Часть 14 Вещий сон.

Над Тортосом опустилась ночь — тяжёлая, глухая, словно сама тьма, что давит на грудь грешнику в час смертного томления. Вся группа Узумаки спало крепко, будто мертвецы в склепе: Наруто, Мю, Тио, Юэ, Шио — их сны были тихи, как последний вздох невинности. Лишь один Хаджимэ метался в кошмаре, будто приговорённый, заживо погребённый в собственных видениях. Ему снилось, что он стоит один, один против всего небесного воинства, против Ангела, ниспосланного самим Эхипом — Богом, чей лик скрыт от смертных, чья воля неумолима, как судьба. Хаджимэ знал, что это сон, знал — и всё же не мог проснуться. Сон цеплялся за него, как демон-искуситель, как тот самый вещий кошмар, что, раз ухватив жертву, не отпустит её, пока не выпьет всю душу до капли. Холодный пот струился по его телу, как слезы грешника перед Страшным Судом. Но Хаджимэ, стиснув зубы, содрогнувшись всем существом, вырвался из этих липких объятий, словно из могилы, и очнулся — с сердцем, бешено колотившимся в груди, с дыханием, прерывистым, как предсмертный хрип. Сон бежал от него, но покой не вернулся. Осознав, что более не уснёт, он поднялся и вышел на воздух — в ночь, такую же тёмную, как его мысли. Королевство Хайлих. Тронный зал. Белоснежные колонны зала возвышались в торжественном безмолвии, их гладкие поверхности ловили отсветы тусклого света, как лицо мертвеца ловит последние отблески погребальных свечей. Перед королём стояли ученики — избранные, призванные самим Эхипом, те самые одноклассники Хаджимэ. Девять душ, вернувшихся с миссии, пусть и не в срок, пусть и не без греха. Они молчали, опустив взоры, будто кающиеся перед исповедью, а перед ними восседали король Элихид С. Б. Хайлих и его дочь — принцесса Лилиана, чьи глаза, казалось, видели больше, чем следовало. Иштар Лангбард, муж речистый и осторожный, как монах на проповеди, нарушил тягостное молчание: — Ваше Величество, в срок мы, конечно, не уложились… — голос его звучал примирительно, но в глубине таилась тревога. — Но раз герой и его спутники вернулись целы, нам остаётся лишь благодарить небеса. Король Элихид медленно кивнул, будто взвешивая каждое слово на весах вечности. — Да… Но демоны не дремлют. Скоро настанет час, когда нам вновь понадобится сила героя. Тут Иштар заметил, как дрогнули ресницы принцессы Лилианы, как тень пробежала по её лицу. — Что с вами, ваше высочество? — спросил он, и в голосе его прозвучало нечто, похожее на опаску. — О… Нет, преподобный Иштар, всё в порядке, — ответила она, но голос её был далёк, как эхо из другого мира. И в этот миг двери распахнулись, и в зал ворвался посыльный, запыхавшийся, будто нёс не весть, а собственную погибель. — Герой! Его группа вернулась! Ликование вспыхнуло в зале, как огонь в ночи. Лилиана, не медля ни секунды, бросилась вперёд — встречать их, встречать его. Но даже в этом порыве, даже в этом беге, мысли её кружились, как осенние листья над пропастью. "Их призвали..." - пронеслось в воспалённом сознании Лилианы, как набатный колокол, бьющий по самой живой ткани души. "Призвали - значит вырвали. Вырвали из привычного мира, из покоя, из человеческого бытия, чтобы бросить в горнило нашей войны. Нашей? Нет, не нашей даже - Его войны. Разве спросил Он их? Разве дал выбор?" Губы её дрожали, пальцы судорожно сжимали складки платья. Мысли метались, как затравленные звери: "Коки... и другие... они ведь просто хотели вернуться. Вернуться! Самое простое, самое человеческое желание - и самое недостижимое. Но воля Бога - железная поступь судьбы, раздавила это хрупкое "хочу". Подчинились. Обрекли себя. На что? На смерть? Нет, хуже - на мучительное ожидание смерти!" Воспоминание о том дне ворвалось в сознание, как нож: тренировочный