложить его, когда пальцы, действуя по давней профессиональной привычке, продолжили ощупывать ладошку. Затем фаланги. Затем... Что-то скрытое. Чуткие, тренированные столетиями пальцы уловили невидимое. Родовая магия. Очень тонкая, почти незаметная, но — его не обмануть. Калантес надавил, провёл вдоль безымянного пальца, и... Кольцо обрело свой истинный вид. Ободок из белого золота. Морозный узор, татуировкой разбегающийся по ладони до самого запястья. Древняя, очень древняя работа. Родовая магия Гаэр-аша Веридан. Калантес замер. «Вот это новость». Он рассматривал кольцо, и в его голове стремительно выстраивались предположения. Обручальное. Не помолвочное — обручальное. Связанное с кровью, с родом, с самим Артанаэшем. Как? Когда? «Родовая магия, — размышлял он, перебирая в памяти события. — Гаэр-аш мог надеть его на неё только в момент... инициации? Или позже? Но зачем? Чтобы защитить? Или чтобы... привязать?» Он вспомнил покушение. То самое, которое он сам гениально спланировал. Сосуды Тьмы, внедрённые в команду Мората. Собственные кости, рвущие жертву изнутри, а чужая Тьма, подчинённая и направленная. Он тогда был уверен в успехе. Но девчонка выжила. Выжила вопреки всем расчётам. «Если это кольцо дало ей шанс выжить... если родовая магия Вериданов сработала как якорь... Хмм. До чего же странные отношения у Артана к этой девочке. То возлюбленная, то воспитанница, то... Ваэрра». «Тадор, старый ты дурак. Ты сделал из неё конфету с ядом и оставил детям играть. А мне теперь расхлёбывать. Что ж ты за неё не подумал? Или... подумал, но не успел?» Он покатал это слово на языке. Извращённо. Так он определил для себя эту связь. Тёмный лорд, чья кровь корёжилась и ломалась от одного присутствия Кошки, надевает на неё обручальное кольцо. Не для обладания — для защиты. Или всё же для обладания, но отсроченного? «Нужно больше деталей, — сделал он мысленную пометку. — Теперь, возможно, в отрыве от самой Рии. Как кровь Кошки влияет на уже установленную связь Ваэрра? Как родовая магия взаимодействует с изменённой кровью? Вопросы, вопросы...» Он вздохнул. Времени на это сейчас не было. «Что ж. Два артефакта древних семей. Можно найти им применение в будущем. Но сейчас...» Он отложил оба кольца — Норта и Гаэр-аша — в отдельную экранированную шкатулку. Туда, где хранил вещи опасные или слишком ценные, чтобы держать их на виду. Шкатулка закрылась с тихим щелчком, и все магические эманации исчезли, словно отрезанные. «Продолжаем». Он снова склонился над Рией, но теперь смотрел не на артефакты — на само тело. Оценивал. Просчитывал. «Возвращать жизнь в это тело... смысла нет. Проще. Рациональнее. Возродить душу и магию в другом теле. Подобрать по полу, возрасту, магической совместимости. Остальное — не составит труда. Вырастить новое, чистое, без... сюрпризов». Он говорил это себе, но в голосе не было уверенности. Слишком много факторов. «Труднее будет предсказать, какие способности изменённой крови передадутся вместе с магией. Подобные случаи досконально не изучены. Особенно когда перенос делается не из Храна души, а напрямую, с мертвого носителя. Слишком много переменных. Слишком много... неизвестных». Он замолчал, глядя на её лицо. Спокойное. Почти умиротворённое. Он знал, что под этой маской — разум. Упрямый, несломленный, прошедший через выгорание, смерть и воскрешение. Разум, который он должен сохранить. «Главное — разум и магия. Всё приобретённое... можно взять снова. Тело — лишь инструмент. Она поймёт. Со временем». Он был специалистом именно в этом. Магия Разума. Магия Души. Не артефакторика, не некромантия в чистом виде, а тончайшая работа с сознанием и сутью. Переселение, сохранение, перенос. Он делал это сотни раз. С Вечными, с учениками, с теми, кого считал достойными второго шанса. Но сейчас... сейчас случай был особенным. «Котёнок с кровью Хаоса и душой артефактора. Что ж. Ты всегда любила задачи посложнее, Калантес». Он потянулся к инструментам. Предстояла долгая, кропотливая работа. Сначала — диагностика. Нужно понять, что именно сделал Тадор. А затем — принять решение. Какое тело. Какой метод. Какие риски. Он был готов.

