Пролог.

Глубже катакомб, где сырость въедалась в кости, а мрак, словно живой, обволакивал каждый камень, лежали двое — юноши, чьи судьбы были не их выбором, а скорее насмешкой каких-то высших сил. Земля под ними, холодная и липкая, словно прилипала к телу, напоминая о тленности плоти, а каждый вздох отдавался болью — будто сама тьма проникала в легкие. Наруто, ощутив вдруг, как в жилах его пробуждается знакомое жаркое биение, медленно поднялся. Каждый мускул ныл, каждый сустав скрипел, но он знал — не впервой. Клан Узумаки не зря славился выносливостью. Глаза его, привыкшие к тьме, метнулись по сторонам: а вдруг этот мрак — не просто отсутствие света, а нечто большее? Нечто, что следит, ждет, дышит где-то рядом... Но прежде всего — Хадзимэ. Товарищ. Жертва. Соучастник. Он лежал неподвижно, и Наруто, стиснув зубы, шагнул к нему, готовый встряхнуть, оживить, вернуть — даже если для этого придется вырвать его из объятий самой смерти. Но мысли, как назойливые мухи, возвращались к тому, что привело их сюда. Он вспомнил школьников — тех, кому хотел помочь. Разве мог он знать, что за этим последует? Что их вырвет из привычного мира и швырнет сюда, в это подземное чистилище? Но теперь, в тисках катакомб, всё казалось иным. Михаил... Архангел. Его слова, его взгляд — холодный, всевидящий, проникающий в самую душу. Наруто не смог отказать. Не потому, что не хватило воли, а потому, что Михаил знал. Зна́л то, о чем сам Наруто лишь смутно догадывался. Что он — не просто шиноби. Что в нем живет нечто большее. Бог ли? Или лишь орудие в чьих-то руках? Предательство одноклассников Хадзимэ теперь казалось мелким, почти ничтожным на фоне той бездны, что открывалась перед ним. Наруто смотрел на бледное лицо Хадзимэ, и в голове его, как вихрь, крутились вопросы. Кто свел их пути? Кто решил, что именно они — пешки в этой игре? И почему именно здесь, на этой грани, где каждый шаг может стать падением в бездну, они должны искать ответы?.. Флэшбек. Тишина стояла в доме главы клана Узумаки — тишина тяжёлая, предгрозовая, словно само время затаило дыхание в ожидании чего-то неотвратимого. В просторном кабинете, затянутом мягким светом, за массивным столом, темневшим, как старое дерево на кладбище, сидел юноша. Лет семнадцати, не больше. Но в его алых волосах, будто опалённых нездешним огнём, уже тлела не юношеская страсть, а нечто иное — тяжкая, почти старческая мудрость. Глаза его, синие, как морская бездна, мерцали странным светом — точно в них отражался не просто закат, а вся бездна миров, вся неизбывная тоска океана, вечно стремящегося куда-то и никогда не находящего покоя. Руки его, ещё юные, но уже сжимавшие судьбы, как пергаментные свитки, перебирали бумаги — аккуратно, методично, словно он не просто читал, а взвешивал на незримых весах каждое слово. — Наруто… Шёпот. Не голос, а скорее тень голоса, просочившаяся из самых глубин его сознания. Он не вздрогнул, не поднял головы — лишь на миг замер, будто прислушиваясь к чему-то далёкому, почти забытому. Лицо его, обычно живое, теперь казалось высеченным из камня — смирение? Решимость? Или просто усталость от бремени, которое не по силам и старцу? Долг. Он чувствовал его — тяжёлый, как цепи, неумолимый, как приговор. Долг перед кланом. Перед именем. Перед чем-то ещё более страшным, о чём он пока лишь догадывался… «Клан… Богом мне вручён… Богом сего мира. А я что? Отрок, коему судьбу вручили, словно жертвенную чашу. Я — тот, кто должен вести их, когда сам в сомнениях по горло тонет…» Наруто глубоко вздохнул, выпрямился, и пальцы его вновь сжали пергаменты. Но мысли, как назойливые тени, не отступали. Перед ним встал образ Нагато Узумаки — того, кто передал ему бразды правления. Передал… или сбросил ношу? И что теперь