зал, крики, внезапная тишина... "Несчастный случай? Нет, нет, тысячу раз нет! Разве может быть случайным то, что разрывает душу на части? Это знак, это приговор, это..." Лилиана вдруг осознала, что стоит, прижавшись лбом к холодному камню стены. В висках стучало: "Я больше не могу. Не могу наблюдать, как живые люди становятся жертвами. Не могу молча принимать эту "необходимость". Но что я могу? Одна слабая девчонка против воли Бога?" Горькая усмешка искривила её губы. "А может, именно слабые и должны сказать "нет", когда сильные мира сего творят безумие во имя "спасения"?" Лилиана увидела их внезапно – Сидзуку и Каори, – и сердце её болезненно сжалось от внезапной, почти болезненной радости. Она бросилась вперед, как утопающий к соломинке, жадно обнимая подруг, словно боясь, что они – мираж, что вот-вот растворятся в этом проклятом мире, где даже спасение горько, как полынь. Позже, в тронном зале, среди холодного величия мраморных колонн, Сидзуку не отходила от Каори ни на шаг – та была бледна, как мертвец, глаза её потухли, а в опущенных плечах читалось такое отчаяние, что, казалось, ещё немного – и она рассыплется в прах. Отказ Наруто повис на ней камнем, давящим на душу, и каждое его слово – "ты слаба" – впивалось в сердце, как раскалённая игла. "Вы долго не возвращались из лабиринта Оркуса..." – голос Лилианы дрогнул, выдавливая из себя признание в тревоге, которую она тщательно скрывала все эти дни. "С нами всё в порядке", – ответила Сидзуку, но её взгляд скользнул в сторону Каори, и в этом молчаливом жесте было столько боли, что Лилиана почувствовала – что-то не так. "А что случилось с тобой, Каори? Почему ты... как тень?" Сидзуку попыталась заговорить, но Каори резко ущипнула её – так, что та вскрикнула. "В лабиринте..." – Каори заговорила тихо, словно боясь, что голос её предаст, – "Мы встретили демонессу... ту, что повелевает магзверями. Мы были на краю гибели... но нас спасли." "Спасли? Кто?" – Лилиана почувствовала, как в груди забилось что-то тревожное, почти предчувствие. "Группа Узумаки", – добавила Сидзуку. "Наруто Сан, Хаджимэ Ногумо... и ещё три девушки." Лилиана замерла. "Значит, они живы..." – но почему же тогда в глазах Каори – такая пустота? "Коки и другие... они поссорились с Наруто. Он чуть не убил их..." – Сидзуку говорила осторожно, будто боялась разбудить в Каори новую волну отчаяния. "А Каори... она хотела к ним присоединиться. Но он отказал. Сказал, что она слаба." Лилиана почувствовала, как что-то холодное ползёт по спине. "Значит, Наруто и Хаджимэ живы..." – но почему от этой мысли не становится легче? Да", – Сидзуку вздохнула. "Они спасли нас... но Коки теперь не может простить себе, что оказался беспомощен. А Каори... она сломлена." "Я рада, что Ногумо и Узумаки выжили", – сказала Лилиана, но в голосе её звучала не только радость, а что-то ещё – тревога, тоска, почти зависть. "Наруто не пошёл с нами... у него свои дела", – прошептала Сидзуку. Лилиана опустила глаза. "Жаль, что я не увидела Ногумо... не познакомилась с Узумаки..." Сидзуку вдруг усмехнулась – горько, почти истерично. "Ты бы не узнала Ногумо. Он... изменился. А Узумаки..." – она замолчала, будто подбирая слова. "Он не просто красив. Он... как клинок. Острый. Опасный. От одного его взгляда кровь стынет." Лилиана почувствовала, как что-то ёкнуло в груди. "Жёсткий?" "Да", – Сидзуку сжала губы. "И если ты встретишь его... берегись. Потому что такие, как он, либо спасают... либо разрушают всё на своём пути." И в тишине тронного зала эти слова прозвучали как приговор. Внедорожник, этот жалкий металлический ковчег, безнадежно боролся с яростью пустыни. Кроваво-красные вихри, словно демоны апокалипсиса, яростно бились о