1: отец

Иногда наступает такой момент, когда ты понимаешь — все, это финал. Когда Кунисигэ размышляет о таком для себя, он не может вообразить ничего толкового, хотя прекрасно понимает, по какой именно причине это случится — дамокловым мечом над ним висит создание шести страшнейших оружий, подаривших стране победу, а противнику — кошмары до конца жизни. Он прячет их, прячет надежно и надеется, что никогда больше эти клинки не будут использованы, пусть он и знает, что владевшие ими люди не жаждали зла. Сколько бы молитв он не принес богам или Будде, ничего из этого не будет иметь смысла, ведь его грехи никак не искупить. Но он продолжает жить, растит сына, учит его только добру. Надеется, что его злая карма не передастся ребенку. Но потом в их уютный маленький мир вторгаются. Дом — разрушен. У него рассечено плечо и, кажется, через лицо тянется тонкая глубокая рана. Для Кунисигэ все это не имеет значения. Его тело может быть изранено сколько угодно раз, но он видит сына — свое маленькое сокровище, намного дороже, чем любой меч — что лежит погребенный под рухнувшим домом, и у которого с виска обильно течет кровь… Это то самое бешенство, которое обычно заканчивается смертью. Кунисигэ знает это, но он ничего не может поделать, ведь Тихиро для него — самый важный в мире человек, и он не может позволить его убить. Он видит, как женщина с татуировкой пламени заносит руку, как на ее пальцах вспыхивает огонь… После этого должна последовать боль, затем — смерть. Кунисигэ знает это, потому что он сковал шесть универсальных оружий погибели. Он знает, как эффективней всего убивать людей. Как сотворить сталь, что причинит больше всего боли. Именно так в свое время была рождена шрапнель — не из желания создать нечто красивое, а с целью навредить, причинить как можно больше боли. История человеческого прогресса всегда будет написана кровью, и созданные им клинки прочно вошли в пантеон страшнейших оружий смерти, где навсегда остались иприт, шрапнель, динамит. Но боль не приходит. Кунисигэ моргает, потому что ему кажется, будто бы его зрение вдруг начало обманывать его. Он широко распахивает глаза и забывает про собственные раны, когда руку женщины перед ним отсекает одним быстрым ударом, а потом черная тень, больше напоминающая смазанное пятно, проносится рядом. Женщина отшатывается назад; ее сообщники окружают ее, и мужчина в шляпе тихо — Кунисигэ все равно слышит — произносит: — Этого не было в приказе. — Я знаю!.. Сделай что-нибудь! Из земли начинают расти сосны. Кунисигэ знает, что это крайне опасное чародейство — оно быстрое, а еще лишает тебя единственного козыря — скорости, но черной тени хоть бы хны; словно молния она проносится между растущих веток, рассекает те, что у нее на пути. Всплеск энергии напоминает Кунисигэ что-то, он хмурится — он ахает — он понимает, что в курсе, что это такое, потому что яркое пламя освещает сталь, ту, которую он сковал собственными руками. Седьмой магический клинок. Но… Тот спрятан! Он не должен быть использован, он не может… Кажется, в это мгновение он теряет всякое понимание происходящего, потому просто срывается с места и спешит прочь от атакующих чародеев — к Тихиро. Тот без сознания, с его лица течет столько крови, столько крови… Он слышит позади свист, понимает — его так просто не отпустят, но как только он оборачивается, видя, что женщина с пламенным чародейством спешит к нему, как только он понимает, что отсеченная рука ей не помеха… Прежде, чем она бьет, перед ним вырастает фигура. Та самая тень. Она отбивает атаку, делает замах… Лишь выросшие сосновые корни спасают женщину от смерти; с тихим вздохом она отступает, а тень бросается следом. Кунисигэ успевает рассмотреть фигуру со спины. Кажется, это юноша, совсем молодой. На нем черный плащ, и у него темные короткие волосы. Но… Кунисигэ никогда его не видел. Он