делать? Брат его, Иссэй, избранный наследник, на ком держались все надежды, предал. Разбил будущее, как глиняный кувшин, и теперь Наруто стоял среди осколков, не зная, куда ступить. Вдруг — свет. Странный, мерцающий, будто прорвавшийся из иного мира. Он вспыхнул в углу кабинета, и в следующее мгновение на его месте возникли две фигуры. Михаил, Архангел, с покорным склонением головы — и за ним, словно сама тень вечности, Шинигами, древний покровитель их рода. Наруто вскочил, забыв и документы, и тяжкие думы. Голова его склонилась почти машинально — не от страха, нет, но от того глухого трепета, что испытывает смертный перед лицом нездешней силы. — Шинигами-сама… Михаил… — произнёс он, и голос его звучал тише, чем шорох страниц. — Не церемонься, Наруто, — отозвался Шинигами, и в словах его слышалось спокойствие, почти отеческое. — Ты — равный. Формальности излишни. — Это не смирение, а бегство от власти, — осторожно возразил Наруто, взвешивая каждое слово, будто опасаясь, что они обожгут. - Михаил усмехнулся, и в глазах его мелькнуло что-то вроде одобрения: — Похоже, этикет клана ты усвоил хорошо. — Благодаря деду Ашине и тёте Мито, — кивнул Наруто, но за внешним спокойствием таилось напряжение — словно струна, готовая лопнуть. — Итак… зачем вы пришли? — спросил он, и в голосе его прозвучал лёгкий, едва уловимый диссонанс — будто он уже знал ответ, но боялся его. Михаил переменился в лице. — Да… у меня к тебе просьба. Но сперва надо обсудить это с Нагато и Кушиной. Дело… важное. И в этих словах повисло нечто невысказанное — словно тень крыла, мелькнувшего над пропастью. К полудню в просторной гостиной, залитой мягким, почти церковным светом, собрались те, чьи судьбы были переплетены незримыми нитями власти и долга. Наруто, Михаил, Шинигами, Нагато, Кушина, Ашина и Мито — все они сидели в тягостной тишине, словно перед исповедью, ожидая, когда же прозвучит то самое слово, которое перевернёт всё. — Итак, Михаил… — начал Нагато, и голос его, глухой и мерный, будто удары молота по наковальне судьбы, разрезал тишину. — Открой же нам, что гнетёт твою душу. - Михаил медленно поднял взгляд. Лицо его, обычно непроницаемое, сейчас выдавало глухую тревогу, словно он нёс в себе знание, от которого сам страдал: — Далеко отсюда… есть мир. Тортус. - Он говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец: — Там когда-то правил Бог… но не мудрый, не милосердный. Деспот, ослеплённый собственной мощью. Он не ведал, что его же жестокость однажды обернётся против него. - В воздухе повисло молчание: — Этот мир… это сплошное противоречие. Люди, расы… вечные войны. Были восстания. Были ангелы, посланные помочь… но все они пали. Все, кроме одного — Нойнт. - Мито приподняла брови, и в её глазах мелькнуло что-то между ужасом и изумлением: — Неужели… даже ангелы не смогли? — Нет. — Шинигами ответил вместо Михаила, и в его голосе прозвучало нечто зловещее, будто сама смерть напоминала о своём присутствии. — Нойнт остался один. И этот Бог… он пощадит её лишь ради собственной прихоти. — Значит… ему что-то от неё нужно? — вдумчиво промолвила Ашина, словно пытаясь разгадать загадку, в которой уже таилась гибель. — Возможно… но что именно — мы не знаем. — Михаил сжал кулаки, и в его голосе впервые прозвучала горечь. - Все взгляды обратились к Наруто: — Что скажешь, Нару? — Кушина смотрела на сына с тревогой, в которой смешались и надежда, и страх. - Он медленно поднял глаза: — Я не против помочь… но кто займётся моей работой? — Пока ты будешь в Тортусе… я приму на себя твои обязанности как Всевышнего, — твёрдо сказал Михаил. — А я займусь делами клана, — добавила Ашина. - Наруто замер на мгновение, будто взвешивая невидимую тяжесть, которую ему предстояло нести: — Хорошо… тогда мне нужно два дня. И в этих словах прозвучало нечто большее, чем просто согласие. Это было признание. Признание того, что впереди — путь, с которого, быть может, нет возврата. Прошли дни – дни тягостные, наполненные той особой тревогой, что поселяется в душе, когда человек стоит на пороге чего-то неотвратимого. И вот Наруто, наконец, оказался перед чертой, за которой – неизвестность. Первыми подошли Нагато и Кушина. Они обняли его – крепко, словно боялись, что стоит разжать руки, и он рассыплется в прах. В этом объятии было всё: и материнская дрожь Кушины, и суровое молчание Нагато, в котором читалось больше, чем могли бы выразить слова. Затем подошли жёны – их прикосновения были тихими, но в каждом – целая история. Сёстры – Таюя, Акарин, Рейналь, Акено – каждая по-своему прощалась: одна сдержанно, другая со слезами, третья с напускной строгостью, за которой скрывалось то же смятение. Михаил стоял в стороне, окутанный холодным сиянием, словно напоминая, что за всеми этими земными привязанностями стоит нечто большее. Когда последние слова были сказаны, он поднял руку – и пространство перед Наруто разверзлось, открывая путь в иной мир. Наруто шагнул вперёд – и очутился в Тортусе. Тронный зал королевства Хайлих встретил его ослепительной белизной. Мрамор стен, холодный и совершенный, будто выточенный из самой вечности, отражал свет так, что казалось – этот зал существует вне времени. Колонны, стройные и величественные, уходили ввысь, словно стремясь пронзить небеса. Золото карнизов и люстр сверкало, но это был не тёплый блеск – а холодный, надменный, как взгляд самого короля, восседающего на троне. Воздух здесь был иным – насыщенным, тяжёлым, словно пропитанным самим духом власти. Казалось, даже свет в этом зале подчинялся неким незримым законам, ложась так, чтобы подчеркнуть каждую деталь, каждую линию – и в то же время оставляя в тенях то, что не должно было быть увидено. Наруто стоял посреди этого величия – одинокий, чуждый, но уже чувствующий, как этот мир начинает втягивать его в свою бездну. Король вздрогнул, заметив внезапно появившегося чужака. Его пальцы судорожно сжали подлокотники трона, а взгляд, острый и подозрительный, впился в незваного гостя. В тот же миг воины, до этого стоявшие неподвижно, словно изваяния между колонн, ожили – их доспехи звякнули, мечи блеснули, и вот уже они плотным кольцом окружили трон, готовые в любой миг броситься вперёд, защищая своего повелителя. — Кто ты? – прозвучал голос короля, и в нём слышалась не просто тревога, а что-то более глубокое – почти животный страх перед тем, что нарушило привычный порядок его мира. Наруто не стал озираться по сторонам. Он стоял спокойно, но в этой спокойствии чувствовалась не покорность, а скорее – выжидание. Он пришёл сюда не с угрозами, не с мечом, но с миссией, и это придавало его словам особую весомость. — Наруто Узумаки. – Он произнёс своё имя чётко, без вызова, но и без подобострастия. – Я прибыл в ваш мир, чтобы найти Ангела… того, что восстал против вашего Бога. - Король медленно выпрямился. Его пальцы разжались, но напряжение не покинуло его позу: — Я – король Элихид С. Б. Хайлих. – Он произнёс это с привычной важностью, но в голосе его всё ещё дрожала неуверенность. – Вы, должно быть, говорите о Нойнт… но о ней давно не было вестей. — Если ты не против… я бы хотел отыскать её в твоём королевстве. - Король задумался на мгновение. Его взгляд скользнул по стражникам, по залу, будто ища подтверждения своему решению. Затем он кивнул – резко, почти неохотно: — Конечно. – В его голосе вдруг появилась странная нота – то ли облегчение, то ли скрытый расчёт. – Вы можете присоединиться к группе… к тем, кто, как и вы, недавно оказался в нашем мире. - Он махнул