стекла, пытаясь проникнуть внутрь, в это последнее прибежище живых. Фары, эти помутневшие очи обреченного странника, бессильно освещали лишь несколько метров вперед - дальше простиралась лишь пустота, бесконечная и ненасытная. "Боже, какая жуть снаружи..." - прошептала Шио, прижимаясь к холодному стеклу. В ее глазах отражался первобытный страх, тот самый, что живет в каждом человеке перед лицом безжалостной стихии. Тио нервно похлопывала веером по ладони. Каждый удар шелка отбивал такт приближающейся беды. "Это место пропитано смертью", - промолвила она, и в голосе ее звучала вековая мудрость тех, кто слишком близко знаком с тенью. Маленькая Мю, не ведая страха, уютно устроилась на коленях у Наруто. "Как же здесь хорошо, папочка", - лепетала она, и в этой детской наивности было что-то жуткое, словно последний луч света перед вечной тьмой. Внезапно Тио резко наклонилась, ее тело напряглось, как тетива лука перед выстрелом. "Наруто-сан... Хаджимэ..." - голос ее стал резким, как сталь. "Здесь что-то не так. Черви... они ведут себя неестественно". Хаджимэ почувствовал, как ледяная рука страха сжала его горло. "Они... колеблются? Но ведь они никогда..." "Черви Хорхой!" - крик Наруто прозвучал как гром среди ясного неба. В его глазах вспыхнуло дикое понимание, то самое, что появляется у человека, увидевшего лицо смерти. "Дави на газ, Хаджимэ! Если мы сейчас не уйдем - от нас даже костей не найдут!" Двигатель взревел в смертельной агонии, металл застонал под натиском невидимой угрозы. А в кроваво-красном мареве уже шевелилось НЕЧТО, что-то огромное и древнее, пробудившееся от векового сна... В этот момент каждый в машине понял - они не просто едут через пустыню. Они бегут по тонкому льду над бездной, где внизу, в кровавых песках, уже открыли глаза древние ужасы этого мира. Хаджимэ вжал педаль в пол, и машина взревела, как затравленный зверь. В тот же миг чудовищные твари почуяли добычу - песок вздыбился, закипел живыми волнами, и стало ясно: это не просто бегство, это смертельная гонка, где ставка - сама жизнь. Черви Хорхой - эти древние владыки пустыни - двигались под песком с кошмарной быстротой. Их слепые, но всевидящие тела вздымали целые дюны, превращая путь в адские американские горки. Казалось, сама пустыня пришла в движение, восстав против дерзких смертных, осмелившихся нарушить ее вековой покой. "Господи, да это же чистилище!" - пронеслось в воспаленном сознании Хаджимэ, когда машина взлетела на очередную песчаную волну. В эти мгновения он понял всю ничтожность человеческой техники перед лицом древнего ужаса. Но отчаяние рождает безумие. Пальцы сами нашли скрытые кнопки - и вот уже ракеты с воем вырвались из боковых отсеков, а гаубица под капотом заговорила языком огня и смерти. Взрывы разорвали кровавый туман, и на мгновение показалось, что ад отступил. Наруто прикрыл ладонью глаза Мю, но сам не мог оторвать взгляда от разлетающихся кровавых обрывков плоти. "Не смотри, Мю", - прошептал он, но в душе его бушевал ураган: "Что мы наделали? Разве имели право?" Когда последний червь содрогнулся в предсмертных судорогах, машина вырвалась на ровный участок. Но в душах путников не было облегчения - только тяжелое, давящее чувство, будто они нарушили какой-то древний закон, разбудили то, что должно было спать вечно. А позади, в кроваво-красных песках, что-то шевелилось... "Черви Хорхой... здесь?" Мысль пронзила сознание, как холодный нож. Наруто сжал кулаки, чувствуя, как под кожей бегут мурашки – не от страха, нет, а от того странного, гнетущего осознания, что мир, в который он попал, куда страшнее, чем казалось. "Я знал, что этот мир полон магии... знал, что здесь водятся чудовища... но черви Хорхой? Те самые, о которых