мог бы понять, если бы это был Сиба. Или, например, Азами. Но кто это? Впрочем, у него слишком мало времени, чтобы заниматься вопросами без ответов; он забывает про атаку и склоняется над Тихиро, отбрасывая прочь горячие балки, не обращая внимания на ожоги на ладонях. Он берет Тихиро на руки (тот все еще без сознания), пытается закрыть рану на голове ладонью, а потом резко поднимает глаза на бойню перед собой. Кто бы не был этот юноша, ему приходится тяжело. Но он держится — один против трех. Его лицо закрывает тканевая маска. Словно у куроко. Можно лишь догадываться о том, кто он, и как получил в руки «Небесную Бездну». Кунисигэ с замиранием сердца наблюдает за неизвестным юношей. Его стиль прекрасен, но он словно не боится ранений, словно забывает про боль. Сражение продолжается, Кунисигэ кажется, что оно длится часы, но по факту проходят лишь минуты. В какой-то момент враги понимают, что они не преуспеют, а потому отступают. Это разумно. Разумно, но Кунисигэ забывает про все, смотря на неизвестного юношу, что замирает на залитой кровью поляне после того, как противник исчезает в пламени телепорта; он видит, как тяжело сгибается его фигура, как он упирает лезвие в землю, чтобы не упасть. Он узнает собственный клинок. Сложно сказать, что на уме у этого человека, но он вдруг запрокидывает голову назад, бормочет что-то себе под нос, отсюда не разобрать, будто мантру, будто впадая в экстаз. Это убийца? Еще один? Но никто не должен был знать о седьмой катане. Кунисигэ опасливо смотрит на Тихиро у себя в руках, все еще без сознания, он поднимается на ноги, а когда пошатывается — раны вдруг напоминают о себе — неизвестный юноша мгновенно оказывается рядом и подставляет ему плечо, его прикосновения осторожны. С него ручьями течет кровь, и на виске — точно такая же крупная рана, но он немо помогает, будто совершенно забывая о себе, и Кунисигэ задается вопросом… Столькими вопросами, что не счесть. Но он решает, что задаст их попозже. Сначала — спасение сына. — Поможешь отойти прочь от пожара? Юноша с готовностью кивает, и вместе они медленно уходят прочь. Уже на лестнице Кунисигэ думает: если барьер был сломан, то об этом узнает Сиба, скоро он будет здесь. Скоро подойдет помощь. Он смотрит на ладонь, которой прикрывал висок Тихиро, и вся она в крови. Если так пойдет дальше… случится нечто непоправимое! Рывком он срывает в себя и так безнадежно убитую футболку и кое-как делает перевязку. Но Тихиро дышит, не рвано, видимо, ему повредило только голову; несмотря на наличие мелких ожогов и царапин, никаких серьезных ран помимо той самой нет. Он боится отпускать его, но чувствует прикосновение к плечу. Поднимает голову — это неизвестный юноша. Его голос звучит хрипло, очень тихо. И отчего-то знакомо. — Тебе нужно заняться своими ранами. Кунисигэ недоуменно моргает. Потом смотрит на себя. Без футболки все повреждения заметны. — Все в порядке, — на автомате отвечает он, и юноша трясет головой. Он пальцем касается глубокого пореза на плече, и, слыша тихий стон, вздыхает. — Я сейчас вернусь. Никуда не уходи. — Стой!.. Кто ты?.. Но юноша то ли не слышит, то ли намеренно игнорирует этот вопрос. Он исчезает в пожаре, и Кунисигэ в ужасе смотрит вслед неизвестному помощнику. Черт с ним, с мечом!.. Но кто это? Какой-то приятель Сибы? Нет, вряд ли, тот бы сказал об этом. Потому остается лишь гадать. Внизу медленно начинает пробуждаться Тихиро, но он слишком дезориентирован, хнычет от боли, и Кунисигэ баюкает его в своих руках, шепча едва слышно: — Все в порядке. Слышишь? Помощь в пути! Ты слышишь меня? — Папа… — Можешь открыть глаза? Тихиро продолжает полубессознательно ворочаться у него в руках, но кивает, и он видит, как тот с трудом открывает правый глаз. Ну слава богу. Слава богу, что он его слышит. Кунисигэ слабо улыбается, он резко оборачивается назад, когда