рукой, и один из стражников шагнул вперёд: — Прошу за мной, сэр Наруто. Голос стражника был ровным, почти бесстрастным, но в его глазах читалось что-то невысказанное – словно он знал больше, чем говорил. Наруто кивнул и последовал за ним, оставляя за спиной тронный зал, короля и его стражу – но чувствуя, что это только начало. Настоящая игра ещё впереди. Стражник, облачённый в доспехи, будто собранные из обломков разных эпох, повёл Наруто вглубь мрачных коридоров, где уже собралась та самая группа – люди с потухшими глазами и сжатыми кулаками, готовые спуститься в преисподнюю катакомб. Зал, куда они вошли, был низким, давящим, пропитанным запахом сырости и страха. И среди этого полумрака выделялся один человек – Мельд Логгинс. Его фигура, прямая и жёсткая, словно выкованная из стали, выдавала в нём командира. Взгляд – холодный, расчётливый, но где-то в глубине, в самых уголках зрачков, теплилась искра чего-то неуловимого – то ли отчаяния, то ли безумия. Он выслушал доклад о появлении незнакомца, не меняя выражения лица, лишь слегка сжал челюсть. Затем, словно взвешивая на незримых весах саму судьбу, медленно кивнул. — Возьмём его. Эти слова прозвучали не как милость, а как приговор. И вот, в этом мгновении, между ними возникло негласное соглашение – странный союз тех, кому уже нечего терять. А тем временем, в кромешной тьме катакомб, Наруто продолжал оказывать помощь юноше, чё тело было изувечено не только падением, но и чем-то более страшным – предательством. Парень застонал, его сознание медленно возвращалось, но мысли путались, словно пытаясь убежать от реальности. — Я… ещё жив? – прошептал он, и голос его дрожал, как лист на ветру. – Или уже давно перешёл ту грань, где кончается жизнь? - Тьма вокруг была настолько густой, что казалось – она проникает внутрь, заполняет лёгкие, застывает в жилах: — Холод… такой холод… – бормотал он. – Но если я чувствую его – значит, ещё существую? Или это уже ад? - Он попытался собрать воспоминания, но они рассыпались, как песок сквозь пальцы: — Группа… нас было мало… и тогда привели его… того самого… по приказу короля… - В сознании мелькнул образ Мельда Логгинса – его голос, глухой и неумолимый, объясняющий правила, которые звучали как заклинания, призывающие саму смерть: — Мы и не подозревали… что уже падаем… падаем в эту бездну… И теперь он лежал на дне. На дне мира. На дне себя. Ещё незадолго до этого, в душной, сгущенной тревогой атмосфере подземелья, где само воздушное пространство, казалось, сжималось от предчувствия беды, раздался голос Мельда Логгинса. Он прозвучал с такой неумолимой силой, что даже сырые каменные стены, веками впитывавшие в себя стоны и шёпоты, содрогнулись в ответ: — Запомните раз и навсегда! В этом проклятом лабиринте — либо вы держитесь вместе, либо вас сожрут поодиночке! Помогать друг другу — не добродетель, а необходимость! Усвоили?! — Да-а-а! — проревел в ответ отряд, и в этом крике сплелись и слепая покорность, и последняя надежда, и тот животный страх, что сводит желудок в комок перед прыжком в бездну. А потом была тьма. Ногума, спустившись в чрево катакомб, чувствовал, как его охватывает всё нарастающее беспокойство. Оно клубилось внутри, как ядовитый туман, отравляя каждую мысль. — Мы сражаемся с чудовищами… — бормотал он себе под нос, и слова эти звучали как признание собственной обречённости. Он не был воином. Не обладал ни крепкими мускулами, ни холодной расчетливостью бойца. Его руки дрожали, а меч казался неподъёмным грузом — словно сама судьба намертво приковала его к плечам, насмехаясь над тщедушностью жертвы. Рядом с ним другие — его одноклассники — двигались увереннее, рубили смелее. И от этого собственное бессилие жгло ещё больнее. — Я всех защищу! — вдруг