на Земле говорят шепотом?" Он вспомнил, как песок вздымался под ними, как земля дышала, жила, как будто сама пустыня решила их поглотить. А потом – выстрелы, взрывы, клочья плоти, разорванной в кровавом вихре... "Мю... пришлось закрыть ей глаза. Дитя не должно видеть этого. Не должно знать, насколько мир жесток." Но что, если жестокость – его естественное состояние? "Суна... Сунагакуре тоже стоит в пустыне. Если там есть эти твари... как они выживают? Как не становятся добычей?" Или, может, они уже давно нашли способ сосуществовать? Договорились? Приручили? "А если нет... то сколько людей уже стали их жертвами?" Мысль о том, что где-то там, в песках, под спокойной поверхностью, скрывается эта слепая, ненасытная ярость, заставила его содрогнуться. "Мир... он везде одинаков. Даже если в одном месте есть магия, а в другом – нет... суть одна. Выжить. Убить. Не быть убитым." И, глядя на спящую Мю, он почувствовал тяжелую, почти невыносимую ответственность. "Значит, так... если этот мир хочет нас сожрать... мы просто должны быть сильнее." Но разве это не то же самое, что делают черви? "Человек..." - вырвалось у Наруто, словно стон из глубины души, когда его взгляд упал на одинокую фигуру, распростертую на кроваво-красном песке. В этом лежащем теле было что-то жутко неестественное - не движение, не покой, а какое-то третье, пограничное состояние между жизнью и смертью. Хаджимэ резко затормозил, и машина взвыла, будто живое существо, чувствующее приближение беды. "Эти твари... они напали на него?" - спросил он, и в голосе его звучала не просто тревога, а какое-то глубинное понимание неестественности происходящего. Ведь черви Хорхой никогда не оставляют добычу... "Надо проверить", - сказал Наруто, уже открывая дверь. В его движениях не было спешки - только тяжелая решимость человека, слишком часто видевшего смерть. Юэ, вся похолодевшая от предчувствия, прошептала: "Что думаешь, Хаджимэ?" "Мне интересно... почему они не стали его есть", - ответил тот, и в этих словах прозвучала вся глубина непонимания перед лицом нарушенных законов природы. "Оставайтесь внутри", - добавил он, уже выходя в адское пекло пустыни. Наруто перевернул тело, и перед ним предстало лицо, искаженное невыразимой мукой. Кровь из носа, прерывистое дыхание - признаки не просто ранения, а какой-то внутренней катастрофы. Одежда странная, напоминающая вуаль - словно человек пытался спрятаться не только от солнца, но и от всего мира. "Ну, что с ним?" - спросил Хаджимэ, стоя над ними, как ангел смерти. Наруто, ощупывая пульс, вдруг понял весь ужас положения: "Его магия... она вышла из-под контроля. Яд в организме... давление..." Каждое слово давалось с трудом, будто он произносил приговор. "Значит, его магия потеряла контроль", - констатировал Хаджимэ, и в его глазах вспыхнуло понимание страшной истины. "Да. Она заперта внутри, давит... как кипящий котёл без клапана. Если ничего не сделать..." Наруто не договорил, но оба знали - взрыв внутренностей, мучительная смерть, после которой не останется даже подобия человека. И в этот момент, глядя на конвульсии несчастного, оба героя поняли: перед ними не просто пострадавший - это живое воплощение того, что происходит, когда внутренний ад прорывается наружу. Когда то, что должно защищать, становится палачом. Руки Наруто озарились призрачным салатовым светом - этот неестественный, почти мистический отблеск чакры, струящейся сквозь пальцы, как живая вода. Он водил ими над измученным телом, и под его ладонями плоть странника будто оживала - мышцы подрагивали в судорожных спазмах, выталкивая из себя черный, густой яд, капля за каплей сочащийся из пор. Хаджимэ, наблюдая эту сцену, вдруг ощутил странное сжатие в груди. Перед