***

Ночь опустилась на столицу седьмого королевства — густая, звёздная, морозная. Лорд Эллохар стоял на балконе королевского дворца, куда его пригласили — точнее, не выгнали, что в случае с Рханэ уже было приглашением, — и смотрел на спящий город. Огни в окнах гасли один за другим. На рыночной площади ветер гонял обрывки афиш, извещавших о финале Мёртвых Игр. Утренние газеты уже вышли, вечерние готовились к печати, и во всех — на первых полосах, с кричащими заголовками — было то, что случилось на арене. «Трагедия на Играх: наследница древнего рода пала от рук отступника». «Загадочный маг похитил тело победительницы». «Кошка мертва? Что скрывают королевские дома». Они старались. Речь Калантеса, произнесённая с ледяным спокойствием и усиленная магией так, что её слышали даже на дальних трибунах, уже разлетелась по городу. Обрастая слухами, домыслами, истеричными толкованиями. Маги кое-как сдерживали панику. Аристократы требовали объяснений. Торговцы прикидывали убытки. Крестьяне на рынках шептались о том, что «древние маги вернулись и теперь начнётся война». Эллохар не слушал шепот. Он слушал тишину. Следов отступников в столице не наблюдалось уже неделю. Абсолютно никаких. Ни астральных теней, ни подозрительных перемещений, ни колебаний магического фона, характерных для их вмешательства. Ничего. С уверенностью можно было сказать, что наблюдатели от них никуда не делись — Вечные никогда не уходят совсем, они просто затаиваются, как пауки в углах, — но активных действий они не предпринимали. Фронт седьмого королевства, та самая бесконечная война на границе, замер в странном равновесии. Ни одна из сторон не сдавала позиций, но сама экспансия долговязых остановилась. Они просто держали линию. Железно, непоколебимо — но не продвигались ни на шаг дальше. Эллохар мог бы высказать множество идей на этот счёт. Смерть Ульгера. Провал генерального плана. Необходимость перегруппировки. Но ему самому казалось верным одно — самое простое и самое логичное объяснение. Они вновь решили посоветоваться. И от сборища этих безумцев, будут зависеть судьбы человеческих королевств. Семь королевств как осколки разбитой чаши. Армии, маги, политики, интриги — всё это ничего не значило, когда четыре десятка тысяч бессмертных учёных примут решение действовать. Судьбы королевств. Но не его. У него были свои заботы. Два тёмных лорда — новообращённых, нестабильных, бурлящих силой, которую они ещё не научились контролировать, — эти двое всё ещё рыли носом землю арены. В переносном смысле, конечно: Гаэр-аш давно покинул столицу, вернувшись в Некрос, где его ждали неотложные дела, и библиотека отступников, маловероятно что он найдет там что-то полезное, отступники не идиоты и все существовавшие в талмудах намеки были уничтожены давным давно, но чем юы дитя не тешилось, лишь бы не сжигало людей заживо без причины. Норт всё ещё оставался здесь, мрачный и молчаливый, занимая себя допросами и бумагами. Но в мыслях они оба всё ещё стояли на том песке, глядя на лужу крови и не в силах отвести взгляд. Оторвать их от этого занятия могло только одно — явление Кошки. Живой. Настоящей. Той самой, что сейчас лежала на алтарном столе в Аэн-Шера, и никакая сила в мире не могла бы вырвать её оттуда. Так что с заманиванием обоих в Тёмную империю, с планами познакомить их с сородичами, показать им, кто они теперь такие, — с этим стоило повременить. Хотя шоу встречи Алсэров со своими, однозначно, родственниками обещало быть жарким. Младшему они уже зад подпалили — вон, Вэламар до сих пор лечится. Старший пока не высовывался. Но никуда не денется. Эллохар усмехнулся своим мыслям. Да, этот разговор будет весёлым. Когда-нибудь. Не сейчас. Сестру, как и ведьмочек — Ярославу, Рогнеду, Любаву, — он переправил успокаиваться в Ведическую школу. Ташши пытался протестовать, но Эллохар был непреклонен. В столице сейчас неспокойно. Слишком много глаз, слишком много ушей, слишком много языков, разносящих слухи быстрее чумы. Девочкам там безопаснее. И спокойнее. Габриэль пропал с арены сразу после того, как купол пал. Эллохар не беспокоился за него — гоблин был жив, здоров и, без сомнения, уже трудился на славу Империи Гоблинов. Тот факт, что он был вновь назначен канцлером, не требовал подтверждений — Эллохар знал это из собственных источников. Нужно будет наведаться к нему. Поздравить с новым-старым титулом. Заодно — убедиться, что