выкрикнул Коки, и в его голосе звенел тот беспечный задор, что бывает только у тех, кто ещё не понял, что мир — это не игра, а безжалостная мясорубка. - Но для Ногумы эти слова прозвучали пустым звоном. Не поддержкой, а лишь ещё одним напоминанием о том, что он — слабое звено: — Аманогава… спасибо… — пробормотал он всё же, по привычке, по вежливости, по той самой глупой надежде, что, может быть, хоть это как-то скрепит их хрупкое братство. - Но Коки, неумолимый в своей жестокой прямоте, лишь усмехнулся и бросил: — Да зачем ты вообще за меч ухватился? Бестолочь редчайшая… И в этих словах, таких простых, таких бездумных, была вся бездна отчаяния — потому что правда всегда ранит сильнее всего. В этот миг Наруто, уловив тень мучительного смятения на лице Ногумы, неожиданно для себя самого протянул руку - жест, в котором было не только желание поддержать другого, но и бессознательная попытка найти опору для собственной колеблющейся души. - "Всё ли... в порядке, Ногума?" - спросил он, и в этом вопросе, простом по форме, но глубоком по сути, внезапно зародилось нечто хрупкое, едва уловимое - некий мостик доверия, перекинутый через пропасть человеческого одиночества. - "Да... Спасибо..." - ответил Ногума, и его пальцы, дрожащие от пережитого ужаса, вцепились в руку Наруто с такой силой, будто это была единственная нить, связывающая его с миром живых. - "Ты не ранен, Ногума?" - раздался вдруг трепетный голос Каори, и в её словах звучала та подлинная, нелицемерная забота, которая редко встречается в этом жестоком мире. - "Нет..." - ответил он, и Наруто почувствовал, как это краткое отрицание, вырвавшееся из глубины души, наполнило окружающий воздух новым, ещё более тягостным напряжением. - Тут вмешался Коки, и в его голосе слышалась та особая, раздражающая настойчивость, которая обычно скрывает за собой неуверенность: - "Ногума, тебе бы чуть больше усердия! Я, например, чтобы стать сильнее, каждую свободную минуту тренируюсь!" В этом хвастовстве явственно проступало желание заглушить собственные страхи, возвыситься в собственных глазах за счёт унижения другого. - "Не все такие, как ты, Аманогава, - мягко, но твёрдо возразил Наруто. - Не каждому дано быстро развиваться". Эти слова, произнесённые с той особой проницательностью, которая свойственна лишь тем, кто сам познал горечь слабости, на мгновение озадачили Коки, вызвав в нём вспышку раздражения. Но вскоре этот мелкий конфликт, как и всё в этом мире, растворился в общей суматохе, оставив после себя лишь лёгкий осадок в душах участников. Тяжелое молчание повисло между юношами, словно туча перед грозой – каждое слово, каждый взгляд могли в любой миг воспламенить давно копившееся недовольство, превратить его в яростный конфликт. Но Каори, словно не замечая нарастающего напряжения, вдруг оторвала взгляд от земных распрей и подняла глаза кверху. – Что это? – прошептала она, и голос её дрожал, как будто она увидела не просто сверкающий камень, а нечто большее – может быть, знак свыше, может быть, предзнаменование. – Какое странное свечение... Мельд, стоявший чуть поодаль, медленно перевел взгляд на кристалл. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах мелькнуло что-то – то ли тревога, то ли древнее знание, о котором он предпочитал молчать. – Да... Это глянцевый кристалл. – Его голос звучал глухо, словно доносился из глубины веков. – Редкий. Очень редкий. Его издревле использовали для помолвочных колец... - Каори замерла, её глаза, широко раскрытые, отражали мерцание камня, будто и в них теперь горел тот же таинственный огонь: – Какая красота... – вырвалось у неё, и в этом восклицании было столько детского восторга, что даже суровые лица окружающих на мгновение смягчились. - Но в этот миг тишину