рядом с ним возникает та самая тень — юноша держит в руках какие-то тряпки, а потом уставшим голосом произносит: — Кухня, где аптечка, уже сгорела. Это все, что я нашел. — Спасибо… э… А ты кто? Юноша просто смотрит на него. Точнее, Кунисигэ так предполагает, потому что его лицо сокрыто за тканевой маской. Пауза затягивается, и неизвестный гость просто качает головой, будто не желая давать ответа; все это время он помогает кое-как наложить повязку на рану на плече. Про лицо уже никто и не вспоминает — царапина пусть и неприятная, но не смертельная. Гораздо больше себя Кунисигэ сейчас беспокоится за сына… Тихиро пока в полуобморочном состоянии; он лежит на ступенях, слепо глядя куда-то в небо, и Кунисигэ надеется, что он не наглотался дыма. Он кивает, когда с импровизированной повязкой на плече закончено, а потом серьезно смотрит на юношу. Поджимает губы. — Ты тоже ранен. — Все в порядке, — быстро отвечает тот, будто уже привык. Но ничего же не в порядке. … прямо как отвечал сам Кунисигэ недавно. — Послушай… Я понимаю, ты вроде как секретничаешь, но я все же хочу понять, кто мне помог, — Кунисигэ смотрит на него внимательно. На повадки. На ножны с вакидзаси, теми, что он изготовил специально в пару мечу. Юноша носит меч так, будто делал это долгое время. — Но у тебя в руках оружие, которое я сделал… гм… в тайне. Почему ты им владеешь? Молчание. — Послушай, я правда благодарен. Но я не могу доверять тебе, пока ты не отвечаешь. — Я… — Рокухира! Вдали доносится уже знакомый голос, и они смотрят в ту сторону. Сиба, наконец-то! Мгновенно забываются все вопросы, сейчас главное — спасти Тихиро, а остальное не так важно… Он видит знакомую светлую макушку на лестнице, Сиба замечает их тоже — на его лице мгновенно расцветает облегчение, и он почти что падает на колени перед Кунисигэ, а тот лишь слабо смеется. В ответ на сбивчивые извинения и объяснения он останавливает его жестом, а потом они вдвоем смотрят назад, на горячий ярким заревом дом. Черт. Ему так нравился этот дом. Столько фотографий сгорело… Но почему Сиба не комментирует присутствие другого человека? Кунисигэ оглядывается назад, но не видит и следа чужого присутствия рядом. Ускользнул? Или, может, у Кунисигэ галлюцинации?.. Нет. Кто-то же притащил ему эти тряпки, чтобы перебинтовать рану. Значит, этот юноша намеренно избегает чужого внимания. Но почему? Почему он владеет мечом? Почему… помог? Столько вопросов. Кунисигэ решает, что, если этот спаситель не хочет афишировать свое присутствие — пожалуйста, он исполните его волю сейчас, но обязательно спросит потом. Кунисигэ подхватывает Тихиро на руки, и тот тихонечко стонет. Адреналин отступил, и он начал чувствовать боль, и если он прошел войну и может потерпеть, то его ребенок — нет. Надо действовать быстро. Он буквально пихает его в руки Сибе, и, когда тот ошалело на него смотрит, низким голосом произносит: — Прыгни к своему приятелю, кто умеет держать язык за зубами. Пусть осмотрят. — Че?.. А ты?! Ты тоже ранен! Твою мать! Я даже слова не успел пикнуть, а ты меня уже отсылаешь! — Потом поговорим, — Кунисигэ хмурится, чувствуя, как рана на лице болезненно отдается с мимикой, потом серьезно смотрит в глаза Сибе. — Сейчас главное, что все в порядке. В смысле, ничего не в порядке, но я не умираю, мы оба живы. Помоги Тихиро, пожалуйста. Он еще ребенок. Сиба упрямо поджимает губы и хмуро кивает, явно не желая спорить с другом. Он шепчет Тихиро что-то на ухо, и тот резко распахивает глаза, явно не желая никуда уходить без отца; но Кунисигэ улыбается ему и целует в лоб, а потом кивает Сибе — и, прежде чем мальчик успеет хоть слово сказать, он исчезает, оставляя в воздухе после себя озоновые частицы. Несколько секунд Кунисигэ смотрит на это, не веря, а потом отворачивается назад, понимая, куда скрылся таинственный незнакомец. Он находит его у горящего