ним вдруг ожили те страшные дни в бездне, когда он сам, отравленный мясом чудовищ, метался в лихорадке, а Наруто так же терпеливо выводил из него скверну. Сколько раз эти самые руки спасали его от мутации, от превращения в нечто чудовищное? Воспоминания нахлынули волной - он снова чувствовал жгучую боль в каждой клетке, слышал собственный безумный крик: "Оставь меня! Превратись в монстра!" - и неизменный ответ: "Ни за что. Ты мой друг". Когда последние капли яда сошли, мужчина застонал, возвращаясь к сознанию. Его глаза, мутные от пережитого кошмара, бессмысленно блуждали по лицам склонившихся над ним спасителей. Наруто и Хаджимэ бережно подняли его и почти внесли в машину - этот металлический ковчег спасения посреди песчаного ада. Странник, придя в себя, озирался по сторонам с выражением мистического ужаса. "Это... божественные чертоги?" - прошептал он, и в его голосе звучала та наивная вера, с которой древние люди взирали на чудеса. Его дрожащие пальцы коснулись поданной Мю бутылки, и он вздрогнул: "Холодная...". В этом простом слове - целая гамма переживаний человека, слишком долго блуждавшего по раскаленному аду. "Мю, - мягко остановил Наруто девочку, - в пустыне холодная вода - не благодать, а испытание". В его словах звучала вековая мудрость кочевников, знающих, что истинное спасение от жажды - не ледяная влага, обжигающая воспаленное горло, а теплый чай, проникающий в самое нутро, утоляющий жажду на уровне души. "Чай?" - переспросила Мю, и в ее детском вопросе отразилась вся непостижимость этого мира, где спасение может прийти в самых неожиданных формах. А Наруто лишь улыбнулся - той особой улыбкой, за которой скрывалось знание всех превратностей судьбы и странных путей провидения. Руки Наруто, привыкшие к бою и крови, теперь совершали почти священнодействие — он извлек из пространственного кармана термос, словно священную реликвию, и пакет с чайными листьями, чей аромат обещал не просто утоление жажды, но мимолетное спасение от этого адского мира. Холодная вода, коснувшись дна термоса, казалась последней каплей надежды в этом выжженном краю. Листья, брошенные внутрь, закружились, как судьбы, подхваченные вихрем. Наруто закрыл крышку, и тут же его ладони озарились мягким свечением чакры — не боевой, не разрушительной, а той самой, что согревает, лечит, дает жизнь. Термос нагрелся, и по салону разлился аромат зелёного чая — не просто напитка, но напоминания о том, что где-то ещё есть покой, тишина, дома с тёплыми очагами. Каждый, кому Наруто налил чай, ощутил, как по телу разливается не только тепло, но и лёгкая испарина — будто сама пустыня на миг отступила, признав своё поражение перед этой маленькой человеческой церемонией. Биз, едва живой ещё несколько минут назад, теперь сидел, сжимая кружку дрожащими пальцами, и его голос, когда он заговорил, звучал как голос человека, вернувшегося с того света. — Сначала позвольте поблагодарить вас... Если бы я умер там, всё было бы кончено. Он назвал своё имя — Биз Фоувард Зенген — и имя отца, Рамзуя Фоуварда Зенгена, главы Элизан Анкаджи. И в тот же миг в воздухе повисло нечто большее, чем просто информация — судьба, сплетённая из нитей долга, катастрофы и отчаяния. — Анкаджи... Город, в котором родилась Мю... — пробормотала Юэ, и в её голосе прозвучала ностальгия, смешанная с тревогой. — Мама ждёт меня там! — воскликнула Мю, ещё слишком юная, чтобы понять весь ужас положения. Но Хаджимэ уже видел картину целиком. — Значит, в Анкаджи происходит что-то нехорошее. Биз съёжился, будто сама память о бедствии жгла его кожу. — Несколько дней назад... у людей начала подниматься температура. Вода стала ядовитой, пропитанной неконтролируемой магической энергией. Оазис