разорвал голос Дайсукэ – резкий, порывистый, полный той безумной отваги, которая присуща только юности, ещё не познавшей цены безрассудства: – Эх, давайте возьмём его с собой! - И прежде чем кто-либо успел опомниться, он рванулся вперёд, словно сама мысль об опасности даже не посетила его горячую голову: – Стой, Дайсукэ! – Мельд бросился за ним, но его голос, обычно повелительный, теперь казался беспомощным. – Не лезь! Мы ещё не знаем, что там!.. Но было уже поздно. Дайсукэ не слышал – или не хотел слышать. Он бежал, и в этом беге было что-то роковое, словно сама судьба уже протянула к нему руки, чтобы втянуть в свою игру. А Мельд, оставшийся позади, лишь стиснул зубы, понимая, что предостережения больше не имеют смысла. Теперь оставалось только ждать. И молиться. Дойсукэ, одержимый той неутолимой жаждой познания, что всегда толкает человека на роковые поступки, шагнул к мерцающему кристаллу. Казалось, сама бездна заглядывала ему в глаза через эту сверкающую грань, манила обещанием неведомых откровений. Когда его дрожащие пальцы коснулись ледяной поверхности, мир вздрогнул - кристалл вспыхнул багровым заревом, словно вскрылась рана самой реальности. Свет этот был не просто ярок - он проникал в самое нутро, выжигая привычные представления о мире. Пространство содрогнулось, как живое существо, и вдруг - о ужас! - привычные очертания вещей расплылись, как дым. Группа, ещё мгновение назад стоявшая на твердой земле, внезапно ощутила под ногами пустоту, а затем - холодный камень нового уровня лабиринта. Тьма здесь была иной - густой, почти осязаемой, пропитанной запахом тления и древнего ужаса. И из этой тьмы, словно кошмар, рождающийся наяву, стали проявляться фигуры. Нежить. Десятки, сотни искалеченных тел с пустыми глазницами, в которых горел лишь голодный блеск небытия. Их скрипучие шаги, их хриплое дыхание наполняли подземелье леденящей душу симфонией смерти. Но самое ужасное ждало позади - чудовище невообразимых размеров, вобравшее в себя все кошмары человечества. Тело бегемота, морда быка, а шея... О, эта противоестественно вытянутая шея, извивающаяся как змея, упирающаяся в самый свод пещеры! В его мутных глазах читалась не просто злоба - какая-то древняя, космическая ненависть ко всему живому. Сердца сжались, кровь застыла в жилах. Паника, та самая первобытная, животная паника, охватила всех без разбора. Страх витал в воздухе, смешиваясь с пылью веков и шепотом рока. - Держите дистанцию! - вскрикнула Сидзуку, и в её обычно твёрдом голосе слышались надрывающиеся нотки ужаса. Глаза её расширились, отражая приближающийся кошмар. - Ловушка! К лестнице! Немедленно! - прогремел Мельд, и его команда прозвучала как последний набат перед катастрофой. Но даже его железная воля теперь дрожала перед лицом этого воплощенного ужаса. Наруто, Сидзуку и Коки бросились вперед — не как герои, а как обреченные, с тем безумным отчаянием, которое рождается на краю гибели. Их удары, их крики — всё это было лишь жалкой попыткой оттянуть неизбежное, дать остальным хотя бы призрачный шанс на спасение. — Быстрее! — гремел Мельд, и в его голосе звучала не команда, а молитва. — Я не позволю никому из вас погибнуть! - Он воздел руки, и слова заклинания сорвались с его губ, как последний крик души, обращенный к небесам: — Останови любое зло, каждое наступление! Даруй детям Божьим защиту верную! Пред моей святой стеной — враги Господни не пройдут! Свет вспыхнул, барьер возник — хрупкий, дрожащий, как последняя надежда. Но чудовище, это воплощение древнего кошмара, лишь глухо взревело и обрушилось на преграду всей своей чудовищной массой. И барьер — пал. В этот миг Ногума, бледный, с перекошенным от боли лицом, собрал все свои силы — не физические, нет, те уже покидали