дома. Юноша стоит спиной к нему, будто наслаждаясь видом зарева. Его потрепанный плащ то и дело вздымается от порывов ветра, несущих горячих воздух. Даже стоять тут невыносимо, дышать почти нечем. Кунисигэ подходит ближе. Он не уверен, услышал ли его этот юноша, или это монолог самому себе — но он начинает говорить. Его голос тих и почти тонет в реве огня, пожирающего руины дома. — Не могу поверить. Это все же сработало. Я сумел… Кунисигэ останавливается рядом, не решаясь прервать эту речь. Он видит, как по ладони юноши стекает полоса крови, капая на и не без этого алую землю. — Я так много думал об этом. Так мечтал… И оно случилось. Я все же сделал это. Я сумел защитить… не мечи, но хотя бы жизни… Хотя бы их… Я… Его тело сотрясают уродливые рыдания, но он делает это тихо, немо — просто Кунисигэ знает, как плачут люди. Он не знает, стоит ли ему и дальше тут находиться. — Я отдал все… Лишь бы… Лишь бы… Внезапно, словно в одно мгновение, по ладони ищет трещина. Она появляется резко, с влажным неприятным звуком, и Кунисигэ резко распахивает глаза. Словно стекло трескается. Юноша замечает это. Он поднимает руку на уровень глаз, смотрит за тем, как из новой раны течет еще больше крови, а потом совсем тихо, так, что Кунисигэ больше угадывает произнесенное, чем понимает его по-настоящему, шепчет: — Это тело продержалось дольше, чем я надеялся. И делает шаг назад. Кунисигэ понимает, что это не просто один маленький шажок. Не просто попытка отойти от жара пламени. Он бросается вперед, забывая про боль в собственных ранах, но не успевает — он слишком ранен, слишком далеко стоит. Вместо этого он склоняется над рухнувшим на траву телом и подхватывает юношу за плечи, пытаясь понять, что же с ним не так. А тот, кажется, смотрит на него. Он улыбается — тканевая маска чуть обнажает его потрескавшиеся губы, залитые кровью. От этого бледное лицо кажется пепельным. Белым как снег. — Почему ты здесь?.. Иди… к нему. Ты ему так нужен… сейчас. К Тихиро. Кунисигэ понимает, что настает его очередь молчать. Но он все же делает что-то, не может просто держать в руках это медленно умирающее тело — и тянет руку и срывает тканевую маску. Когда он видит лицо под ней, он удивлен и нет одновременно. Он не знает, что вообще думать. Наверное, он просто свихнулся, а потому видит своего сына вновь — только повзрослевшего, с измученным усталым взглядом. Медленно умирающего у него на руках. Он не знает, что ему делать. Что сказать. Кунисигэ просто крепче сжимает его плечо, чувствуя, как пальцы вязнут в ткани. Он все еще его маленький мальчик. Его сын. Вся эта широкоплечая фигура… лишь фантом, намеренно созданный мираж. — Папа. Как это вообще возможно? — Я так скучал… Значит, ему было суждено умереть здесь сегодня. Значит, этот Тихиро — тот, что был рожден в результате несчастья. Его главный грех. Его драгоценный ребенок, взявший в руки меч. Он смотрит на того, на мальчика — нет, юношу, что был рожден его ошибкой — а потом берет его за руку, холодную, скользкую от крови. Он видит, как в глазах у Тихиро — этого Тихиро — появляется мутная водяная пленка. Ах. Черт, кажется он и сам плачет. Это вообще возможно? Или все это мираж? Но руки — холодные, он чувствует их, и вместе с этим — горячую кровь. Чувствует, как хрустят кости, словно у дряхлого старика. Тело… разваливается на глазах, словно песочный замок. — Тяжело, наверное, было. Вместо ответа — лишь горькая улыбка, а следом — финальная просьба тихим голосом, теряющимся на фоне пожара и завываний ветра. Кошмар наяву. Говорят, дети, что умирают раньше родителей, навсегда остаются в аду. Сработает ли это тут? Где этот Тихиро — лишь фантом из не свершившегося будущего. Для него вся та жизнь наверняка была адом. — Обними меня напоследок? И лишь солнце им свидетель — горящее столь же ярко, как и огонь, ослепительный мираж закатного вечера.