заражён... Он говорил о святом камне, что может успокоить магию, о великом вулкане Bruen, где его можно добыть, о том, что все авантюристы города больны, что нет ни сил, ни воды, ни надежды... — Анкаджи на грани гибели, — прошептала Тио, и её веер замер, будто сама смерть прислушалась к её словам. — Вы... авантюристы золотого ранга... Я умоляю... помогите нам. Биз склонил голову, и в этом жесте была вся покорность человека, который уже простился с жизнью, но всё ещё цепляется за последний шанс. Наруто посмотрел на него, потом на Мю, потом на своих товарищей. — Хорошо. Мы поможем. — Но священный камень... вода... — заикаясь, пробормотал Биз. — Не беспокойся, — Наруто улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от старого мудреца, знающего цену и жизни, и смерти. — Я сам осмотрю больных. И воду... мы найдём. И в этот момент, среди раскалённых песков, под взглядом невидимых чудовищ, они все почувствовали — пустыня может быть безжалостной, но они — нет. Демоническая твердыня. Тьма. Густая, тяжёлая, как сама скорбь падших, обволакивала демонический замок Барланда. Фиолетовые молнии, словно ядовитые змеи, извивались в небе, озаряя на мгновение острые шпили дворца, лишь для того, чтобы в следующее мгновение погрузить их обратно во мрак. На балконе, возвышающемся над бездной, стоял он — Фрид. Низкорослый, но исполненный той демонической гордости, что делает даже самого ничтожного изверга властелином тьмы. Алые волосы, словно запекшаяся кровь, тёмная кожа, впитавшая в себя все грехи этого проклятого мира, и карие глаза, холодные, как лезвие кинжала, вонзённого в спину предателя. Он стоял неподвижно, не обращая внимания на грохот молний, будто сама пустота взирала через него на этот жалкий мир. И вот — шаги. Тяжёлые, торопливые. К нему приближался Михаель, высокий, стройный, с бледными, как лунный свет, волосами, одна прядь которых падала на голубой глаз, словно вуаль, скрывающая последние остатки сомнения. — Господин Фрид… Говорят, Каттлея погибла. Это правда? Голос его дрожал — не от страха, нет, но от той безумной надежды, что, может быть, это ложь, может быть, всё ещё можно исправить… Фрид медленно обернулся. — Михаель… это ты? — Не может быть, чтобы Каттлея умерла! С ней же было столько монстров! — в голосе Михаеля звучало отчаяние, последний крик души, не желающей принимать реальность. — Экспедиция на город Ур… тоже провалилась, — произнёс Фрид, и в его словах не было ни гнева, ни укора — лишь холодное осознание неизбежного. — Даже Ур?! — План был безупречен. Шестьдесят тысяч монстров должны были осквернить Богиню плодородия… но их уничтожили. — Кто-то… один? — Пятеро. Тишина. Михаель замер, словно поражённый молнией. — Рис… потерял руку. — Даже Рис?! — Михаель содрогнулся. Рис — один из сильнейших, тот, кто не знал поражений… — После Ура они отправились в лабиринт Оркуса… как раз тогда, когда Каттлея должна была встретиться с героем. — Значит… это они убили её. Фрид положил руку на плечо Михаеля. Тяжёлую, словно выкованную из самого мрака. — Враг опаснее, чем мы предполагали. Поэтому я отправляюсь к Великому вулкану. Я обрету новую силу… и стану сильнее. — Господин Фрид… — Всё ради нашего Повелителя. Ради Бога, в которого мы верим. Фрид сжал его плечо, и в этом жесте была не только решимость, но и нечто большее — предчувствие грядущей битвы, той самой, что определит судьбу всех. — Михаель… присмотри за дворцом. Скоро нам предстоит сражаться. Мы отомстим за Каттлею. А того, кто посмел встать на нашем пути… Глаза Фрида вспыхнули. — Мы уничтожим. У посторонних нет права жить в нашем мире. И где-то вдали, за стенами замка, вновь сверкнула молния, осветив на мгновение его лицо — лицо демона, готового на всё.