его, — а те последние искры воли, что еще теплились в глубине души. Он бросился вперед, не чтобы победить, а чтобы хоть на мгновение нарушить равновесие гиганта, отвлечь его, дать другим секунду — всего секунду! — на спасение. Каори, дрожащими руками, пыталась остановить кровь, сочащуюся из его ран. Ее голос, обычно такой твердый, теперь прерывался: — Ногума… — Беги… пока есть шанс… — прошептал он, и в его глазах уже читалась покорность судьбе. - Мельд рванулся к ним, его лицо исказила гримаса ярости и отчаяния: — Ты, как малой?! — Капитан… я не протяну долго… — Ногума кашлянул, и на губах выступила алая пена. — Уводите Ширасаки… и отступайте! Быстрее! — Клянусь… я тебя спасу! Только держись! Но это была ложь. Прекрасная, жестокая ложь, в которую они все еще пытались верить. Мельд схватил Каори — не как командир, а как последний защитник, уносящий с собой не человека, а символ — последнюю искру надежды. А Ногума остался. Один. Перед лицом тьмы. Оказавшись на условно безопасном пятачке, измученные путники собрались с силами для последнего, решительного удара - того самого, что должен был раз и навсегда покончить с чудовищем. Но в этот роковой миг Ногума, ослеплённый странной смесью животного страха и почти мистической решимости, совершил нечто необдуманное - его действия нарушили хрупкое равновесие пола под ногами чудовища. С оглушительным треском, словно сама земля возопила от боли, основание начало рушиться. Отряд Мельда, уже строившийся для отступления, замер в немом оцепенении - Ногума не отзывался. В его молчании читалось что-то жуткое, почти зловещее - будто он уже переступил грань, отделяющую живых от... Наруто, охваченный внезапным прозрением, рванулся к нему, рука его протянулась в последнем порыве спасти, вырвать из лап неминуемой гибели. Но судьба оказалась беспощадна - в тот самый миг, когда их пальцы почти соприкоснулись, раздался глухой, предательский звук выстрела. Пуля, словно насмехаясь над всеми их усилиями, впилась Наруто в спину, послав волну нестерпимой боли по всему телу. Случайность? Или чей-то расчётливый, хладнокровный умысел? И тогда, как две тени, обречённые на вечное падение, Наруто и Ногума рухнули в зияющую Бездну. Последнее, что они видели - искажённые ужасом лица товарищей. Особенно Каори - её истеричные крики, полные невыносимой муки, ещё долго звучали в их ушах, пока тьма не поглотила всё... А потом - провал. Забвение. - "Что-то не припоминаю, чтобы кто-то желал мне смерти..." - роились в воспалённом сознании Ногумы мысли, путаные, как в лихорадочном бреду. Обрывки воспоминаний всплывали и тут же тонули в тёмных водах беспамятства. "Был парень... тот самый, что присоединился к нам... он бросился на помощь... И вдруг - выстрел! Он рухнул, схватил меня... и мы полетели вниз..." Смутно, словно сквозь толщу вод, всплыл ещё один образ - Каори, пришедшая накануне похода... Что-то говорила... Что именно? Память отказывалась повиноваться, оставляя лишь чувство щемящей тоски и невосполнимой потери. Сумерки, густые и тревожные, уже окутали город, когда в комнату Ногумо раздался тихий, почти робкий стук. Дверь приоткрылась, и на пороге возникла Каори — бледная, с глазами, полными невысказанного ужаса. — Ширасаки… зачем ты пришла так поздно? — спросил Ногумо, и голос его прозвучал глухо, будто сквозь сон. Он поднял на неё взгляд, и в тот же миг почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое сжало ему горло. — Пожалуйста… не иди в лабиринт… — прошептала она, и слова её дрожали, как последние листья перед зимней стужей. — Мне приснился ужасный сон… Если с тобой что-то случится… - Ногумо резко перехватил её речь, словно боялся, что если она договорит — сон станет явью: — Погоди… — перебил он, и в его голосе