старый друг не наделает глупостей. Габриэль по-прежнему страшно переживал за Риалин, в этом Эллохар не сомневался. Он умел ждать. И он будет ждать, пока не узнает точно, что она жива и счастлива. Что касается его самого... Эллохар оттолкнулся от перил балкона и выпрямился. Его дела здесь действительно закончились. Танаэш жив — артефакт, созданный Рей, сработал безупречно, блокировав то, что должно было его убить. Новоиспечённый чёрный артефактор — первая за долгое время, если не считать тех двоих, что уже были под присмотром, — исчезла... на время. Можно сказать, после смерти Тадора отступники вновь уровняли количество чёрных артефакторов в мире. Эта мысль вызывала у Эллохара смешанные чувства. Решение, которое он принял — пока для себя, но с перспективой на будущее, — было однозначным. Если позволить существование чёрного артефактора в человеческих королевствах, под его — Эллохара — вечным надзором, он ещё мог. Скрипя зубами, нервничая, дёргая себя и деда за хвост, но мог. То нахождение такового среди психопатов-отступников уже тянуло на проблему. Серьёзную. Такую, которую нельзя оставлять без внимания. Ничего. Он вернётся к этому делу, когда появится шанс. Второй чёрный артефактор на службе в Аду лишним никогда не будет. Ей там понравится — столько неизведанного, столько возможностей для экспериментов, столько простора для того, чтобы развернуться во всю мощь. А что до Норта с Артаном... они её уже упустили. Дважды. На арене и до неё. Третий шанс нужно заслужить. Эллохар вдохнул морозный воздух, усмехнулся — на этот раз широко, обнажая клыки, — и щёлкнул пальцами. Синее пламя вспыхнуло, очерчивая контур портала. Что ж, здесь ему сейчас действительно делать нечего. У него своя школа простаивает — Школа Искусства Смерти. Вдруг студенты без него заскучали? Надо их немножко потиранить. Взбодрить. Устроить внеочередной экзамен. Или практикум по выживанию в Кровавой Пустоши. Или лекцию на тему «Почему нельзя заключать контракты с демонами, которым вы не можете доверять». А к демонам, которым они могут доверять, можно будет перейти на следующем занятии. Если выживут. Портал схлопнулся. Над столицей седьмого королевства занимался рассвет — холодный, ясный, обещающий долгий день.

***

Калантес увлеченно работал, многон было сделано и еще большее предстояло. Тело покоявшееся на столе не принадлежало пока никому, ему предстояло претерпеть некие весьма глабальные изменения пока в нем не воцарилась новая душа. Новое тело, которое он подобрал для Риалин, было хорошим. Очень хорошим — молодое, здоровое, с отличной податливой магической основой. Со временем ее можно было подстроить под любую магию. Арефактор - пожалуйста! захочет оставить магию смерти? тут усилим, тут надавим и готово! Тьма Изначальная - обязательна для каждого ученика! Крестьянская девочка из глухой провинции седьмого королевства послужит гораздо лучше здесь, чем где-то еще. Никто не хватился. Никто не искал. Идеальный исходник. Но недостаточно хороший для того, что он задумал. Картина сейчас в лаборатории стояла красочная, ни дать ни взять пазл из человека. Грудная клетка широко раскрыта и удерживается распорками, высвобожденные органы покоились на столе и каждый требовал свою толику внимания. В начале следовало закончить с каркасом, Ладони легли на грудную клетку, и магия хлынула в тело мягкой, обволакивающей волной. Калантес работал с остеотканью, как скульптор с глиной: уплотнял, насыщал, вплетал в структуру кальция тончайшие нити — сплав магии и биологии. Кости становились прочнее, но не тяжелее. Он проверял каждое ребро, каждый позвонок, каждую фалангу пальцев — руки артефактора требовали особого внимания. На запястья он наложил дополнительный слой укрепления: хрупкие лучевые кости, вечная проблема тех, кто работает с мелкими деталями. Теперь она сможет держать инструменты сутками напролёт, и никакой тремор не пробьётся сквозь эту защиту. Работа предстояла еще долгая. Сердце все прошедшее время было погружено в густой субстрат, оно сокращалось напитываясь густой тьмой. Это даст ей определенную предрасположенность к новой тихие, преимущество которое небыло у полноценных Вечных, им всем приходилось обуздывать Тьму долгое, очень долгое время. пройти такую процедуру можно было только при определенных условия, и кроме учеников такой модификации никто не имел. Ученики — это будущее. Их жизни ценнее, чем жизни