зазвучала тревога, острая, как лезвие. — Что было в конце? - Каори замерла. Её пальцы впились в его руку с такой силой, будто пытались удержать его здесь, в этой комнате, подальше от той бездны, что ждала его впереди: — Ты… просто исчез… — выдохнула она, и в этом шёпоте было столько отчаяния, что Ногумо почувствовал, как по спине пробежал холодок. - Он усмехнулся — горько, почти беззвучно: — Понятно… Тогда, может, защитишь меня? — сказал он, стараясь придать голосу лёгкость, но внутри всё сжималось от предчувствия. — Моя профессия — синергист, для боя я не гожусь. А ведь ты — целитель. - Каори сжала губы, но в её глазах вспыхнула решимость — та самая, что рождается только тогда, когда страх уже не может остановить: — Да… — ответила она твёрдо. — Я обещаю… я буду рядом. И если потребуется… я исцелю тебя. Но даже в этом обещании, в этой твёрдости, где-то в глубине её души всё ещё прятался страх — страх того, что, возможно, никакое исцеление уже не поможет. А за окном сгущались сумерки, и тени становились всё длиннее. Время тянулось мучительно, как тяжёлые предсмертные минуты, заползая в каждую щель сознания Ногумы липкой, удушающей пеленой. - "Почему никто? - терзался он, и каждая мысль впивалась в душу острыми когтями. - Даже тот, кто бросился следом... даже он оказался бессилен. Два жалких червяка, сброшенных в эту зияющую пасть вечности... За какие грехи? За какие преступления?" - Вопросы эти, как голодные крысы, грызли его изнутри, не находя ответа в осколках разума. А рядом - сквозь мутную завесу небытия - пробивался голос. Настойчивый. Живой: - "Ногума! Очнись!" - кричал Наруто, и каждый его возглас был как удар молота по ржавым дверям сознания. - "Что я совершил? - продолжал шептать Ногума, уже не различая границ между мыслью и реальностью. - Меня вырвали из жизни... Предали те, кому верил... И вот расплата - этот ледяной мрак, эта бесконечная..." - Но Наруто не отступал. Его крики становились всё отчаяннее, всё яростнее - будто он пытался не просто докричаться, а вырвать душу Ногумы из цепких лап самого небытия: - "Да очнись же, Ногума!" - голос его сорвался на хрип, обнажив ту грань, где кончается надежда и начинается священное безумие веры. Вдруг, как вспышка во мраке, в омертвевшей душе Ногумы шевельнулось что-то живое. - "Зовёт... - пронеслось в его помутневшем сознании. - Этот... упавший со мной... он всё ещё борется..." - Голос Наруто, уже переходящий в хриплый шёпот отчаяния, пробивался сквозь пелену: — Да очнись же, ради всего святого! — Слышу... — вырвалось у Ногумы хриплым стоном, будто из глубины могилы. Сознание, словно приливная волна, медленно возвращалось, принося с собой мучительную ясность. — Слава богу! — Наруто выдохнул так, словно с его плеч свалилась невидимая тяжесть. В этом возгласе читалось больше, чем просто облегчение — словно он сам только что выбрался из бездны. С трудом поднявшись, Наруто протянул дрожащую руку - жилистую, исцарапанную, но удивительно тёплую. Когда их пальцы сплелись, между юношами словно пробежала незримая искра - та самая, что зажигается между узниками одной камеры, между грешниками, вместе стоящими на краю пропасти. - Благодарю вас... - прошептал Ногума, и голос его дрожал, как у ребёнка, впервые увидевшего свет после долгой болезни. - Простите, я... я не знаю, как вас зовут... - Наруто Узумаки, - ответил спаситель, и в его глазах, этих странных, словно светящихся изнутри глазах, читалось что-то древнее, мудрое, не по годам. - Очень приятно... - Ногума попытался улыбнуться, и в этот миг в его измученной душе неожиданно потеплело. - Я... Хадзимэ Нагумо... Он сделал шаг - шаг в этот новый, чужой мир, где теперь у него появился хоть кто-то. Хоть одна родная душа среди вселенского одиночества.