наставников. Они — то, ради чего существует Орден. И эту конкретную ученицу он не отдаст никому. Ни Тёмным Лордам, ни демонам, ни Кошачьему наследию, ни самой Смерти. — Спи, котёнок, — тихо произнёс он, накрывая её защитным плетением. — Набирайся сил. Когда ты проснёшься, ты станешь тем, кем всегда должна была стать. Настоящим чёрным артефактором. Настоящей Вечной. Глаза были самым сложным. Он работал над ними особенно долго — час, может, больше. Зрительный нерв он подключил к дополнительному каналу магического зрения, тому самому, что позволял видеть ауры и потоки силы. Сетчатку усилил, адаптировав к темноте и яркому свету одновременно — она сможет читать при свече и не щуриться на солнце. Хрусталик он сделал эластичным, способным фокусироваться на микроскопических деталях. А поверх всего этого — тончайшая мембрана, блокирующая проклятия, направленные через зрительный контакт. — Ты не просто будешь видеть магию, — прошептал он, заканчивая с правым глазом. — Ты будешь видеть её так, как никто из смертных. Впереди была ещё одна ночь — и ещё много работы. Но самая важная часть была завершена. Отныне Риалин Каро принадлежала Аэн-Шера. И горе тому, кто попытается это оспорить. Сердце билось ровно, но слабо. Он усилил сердечную мышцу, вплёл в неё ритмическое плетение, которое будет поддерживать нужный пульс без перебоев, даже при экстремальных нагрузках. Добавил аварийный узел — если сердце остановится, плетение запустит его снова. Трижды. Прежде чем исчерпать резерв. Сейчас, пожалуй, стоит провести приживление души, а потом приняться за вплетение в органы защиты, за оно и проконтролировать как поведет себя новая суть мага в чужом теле. Последним этапом стала кровь. Калантес извлёк из тела почти всю циркулирующую жидкость, временно заменив её на искусственный субстрат. В эту основу он влил извлечённую из тела Рии кровь — ту самую, изменённую, проклятую, благословенную, — но предварительно пропущенную через каскад фильтрующих плетений. Он не мог уничтожить её совсем — это убило бы магию Рии, самую её суть. Но он мог обезвредить то, что делало её кошкой. Вычистить всю проклятую кровь нелюдя. когда он завершит, изменения не остановятся. все тело будет меняться и подстраиваться под Риалин, и вскоре они все смогут увидеть ее такой какая она есть.

***

Поздно ночью — настолько поздно, что ночь уже переходила в утро, — свет магического огня всё ещё мерцал в кабинете ректора. Гаэр-аш не спал. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, но поза его была далека от расслабленной: пальцы, вцепившиеся в подлокотники, побелели от напряжения, на висках билась жилка. Это была не первая ночь, проведённая таким образом, и не вторая, и не десятая. Обычный сон приносил своему хозяину невыносимую муку видений о том, какой она была: упрямой, светящейся изнутри, улыбалась когда была чем-то увлечена, хмурящей брови, когда спорила с ним. Но кончалось всё неизбежно кровью на песке. Её кровью. Он просыпался с её именем на губах. Почти кричал. Почти разносил кабинет синим пламенем. Почти — потому что всякий раз в последний момент брал себя в руки. Она бы вздрогнула,испугалась , что он крушил мебель. Она бы посмотрела на него этим своим испуганным взглядом, вздохнула, сказала бы что-нибудь язвительное. Он потёр глаза, прогоняя сон. Или то, что он привык считать сном. Веки были тяжёлыми, воспалёнными, под ними залегли тени, которые не могла скрыть даже его некромантская регенерация. Сказывались недели без нормального отдыха, недели, наполненные допросами, казнями, реформами, бесконечными бумагами, которые он подписывал не глядя, потому что мысли его были далеко — там, за гранью, за чертой, за последним вздохом на арене. Он думал о ней постоянно. Непрерывно. И это сводило его с ума. Но сейчас — сейчас это был не сон. Он ничего не видел — только странная тьма вместо зрения. Не та тьма, что приходит, когда закрываешь глаза. Чужая тьма. Плотная, вязкая, наполненная ощущениями, которых не должно быть. Потом пришло время, и пришли ощущения. Это была не боль. Странное копошение, ощущаемое в животе и груди. Чуждое, неестественное. Это был не он — он сидел в своём кабинете, он чувствовал под пальцами холодную столешницу, он слышал, как потрескивает магический огонь в камине, как за окном завывает зимний ветер. Но при этом чувствовал — кого-то, лежащего на чём-то холодном, препарируют. Копаются в органах. Движения точные, уверенные, почти механические. Словно кто-то перебирает содержимое сундука, сортируя ценное и ненужное. Он замер, боясь спугнуть. Боясь, что видение — или что это было — исчезнет. Дышал через раз. Сердце колотилось где-то в горле, мешая глотать. Он не смел даже моргнуть, хотя в этом не было смысла — тьма перед глазами оставалась тьмой, только ощущения становились ярче, отчётливее, мучительнее. Он слышал — не ушами, чем-то иным, — как скребут по кости. Как рвутся ткани. Как влажно чавкает что-то внутри её грудной клетки. Он чувствовал холод камня под её спиной — её спиной, не его. Чувствовал, как чьи-то пальцы, длинные, цепкие, невероятно опытные, сжимают её сердце. В прямом смысле — сжимают. Останавливают. Запускают снова. Она была там. Где-то. Её тело. Её внутренности. Её сердце — то, что билось для него, даже когда она сама этого не знала. То, что он столько раз слышал в тишине её спальни, стоя у двери, не решаясь войти. То, что он не сумел защитить. Кто-то работал над ней, как над сломанным механизмом. И этот кто-то не был жесток — он был точен. Как хирург. Как учёный. Как мясник, разделывающий тушу. «Калантес», — подумал Гаэр-аш. И мысль эта не принесла облегчения. Только холодную, сосредоточенную ярость, которая мгновенно разлилась по венам, заставляя кровь кипеть, а кончики пальцев — дымиться. Он знал это имя. Он ненавидел это имя. Он повторял его про себя каждую ночь, как проклятие, как молитву, как обещание. Калантес — похититель. Вор, укравший самое ценное, что было у Артана в этой жизни и во всех предыдущих. Учёный на костре печёный — именно так он его называл в своих мыслях, обещая себе, что однажды этот костёр станет реальностью. Он отнял у него Рию. Отнял и теперь... перебирает. Как будто это просто материал. Как будто она — образец. Экспонат. Вещь. «Я найду тебя, — безмолвно пообещал он туда, в темноту, туда, где копошились чужие руки в её теле, перекладывая органы, сшивая сосуды, вплетая в плоть какую-то дрянь, которую он не мог распознать. — Я найду тебя, где бы ты ни прятался тварь. Ты выползешь из своей норы рано или поздно. И когда это случится, я сожгу тебя. Медленно. Я заставлю тебя чувствовать каждую секунду того, что чувствую сейчас я. Я заставлю тебя молить о смерти — той самой смерти, которую ты так умело отводишь от других. Я вырву из тебя всё, что ты знаешь о ней. А потом ты умрёшь. Не как учёный. Не как Вечный. Как псина. Как мусор. Как пепел под моими сапогами». Но пока — он мог только сидеть и чувствовать. И запоминать. Запоминать каждое прикосновение, каждое движение, каждый срез. Он впитывал эти ощущения, как губка, как пытка впивается в плоть, упиваясь чувствами что единили его с ней, и в груди его росло что-то тёмное, жгучее, невыносимое. Не только ярость. Не только ненависть. Надежда — мучительная, иррациональная, безумная надежда. Если её препарируют — значит, она ещё там. Если её органы перебирают — значит, их сохраняют. Если над ней работают — значит, её не бросили гнить в земле. Её готовят. К чему? Он не знал. Но она была жива. Или будет жива. Или, по крайней мере, не мертва окончательно. теперь эта невнятная надежда сожрет его с потрохами, и будет гноиться каждый день, чтобы разъедать его когда он останется в одиночестве. Гаэр-аш уронил голову на руки. Плечи его вздрагивали. Он не плакал — тёмные лорды не плачут, это было бы смешно, это было бы недостойно. Но из горла его вырвался звук, похожий на сдавленный рык. Звук, в котором смешались боль, ярость, отчаяние и эта проклятая, неистребимая надежда. Он поднял глаза к потолку — туда, где за каменными сводами, за зимним небом Некроса, за гранью миров лежала она. Распятая на алтарном столе, вскрытая, разобранная на части. Но — живая. «Я дождусь, — прошептал он одними губами, потому что голос отказал. — Я дождусь тебя, Риалин. Сколько бы ни потребовалось времени. Ты вернёшься. А до тех пор... я буду здесь. Я буду тем чудовищем, которое тебе нужно. Я буду убивать твоих врагов. Я буду защищать твой мир. Я буду ждать». Как верная псина, на цепи Кошки. Ждать и сверепеть, за то что ты посмела оставить меня. Связь ваэрра дрогнула и истончилась. Видение уходило, оставляя после себя только холод и пустоту. Гаэр-аш остался в своём кабинете — один, в темноте, с тихо гаснущим магическим огнём и сердцем, которое билось где-то не в его груди, а в чужих руках, за гранью досягаемости.